Конец Хитаги

001

Дамы и господа, дорогие читатели, все вы, кто взял в руки эту книгу, ожидая, что рассказчиком будет Сэндзёгахара Хитаги, были обмануты. Урок, который вам следует из этого вынести, таков: всякое предложение, когда-либо написанное в книге, — фальшивка.

И это никоим образом не ограничивается романами.

Всякое слово, когда-либо записанное на бумаге, есть ложь.

Даже если на обложке книги крупно написано, что это нон-фикшн или документальный репортаж, — всё это ложь.

А чем, чёрт побери, ещё оно может быть?

Это всего лишь рекламная уловка — не ведитесь.

И вообще, меня поражает, насколько люди доверяют записанным словам — и подо «мной» имеется в виду Кайки Дэйсю, мошенник, хотя и это может оказаться неправдой.

И всё же нельзя сказать, что мне совершенно чужд этот до смешного человеческий порыв — верить в невероятное. В конце концов, именно на эксплуатации этого порыва я и зарабатываю себе на жизнь.

Люди хотят знать правду.

Или, скорее, хотят верить, что уже известная им информация и есть правда — а что там на самом деле истинно, вопрос второстепенный. Вот недавно сокрушительная «истина», дарованная нам теорией относительности Эйнштейна, согласно которой «материя, обладающая массой, не может превысить скорость света», с грохотом обрушилась у нас на глазах.

Было объявлено «фактом», что нейтрино — частица, о существовании которой большинство законопослушных граждан, вероятно, даже не подозревает, — движется на несколько нанометров в секунду быстрее скорости света, и этот шокирующий, ужасающий «факт» поверг людей в панику.

Но, если спросить меня, загадка как раз в том, почему эти люди вообще так свято верили в теорию Эйнштейна. Это бесконечно меня занимает — разумеется, не то чтобы я, невежественный и плохо образованный, хоть слово понимал в теории относительности, однако я полагаю, что большинство законопослушных граждан разбирается в ней не лучше, чем в нейтрино.

Так почему же они были настолько привязаны к «истинности» принципа о том, что «материя, обладающая массой, не может превысить скорость света»? Вероятно, потому что сомневаться в его истинности было куда сложнее.

Сомнение.

Изматывает.

Даже пустяковое подозрение о том, что «возможно, всё-таки существует материя, движущаяся быстрее света», со временем начинает терзать человека изнутри — а люди вообще плохо переносят стресс.

Суть не столько в том, чтобы не сомневаться, сколько в том, что люди «не хотят сомневаться» — им хочется верить, что окружающему миру, миру, в котором они живут, можно доверять, хочется чувствовать себя в безопасности.

Им нужна уверенность.

Поэтому они отвергают призраков сомнения — и верят.

По-идиотски, необъяснимо, но большинство людей предпочтёт поверить в абсолютную чушь, лишь бы не сталкиваться со своими сомнениями.

Для такого человека, как я, жить в подобном обществе — одно удовольствие. А может, дело и не в обществе, не в системе — может, дело просто в людях.

В самой человеческой природе.

Человеку свойственно верить людям, верить теориям — верить в призраков, верить в странности.

Как бы ни менялось общество, как бы ни менялся мир — люди не изменятся никогда.

Люди остаются людьми.

Человек остаётся человеком.

Они не изменятся — более того, они и не способны измениться.

Поэтому, дамы и господа, всем тем из вас, кто так легко поверил, будто эта история начнётся с монолога Сэндзёгахары Хитаги, я бы посоветовал как следует покопаться в собственной душе.

И я говорю это без малейшего стыда.

Если не хотите провести всю жизнь впустую — будьте скептичны. «Чтобы заработать деньги, нужно потратить деньги»? — и к этому тоже относитесь скептически.

Если хотите узнать правду — сперва вам придётся узнать ложь.

И неважно, если от этого пострадают ваше сердце и разум.

Разумеется, вам следует усомниться в существовании нейтрино, движущихся быстрее света, — и уж тем более вам стоит усомниться в том, действительно ли я вообще тот самый мошенник Кайки Дэйсю.

А может, я вообще Сэндзёгахара Хитаги, притворяющаяся Кайки Дэйсю — в конце концов, прецедент ведь уже был, не так ли? Одиннадцать столетий назад некий человек начал свой поэтический дневник словами: «Попробую-ка я посмотреть, сможет ли женщина написать один из тех дневников, которые, как говорят, пишут мужчины».

