Глава 2

Первым пошёл мальчик с дальнего хутора, которого Вонн не знал. Он положил обе ладони на кристалл, как ему показали, и стоял так, наверное, вдох или два.

Внутри камня загорелось. Свечение доходило до последних рядов, но буквы читались только вблизи.

К подставке шагнул старейшина помладше — чтец. Наклонился, помолчал.

— Слабый, — сказал он громко, на весь зал.

Главный старейшина кивнул.

Мальчика отвели в сторону. Его мать, в тёмном платке, прижала руки к груди и заплакала, и это были хорошие слёзы, все понимали. Теперь его возьмут в любое ремесло — в кузню, в плотники, в гончары, — и везде ему будет легче, чем остальным.

Дальше пошло быстро.

Двое подряд ушли ни с чем: кристалл под их руками не показал ничего, и чтец только качал головой. Вонн смотрел, как они спускались обратно — один сразу, второй постоял, будто хотел попробовать ещё раз, — и ему было их жалко. Так бывает. Так у большинства.

Потом была девочка с их улицы, старше его на месяц.

— Посредственный, — прочитал чтец и добавил, помедлив: — С уклоном в лучника.

Отец её, стоявший у стены, вдруг сел на корточки и закрыл лицо руками. Загудели одобрительно, кто-то хлопнул его по спине. Посредственный — это уже служба. Это жалованье, обоз, паёк. Это дочь, которая не будет всю жизнь гнуть спину на чужом поле.

Вонн заметил, что люди из университетов на этот раз посмотрели. Недолго — но посмотрели, и женщина что-то отметила в тетради.

Потом вышел рыжий парень с нижнего конца улицы. Вонн знал его плохо: тот был из тех, кто дерётся с чужими на ярмарке и потом ходит гордый.

Свет в кристалле держался дольше обычного.

— Значительный! — прочитал чтец, и по залу прошло движение. — Копьё!

Заговорили все разом, не стесняясь.

Все четверо у боковой стены подались вперёд. Женщина повернулась к мужчине с медными застёжками и что-то сказала. Тот кивнул, но смотрел уже не на кристалл, а на самого парня — на плечи, на руки, на то, как он стоит. Кто-то из задних рядов протолкался ближе. Отец рыжего стоял с открытым ртом и, кажется, забыл, как его закрывать.

Значительный — это не про службу. Это про то, что человека увозят.

Вонн смотрел во все глаза. Так, значит, это и бывает: сначала слово, за ним назначение, а потом все начинают двигаться разом.

Рыжего отвели туда же, где уже стояли получившие дар, и он шёл, стараясь ступать ровно, и всё равно сбивался.

Следующим вышел Тамек. Он положил ладони так осторожно, будто кристалл мог укусить, и зажмурился. Ничего не произошло. Он открыл глаза, посмотрел на чтеца, потом на камень, потом опять на чтеца.

— Ничего, — сказал тот.

Тамек кивнул и пошёл вниз. На середине лестницы он споткнулся, но не упал. Вонн хотел поймать его взгляд, чтобы как-то показать — ну, что ничего, что и так живут, — но Тамек смотрел в пол и прошёл мимо.

— Вонн, — сказал старейшина.

Он поднялся по трём ступеням.

Вблизи кристалл оказался не мутным, а глубоким: внутри у него что-то было, какие-то слои, как в куске льда с вмёрзшими пузырьками. Вонн положил ладони, как все.

Камень был тёплый. Этого он тоже не ожидал.

Пусть получится, подумал он и зажмурился. Пусть получится. Мне не для себя.

Внутри кристалла загорелось.

Сначала он увидел свет на своих пальцах — они стали розовыми, как бывает, когда прикрываешь ладонью свечу. Потом свет пошёл вверх, и в глубине камня проступили буквы.

Он читал плохо, но это слово знал.

ПРИЗЫВАТЕЛЬ

Чтец прочёл и не сразу заговорил.

— Призыватель, — сказал он.

В зале кто-то охнул. За ним ещё кто-то. Стало шумно — и разом тихо, потому что старейшина поднял руку.

Женщина у стены перестала писать. Мужчина с медными застёжками сделал два шага вперёд и остановился.

Вонн стоял, не убирая ладоней, и у него горели уши.

Призыватель. Он даже не мечтал об этом — разве что лёжа на сеновале, как мечтают о невозможном. Призыватели держали разлом. Про них рассказывали в трактире, про них пели на ярмарках. В их посёлке такой был один, давно уехал, а дом до сих пор звали его именем.

Он поискал глазами мать. Она стояла во втором ряду, прижав пальцы ко рту, и смотрела не на него, а на кристалл.

Свет в камне не погас.

Под первым словом пробивалось второе — медленно, будто камень его выдавливал.

Чтец наклонился ниже. Прочёл. Помолчал.

— Обычный, — сказал он.

Главный старейшина кивнул.

Прошло, наверное, два удара сердца.

— Что ты сказал? — спросил главный старейшина.

Чтец не ответил. Он отодвинулся сам, ещё до того, как его отодвинули, — и старейшина наклонился к кристаллу так низко, что почти коснулся его лбом.

Так перечитывают, когда не верят глазам.

Вонн стоял между ними и смотрел на две строчки в камне.

ПРИЗЫВАТЕЛЬ

ОБЫЧНЫЙ

Он не понял.

То есть слово он понял, слово было простое. Он не понял, зачем оно там.

— Убери руки, — сказал старейшина.

Вонн убрал. Свет держался ещё немного и ушёл, унося с собой оба слова.

— Положи снова.

Он положил. Всё повторилось: свет, розовые пальцы, первое слово, пауза, второе.

Старейшина медленно выпрямился.

В зале молчали. Не так, как молчат, когда ждут, а как молчат, когда не знают, что делать с лицом.

Кто-то у дальней стены сказал вполголоса — не Вонну, а соседу, но в тишине это разнеслось:

— Как это — обычный?

Ему не ответили.

Вонн посмотрел на людей из университетов.

Мужчина с медными застёжками вернулся на своё место у стены. Женщина закрыла тетрадь.

Значит, всё-таки заметили. Вонну стало жарко.

— Иди к ним, — сказал старейшина и показал рукой на получивших дар.

Вонн спустился и пошёл туда.

Его не отвели, как отводили всех остальных, и место ему никто не показал. Он встал с краю сам.

Рыжий на него не посмотрел.

Сердце колотилось так, что слышно было в ушах.

Призыватель. Про него сказали — призыватель.

Второе слово он не понял и решил, что потом спросит. Наверное, тем, кому выпал дар, всё объясняют после.

Старейшина назвал следующее имя, потом ещё одно, но Вонн уже не следил за происходящим.

Он стоял с краю, среди тех, кого отобрали, и в голове у него билось одно.

Он пробуждённый.