Глава 1

Мать разбудила его затемно, хотя идти было всего ничего.

— Ещё рано, — сказал Вонн в подушку.

— Рано, — согласилась она и тяжело вздохнула.

Потом загремела чем-то у очага. Вонн полежал ещё немного, понял, что уснуть уже не выйдет, и сел, свесив ноги. Пол был холодный.

На столе лежала рубаха — не та, в которой он ходил каждый день, а праздничная, с вышивкой по вороту. Надевал он её раза два в жизни. Мать сидела рядом и смотрела.

— Не мнись, — сказала она. — Просто надень.

Рубаха оказалась тесновата в плечах. За год он раздался больше, чем мать рассчитывала, когда шила.

— Подверни рукава, — сказала мать. — И не сутулься.

— Я не сутулюсь.

— Сутулишься.

Она встала, обошла его, потянула ткань на спине, отпустила. Постояла. Он ждал, что она скажет что-нибудь ещё. Но она только положила ладонь ему между лопаток и подтолкнула к двери.

За дверью было серо и сыро. Над крышами тянулся дым: печи топили во всех дворах, хотя лето ещё не кончилось.

По улице уже шли.

Вонн знал этот день с тех пор, как помнил себя. Раз в году семьи выводили детей, которым успело исполниться пятнадцать. Кто-то родился весной, кто-то прошлой осенью — ждали общего сбора. Маленьким его выносили смотреть на чужих старших братьев, потом он бегал в толпе с другими мальчишками, потом стоял в задних рядах и вытягивал шею. Теперь пришла его очередь.

Впереди плёлся Тамек, которого он знал с пелёнок. Мать не отпускала его плеча, будто боялась, что сбежит. Тамек был бледный. Вонн его окликнул, тот обернулся и попытался улыбнуться.

— Ты как?

— Нормально, — сказал Тамек, не дослушав, и отвернулся.

Вонн не понимал, чего он боится. Ну то есть понимал: в его роду за три поколения не было ни одного дара, и он всю неделю ходил с таким лицом, будто его завтра высекут. Но бояться-то нечего. Дар либо дадут, либо нет. Дадут — хорошо. Не дадут — будешь жить как жил, как живут почти все.

Сам он про «не дадут» не думал вовсе. Не потому, что был уверен, — просто мысль эта не задерживалась. Как не задерживалась мысль, что можно упасть с крыши, пока достаёшь застрявший мяч.

Дорога забирала в гору. Вонн шёл и смотрел на спины впереди: соседи, соседи, чужие с хуторов, снова соседи. Кто-то нёс на плечах мелкого, кому до пятнадцати было ещё лет десять. Пахло дымом и мокрой травой.

— Мам.

— Что?

— А если долго не показывает? Ну, кристалл.

— Значит, нечего показывать, — сказала мать.

— А если он ошибётся?

— Он не ошибается.

Она сказала это ровно, глядя перед собой, и Вонн понял, что спрашивать больше не надо.

Храм стоял на возвышении за околицей, и к нему уже стягивались со всех сторон. Вонн увидел телеги, которых тут никогда не бывало, и лошадей получше деревенских, и людей в такой одежде, какой он раньше не видел.

— Кто это? — спросил он.

— Из университетов, — сказала мать негромко. — Приезжают смотреть.

— На что?

— На вас.

Он оглянулся на них ещё раз. Трое мужчин и женщина стояли обособленно и о чём-то говорили между собой, не глядя по сторонам. У одного через плечо висела сумка с медными застёжками. Вонн подумал, что хотел бы такую.

Перед ступенями толпились. Здесь были все, кого он знал, и ещё столько же незнакомых. Говорили разом, но почему-то негромко.

Мать Тамека что-то торопливо шептала сыну, поправляя ему воротник в третий раз. Тамек стоял неподвижно, глядя поверх её головы.

Чуть в стороне стоял мужик из крайнего двора. Дочь его третий год жила в городе, при даре, а больше детей подходящих лет у него не было. Он всё равно пришёл — стоял рядом с соседями, говорил что-то их детям.

На него поглядывали. Не в глаза.

Вонн посмотрел на него и вспомнил, что тот второй год не ходит на работы. Платит и не ходит. Дочь присылает из города.

А его мать ходила на эти работы три дня из шести. Круглый год, сколько он себя помнил.

Вонн переступил с ноги на ногу. Внутри у него было щекотно, как на высоком берегу перед прыжком в реку: страшновато, но хочется скорее.

Он попробовал представить, что будет вечером. Как они пойдут обратно вниз по этой же дороге, и он ей расскажет — не сразу, а где-нибудь у моста, когда отойдут от чужих, — что теперь ей не надо будет надрываться. Что он теперь сам.

Что она ответит, придумать не получалось. Но получалось представить её лицо. Он дошёл уже до того, как она сядет на лавку у дома и будет сидеть в час — просто так, потому что можно.

— Заходят, — сказала мать, и картинка рассыпалась.

Внутри храма было прохладно и гулко. Пахло воском, сырой штукатуркой и мокрой шерстью от плащей. Зал он запомнил хуже, чем думал: бывал тут всего несколько раз и всегда в задних рядах, где видны только чужие спины.

Теперь его провели вперёд, к таким же, как он. Их собралось четырнадцать человек. Вонн оказался в первом ряду, перед самой каменной подставкой, на которой лежал кристалл.

Подставка была тёмная, а вокруг камня — блестящая, будто её годами выглаживали ладонями. Вонн подумал, сколько же тут перебывало людей.

Кристалл был с два кулака величиной, мутный, как речная галька. Ничего в нём не светилось. Вонн почему-то ждал, что будет светиться.

Он оглянулся, нашёл мать во втором ряду и на всякий случай ей кивнул. Она кивнула в ответ.

Люди из университетов встали у боковой стены, все четверо вместе. Женщина достала тетрадь.

Старейшину никто не объявлял. Он просто поднялся по трём ступеням, встал у подставки и стал ждать.

В зале один за другим замолкали, пока не осталось ни единого голоса.

— Начнём, — сказал он.