Хотя и это, почём знать, вполне может оказаться ложью.

Так что, если среди вас ещё остались терпеливые читатели, которые не захлопнули книгу в раздражении в тот самый миг, когда поняли, что их провели, — моё почтение. Вместо обычного вступления позвольте дать вам один совет.

Серьёзный совет.

Внимание.

Приготовьтесь.

В отличие от какого-нибудь малодушного и депрессивного повелителя бессмыслиц или хитрой переодевающейся ученицы средней школы (пусть они и лжецы с мошенниками ничуть не хуже меня), я вовсе не намерен соблюдать хотя бы минимальные правила честной игры, рассказывая эту историю.

Клянусь повествовать нечестно — как самый последний грязный Лжец.

Я буду лгать сколько душе угодно, буду выдумывать всё, что удобно выдумать, а ещё — без всякой нужды скрывать правду и искажать события.

Если для тех двоих ложь — всё равно что воздух, наполняющий их лёгкие, то тогда я — амфибия, что дышит через кожу.

Поэтому я советую вам, читая дальше, внимательно следить за тем, что здесь правда, а что ложь, — иначе говоря, сомневаться во всём, шарахаться каждой тени. Впрочем, спешу добавить, что к этому моменту вы, скорее всего, уже угодили в мою ловушку.

Итак.

Переплетая правду с вымыслом и ради забавы подмешивая туда щепотку полуправды, я сейчас поведаю вам историю любви Сэндзёгахары Хитаги и Арараги Коёми.

Меня никогда не интересовали школьные любовные шашни — даже когда я сам был школьником, — однако эти двое столько раз вставали у меня на пути, что будет вполне справедливо немного повеселиться за их счёт.

Городские легенды.

Уличные слухи.

Людские сплетни.

И злословие — всё это входит в сферу моей компетенции.

Это мой хлеб с маслом.

Доказательство того, что я — это я.

Честности я вам гарантировать не могу, зато могу гарантировать качество — и я надеюсь, что, добравшись до конца их истории, каждый из вас, читающих сейчас эту книгу, подумает: «Так им и надо».

От всего сердца.

Если у меня вообще есть сердце.

Если вообще существует это самое «я».

Что ж — начнём игру.

Начнём историю, которой суждено стать финальной — хотя, разумеется, и это может оказаться неправдой.

002

В тот день я отправился посетить один знаменитый храм в Киото, префектура Киото, Япония — впрочем, если станет известно, что я там был, это может повредить репутации святилища, так что раскрывать название я не стану. Отныне этот день следует считать годовщиной моего впутывания в любовные шуры-муры Арараги Коёми и Сэндзёгахары Хитаги, однако то, что я, человек рассеянный и безалаберный, помню точную дату, вовсе не означает, будто эта парочка так уж мне запомнилась.

Просто этот день — самый лёгкий для запоминания из всех трёхсот шестидесяти пяти дней в году.

Иначе говоря — первое января.

Новый год.

В храм я пришёл, чтобы встретить наступление нового года вместе с прочими верующими.

Ложь. Я не религиозный человек — более того, остаётся ещё вопрос, человек ли я вообще, — так что я не верю ни в богов, ни в будд этого мира и не испытываю ни малейшего желания находиться рядом с людьми, которые разбрасываются деньгами — той вещью, которую я ценю превыше всего, дороже собственной жизни, — словно никчёмным мусором.

Если быть человеком означает именно это — я, пожалуй, откажусь.

Я из тех типов, что когда-то одной-единственной аферой пустили по миру целую религиозную организацию, — холодный и бессердечный человек в холодном и безбожном мире.

Такой человек не станет совершать традиционный новогодний визит в храм, а даже если и станет — сомневаюсь, что какие-нибудь тамошние боги примут его подношение. Они бы просто отказались расписываться за получение — пожертвование само выпрыгнуло бы обратно из ящика для подаяний. Впрочем, проверять эту теорию даже ради шутки у меня нет ни малейшего желания.

Так почему же я по собственной воле оказался на территории храма в Новый год, среди кишащих толп верующих? Потому что я подрабатываю синтоистским священником, разумеется — ага, как же. Я в курсе, что в храмах часто есть временные вакансии мико[✱]Девушки, служительницы в синтоистских храмах., но вот священник — это, по-моему, всё-таки не та работа, которой занимаются на подработке. Хотя, если подумать, про мико я бы тоже так сказал.

На мой взгляд, это афера похлеще многих.

Не подумайте, я не осуждаю — скорее, мне просто хочется урвать свою долю. В конце концов, большинство посетителей приходит туда исключительно ради новогодней атмосферы.

Любой, кто готов поверить, будто обычная студентка — настоящая мико лишь потому, что на ней надет наряд мико, сам напрашивается на то, чтобы его облапошили.

На мой взгляд, верить — значит напрашиваться на обман.

И именно поэтому в тот Новый год я торчал в храме, занимаясь исключительно наблюдением за людьми — я пришёл туда, чтобы смотреть, как они без особого энтузиазма посещают храм и выбрасывают деньги, ту самую вещь, что дороже жизни, словно мусор, — мне хотелось изучить повадки подобных существ.

Законопослушных граждан.

Законопослушных граждан, боящихся сомневаться.

Каждый Новый год я посещаю какой-нибудь храм, чтобы напомнить себе: «Я никогда не стану таким, как они, — если я стану таким, как они, всему конец». И не обязательно именно в Новый год — даже посреди лета, если я падаю духом или впадаю в уныние после провалившегося дела, я отправляюсь в какой-нибудь храм и заново привожу себя в порядок.

Конечно, в Новый год храмы переполнены сильнее всего, однако даже летом всегда найдётся хотя бы один-другой посетитель, разбрасывающийся деньгами, словно фантиками от конфет.

Дураков всегда хватает.

Как и людей вообще.

И, наблюдая за ними, я снова напоминаю себе: «Я никогда не стану таким, как они, — если я стану таким, как они, всему конец».

Предупреждаю себя.

Одёргиваю себя.

Возможно, это звучит как убедительное объяснение, но, возможно, на самом деле я оказался там совсем по другой причине. Возможно, я и правда пришёл помолиться о здоровье в наступившем году — или о том, чтобы мне, наконец, подвернулась подходящая невеста.

На тему меня можно выстраивать бесконечные цепочки этих «возможно». Возможно.

Как бы там ни было, причина, по которой я находился в храме, не имеет никакого отношения к дальнейшей истории, так что совершенно неважно, зачем я туда пришёл. Важно лишь то, что в тот момент я находился в храме где-то в Киото.

Разумеется, Киото — вовсе не мой родной город. Я не просто заглянул в местное святилище неподалёку от дома. Если уж на то пошло, у меня вообще нет места, которое я мог бы назвать «родными краями». Можно, конечно, сказать: «Но ведь где-то же у тебя должна быть семейная регистрация», — однако я продал её ещё подростком.

Впрочем, «подростком» — это ложь, а «продал» — лишь полуправда, но факт остаётся фактом. Сейчас я человек без семейной регистрации — человек по имени Кайки Дэйсю несколько лет назад погиб в автокатастрофе. И я получил за это определённую долю страховых выплат — на совершенно законных основаниях.

Даже для выдумки звучит подозрительно, не так ли?

И всё же клянусь всем святым, что в настоящее время я — бродяга без постоянного места жительства. Возможно, не совсем уместно говорить такое на территории храма, но да ладно.

В этом смысле моя жизнь не слишком отличается от жизни моего закадычного приятеля Осино Мэмэ — если между нами и есть разница, то лишь в том, что он предпочитает ночевать в заброшенных зданиях, а я — в роскошных гостиницах.

Я не даю этому никакой моральной оценки — речь исключительно о предпочтениях, о вкусах, если угодно. Точно так же, как я скорее умру, чем стану спать под открытым небом, старина Осино терпеть не может роскошные отели, мобильные телефоны и грязные деньги.

Хотя, с другой стороны, в его кочевом образе жизни всё-таки есть элемент профессиональной полевой работы, тогда как мой образ жизни скорее напоминает бесконечное бегство, так что, если уж всё-таки выносить оценочные суждения, получается, что ценить следует именно его, а судить — как раз меня.

Как бы там ни было, в Киото я находился вовсе не потому, что я отсюда родом — в отличие от Кагэнуи, я не владею бегло этим бесконечно подозрительным кансайским диалектом и не разбираюсь в местных премудростях оммёдо, связанных с благоприятными направлениями и местами.

Единственная причина, по которой я всегда провожу Новый год в Киото, — потому что Новый год полагается проводить в Киото. Звучит подозрительно и даже как-то жалко, не думаете?

Но на самом деле это могло происходить вообще где угодно — знаменитый храм в Токио, знаменитый храм в Фукуоке, вообще без разницы.

Если вам хочется думать: «Он просто для удобства сказал “Киото”», — меня это совершенно не задевает. Хотите верить, что я провёл изысканный Новый год на Гавайях, — пожалуйста. Да хоть в зоне боевых действий — мне всё равно. Единственное, что совершенно точно является правдой, — это то, что меня абсолютно точно не было в том мирном идиллическом городке, въезд в который мне запрещён. Впрочем, даже в это можете не верить, если на то ваша воля.

По большому счёту, мне просто наплевать.

Это не имеет никакого значения.

Где именно я находился, что чувствовал и чем занимался — всё это никак не связано с тем, где началась эта история.

Где бы она ни началась, я всё равно оставался чужаком — и останусь чужаком, когда мы доберёмся до финала. До самого горького конца я так и останусь посторонним.

Важно лишь одно.

Когда именно.

Это был Новый год — вот единственное, что действительно важно. Причина, по которой именно Новый год из всех дней года оставляет самый яркий след и запоминается отчётливее всего, разумеется, в том, что это особенный день, — и это верно даже для такого человека, как я. Даже для такого старого хрыча, как я, у которого уже давно выветрились воспоминания о летних каникулах, зимних каникулах и весенних выходных. Для старшеклассников это, полагаю, ещё вернее — деньги в подарочных конвертах, поздравительные открытки и всё такое. Для них это, должно быть, действительно особенный день.

И именно в этот особенный день мне позвонили.

Позвонила старшеклассница.

— Алло, Кайки? Это я, Сэндзёгахара Хитаги.

Она произнесла своё имя так, словно обнажила меч.

Ни за что не подумаешь по одному только голосу, что она всё ещё учится в старшей школе.

— Есть человек, которого я хочу, чтобы ты обманул.

003

Есть такая поговорка: «В праздники работает только бездельник», — однако, хотя себя бездельником я не считаю и, напротив, полагаю себя человеком весьма трудолюбивым, ничего против работы на Новый год не имею. Лично я убеждён, что мошенник всегда должен пахать не разгибаясь.

Поскольку мошенничество — деяние сугубо преступное и совершенно непростительное в любом правовом государстве, соотношение затрат и прибыли у него, как правило, отвратительное — тебя преследуют, ненавидят, в общем, работа весьма дрянная. Иногда меня даже посещает мысль, что честным трудом можно было бы заработать куда больше, но в таком случае я бы и вполовину не так усердно работал, как сейчас.

на честной работе я бы зарабатывал куда лучше, но, занимайся я честным трудом, я бы и вполовину не работал так усердно, как сейчас.

Да и кто вообще станет по-настоящему надрываться, если у него есть гарантированное место в какой-нибудь крупной организации?

Впрочем, это не значит, будто я настолько нуждался в работе, что готов был бездумно хвататься за заказ от человека со скрытым номером, позвонившего мне в Новый год, словно машина, внезапно вылетевшая из-за угла.

Я вовсе не стоял на грани голодной смерти.

На тот момент у меня одновременно крутилось пять или шесть других афер — хотя, говоря «пять или шесть», я слегка преувеличиваю масштабы, но именно слегка. Я бы не назвал это полноценной ложью. Да и кто не приукрашивает цифры, когда речь заходит о работе?

Поэтому я переспросил:

— Что, простите?

«Что, простите?»

То есть я сделал вид, будто не расслышал, о чём меня попросил человек на другом конце линии. Нет, даже раньше — сделал вид, будто не услышал, как она назвала моё имя, ещё до того, как перешла к сути разговора.

— Не прикидывайся идиотом. Это ведь Кайки, верно?

В ответ на напористость старшеклассницы я сказал:

— Моё имя Судзуки. «Судзу» как «колокольчик», который висит на ошейнике, и «ки» как «дерево», которое в своём глазу не видят. Прошу прощения, но, боюсь, вы ошиблись номером. Сэндзёгахара? К сожалению, это имя мне незнакомо.

Я упрямо продолжал строить из себя дурака, но она на это вообще не повелась и просто сказала:

— Ладно, пусть будет Судзуки.

Чёрт побери, она просто подыграла.

— В таком случае я не буду Сэндзёгахарой. Можешь называть меня Сэнсёгахара.

Сэнсёгахара.

Что это вообще за имя? Вернее, где это вообще находится?

Насколько я помню, где-то на севере, в Тохоку — я однажды там был, когда проворачивал одну туристическую аферу. Неплохое местечко. Или нет, может, и не был. А может, и аферы никакой не было.

В любом случае её ответ выбил у меня почву из-под ног.

Я ослабил бдительность — и теперь вынужден выслушивать, что она скажет.

Хотя, если бы я действительно ненавидел работу в праздники, я мог бы просто выключить мобильный, разбить его, уничтожить SIM-карту и выбросить всё это под ноги толпе — или просто не отвечать на чёртов звонок. Но я ответил, так что, возможно, я изначально собирался взяться за дело.

Независимо от того, кем был клиент.

Я взял трубку, повинуясь какому-то предчувствию — или, по крайней мере, так я себя убеждал, изображая человека, который всё это время только и ждал её звонка.

— Судзуки, — сказала она.

«Она» — эта таинственная женщина по фамилии Сэнсёгахара, хотя по голосу она скорее казалась девушкой, чем женщиной. Впрочем, я о ней ничего не знал.

— Есть человек, которого я хочу, чтобы ты обманул. Я предпочла бы обсудить это лицом к лицу, так что где мы можем встретиться? Где ты сейчас находишься?

— Окинава, — ответил я, не раздумывая.

Сам не знаю почему.

— Сижу в кофейне в Нахе, наслаждаюсь своим завтраком в европейском стиле.

Ранее я говорил, что совершенно неважно, где, по вашему мнению, я нахожусь, но, допустим, я соврал — правда в том, что я был на Окинаве.

Окинава, гордость японского туристического бизнеса.

Это была ложь, конечно. Окинава — это единственное место в мире, где меня определённо не было.

Это была не просто ложь, а импровизированная ложь.

Возможно, я забыл упомянуть, но лгу я с поразительной частотой.

Профессиональная деформация — или, может быть, правильнее назвать это профессиональным пороком. Я лгу в ответ на вопросы как минимум в пятидесяти процентах случаев.

Для бейсболиста это был бы отличный средний показатель, но для мошенника, пожалуй, это уже многовато.

Но давайте допустим, что в этот раз дело было не в деформации и не в пороке — допустим, это была стратегическая ложь.

Небольшой спектакль, который я разыграл перед этой Сэнсёгахарой.

Если сказать «Окинава», даже самая страшная женщина на другом конце линии может отступить, особенно если у неё вдруг есть новый возлюбленный и новая жизнь, которую она якобы начала с чистого листа.

Как ни странно, чаще всего человека останавливает вовсе не страх, а простое ощущение, что затея выглядит слишком хлопотной.

Сломаться, давай же, сломайся!

Однако на этот раз мои расчёты, увы, оказались неверны, и Сэндзёгахара — то есть Сэнсёгахара — без колебаний ответила:

— Поняла. Окинава. Выезжаю немедленно. Я уже обуваюсь. Позвоню, когда приземлюсь.

Она, по-видимому, была готова отправиться на Окинаву так, будто это всего лишь прогулка до соседнего парка.

Мне в голову вдруг закралась мысль, не оказалась ли она где-то поблизости, в районе Нахи, на семейной поездке по случаю праздников, но, зная текущее финансовое положение её семьи, я не думал, что у них есть на это средства — и всё же.

И всё же она ни на секунду не задумалась, соглашаясь лететь на Окинаву, что, парадоксальным образом, лишь показало мне, насколько отчаянным было её положение.

Хотя, разумеется, я понятия не имел, кто она и где она вообще находится.

Дочь той семьи, которую я когда-то обчистил, денег, конечно, не имела, но, допустим, эта Сэнсёгахара — какой-нибудь ребёнок из нуворишей с квартиркой на Окинаве.

— Только держи телефон включённым. Если я не смогу дозвониться, даже если ты просто будешь вне зоны действия сети, я тебя убью.

Сказав несколько дружелюбных слов на прощание, она повесила трубку.

Я могу лишь выразить благодарность тому, что её звонок каким-то чудом всё-таки пробился на мой мобильный среди десятков тысяч людей, заполнивших территорию храма в новогодний праздник.

Этот мир держится на чудесах.

Незначительных чудесах, по большей части.

Строго говоря, я почти уверен, что перед тем, как повесить трубку, Сэнсёгахара помимо угрозы сказала что-то ещё.

Что-то.

И если я правильно расслышал, это невнятное «что-то» звучало как: «Спасибо. Я у тебя в долгу».

Я у тебя в долгу.

Я.

У тебя в долгу.

Для этой юной леди произнести подобные слова в адрес меня — человека, которого она, вероятно, ненавидела больше всего на свете… В это было трудно поверить. Впрочем, оставляя в стороне вопрос о том, что вообще представляет собой эта «юная леди», было очевидно, что она находилась в безвыходном положении.

Как бы то ни было.

Из-за собственной глупой лжи мне в итоге пришлось срочно мчаться на Окинаву.

004

Тем не менее мои транспортные расходы ограничились всего лишь платой за автобус до аэропорта (хотя, отдельно отмечу, к стоимости автобусного билета тоже не стоит относиться легкомысленно) — всё потому, что я являюсь гордым обладателем Premium Pass от All Nippon Airways.

После первоначального взноса в три миллиона иен этот Premium Pass — а именно, если быть точным, Premium Pass 300 — позволяет в течение одного года, с начала октября до конца сентября, воспользоваться внутренними авиарейсами до трёхсот раз, причём владелец может в любое время забронировать любое место на любом внутреннем рейсе. Или, если выразиться проще и без всей этой напыщенности, — это что-то вроде купонной книжки на стероидах.

То есть каждый билет в итоге обойдётся примерно в десять тысяч иен — даже перелёт с Хоккайдо на Окинаву, что делает карту невероятно выгодной. Хотя, с другой стороны, прямых рейсов с Хоккайдо на Окинаву всё равно нет, так что пришлось бы лететь с пересадкой и, соответственно, использовать карту дважды.

Да и в году всего триста шестьдесят пять дней, так что я слабо представляю, как вообще можно умудриться совершить триста перелётов за столь короткий срок. Реально ли вести образ жизни, при котором ты почти каждый день находишься в самолёте? Даже такой бродяга, как я, вряд ли сумел бы выжать из этой карты максимум.

Так что подсчёт, будто каждый перелёт обходится в десять тысяч иен, на деле не слишком осмыслен — но даже если использовать карту всего сотню раз, вложения всё равно прекрасным образом окупятся, так что своей покупкой я чрезвычайно доволен.

Мне вообще нравится что-нибудь покупать, а особенно — роскошные, стильные и при этом лаконичные вещи, так что от приобретения этого Premium Pass я испытываю искреннее удовлетворение — он соответствует всем моим требованиям.

К слову, таких карт тоже выпускается всего триста в год. Когда я думаю о том, что где-то существуют ещё двести девяносто девять человек со вкусами, похожими на мои, я не могу отрицать, что испытываю небольшой трепет. Впрочем, скорее всего, подавляющее большинство этих двухсот девяноста девяти — элитные бизнесмены, которые презирали бы такого мошенника, как я, всей душой, так что лучше особо об этом не задумываться.

Чем дальше размышляешь, тем сомнительнее всё это выглядит.

Как бы там ни было, мой статус не позволяет мне иметь кредитную карту, да и наличных при себе почти не было (под конец года я основательно потратился, а в Новый год большинство банкоматов не работает), однако благодаря этому проездному слетать на Окинаву не составляло особой проблемы. При условии наличия свободных мест.

К счастью, мест хватало.

Вылет из международного аэропорта Кансай, прибытие в аэропорт Наха — возможно, маршрут был именно таким, а возможно, и нет, но это неважно. В любом случае — вылет из ближайшего аэропорта, прибытие в Наху.

Несмотря на праздники, похоже, желающих внезапно сорваться в Окинаву прямо в Новый год оказалось не так уж много. Вопрос был лишь в том, успею ли я добраться туда раньше Сэндзёгахары — то есть Сэнсёгахары, — но тут мне оставалось только доверить свою судьбу небесам.

Тем самым небесам, по которым я летел…

Она сказала: «Держи телефон включённым», — но в самолёте мне всё равно пришлось его отключить — даже я соблюдаю это правило.

Хотя, кажется, недавно его пересмотрели.

Некогда существовало жёсткое требование, предписывающее во время нахождения внутри самолёта выключать не только мобильные телефоны, но вообще любые устройства, испускающие радиоволны (плееры, ноутбуки, портативные приставки). Теперь же выключать их нужно только после закрытия дверей самолёта (то есть до этого момента разговаривать по телефону вполне можно), а после посадки, когда двери открываются, то есть ещё до выхода из самолёта, устройства уже разрешается включать снова.

Правило изменили потому, что, пока самолёт не движется, помехи уже не могут повлиять на приборы? Я не слишком хорошо разбираюсь в технической стороне вопроса, но звучит вполне логично.

Честно говоря, мне вообще с трудом верится, что радиоволны от мобильного телефона способны хоть как-то повлиять на приборы самолёта (по крайней мере, в такой степени, чтобы это стало проблемой), но сейчас речь не об этом.

Я лишь хочу сказать, что подобные правила меняются довольно часто, а мы этого даже не замечаем.

Недавно в правила дорожного движения внесли поправки, и теперь езда на велосипеде по тротуару технически уже не считается нарушением, но сомневаюсь, что даже помешанный на велосипедах Арараги Коёми об этом знает.

Он продолжает крутить педали в блаженном неведении.

Впрочем, в эпоху, когда даже теория относительности оказалась опровергнута, человеческие законы тем более обречены меняться — хотя радости в этом, конечно, мало.

Но раз уж зашла речь о произвольных правилах, несмотря на необходимость выключать всевозможные электронные устройства, пользоваться переносными кассетными или CD-плеерами во время взлёта и посадки, оказывается, вполне разрешается.

Видимо, они не считаются электронными устройствами.

Не то чтобы я до сих пор пользовался «Волкменом», так что мне, в общем-то, всё равно, но искать подобные «исключения из правил» — часть моей работы.

Так что запомните.

Никогда не переставайте думать.

Сомневаться.

Соблюдать правила — не значит верить в них.

Думайте, думайте, думайте.

В каком-то смысле можно сказать, что салон самолёта идеально подходит для размышлений — когда ремень пристёгнут, из всех занятий только и остаётся что размышлять.

И, разумеется, в тот момент мне следовало размышлять вовсе не о пользе электронных устройств на борту самолёта, а, естественно, о работе, за которую я собирался взяться.

Хотя вовсе не обязательно, что собирался.

Я ещё мог отказаться.

До этого момента я согласился лишь выслушать, что она хочет сказать, — да и это решение можно было без труда отменить. Принял решение — передумал. Прямо из аэропорта Наха я вполне мог улететь куда-нибудь ещё.

Но, как бы там ни было, свою жизнь я ценю — не больше всего на свете, тут она занимает уверенное второе место после денег, однако это не значит, что она мне не дорога, — так что нарушать обещание перед лицом угроз Сэндзёгахары — то есть, Сэнсёгахары — было бы не слишком разумно. Особенно учитывая, что, если я так поступлю, она и правда вполне способна меня «убить»… Но, в общем, суть в том, что я испытываю сомнения даже в отношении собственных решений.

Как бы там ни было, эта работа от Сэнсёгахары.

Неизвестная работа от неизвестной женщины.

Будет ли она вообще прибыльной?

Неважно, Сэндзёгахара её фамилия или Сэнсёгахара, в чём я был уверен наверняка, так это в том, что она была двенадцатиклассницей — а поверить, что у такой девчонки водятся серьёзные деньги, было трудно.

Времена меняются, конечно. Возможно, сейчас уже существуют старшеклассницы, управляющие собственными компаниями с миллиардными активами, но такой человек не стал бы нанимать сомнительного типа вроде меня — и уж тем более для аферы.

Для обмана.

«Есть человек, которого я хочу, чтобы ты обманул».

Что это вообще должно было значить?

Возможно, что ничего. Возможно, она сказала это просто потому, что знала — такая фраза меня заинтересует. Не просто бессмысленные слова, а обман сам по себе. Нельзя было исключать и того, что по прибытии в Окинаву меня встретит отряд полиции или уличная банда, которую она на меня натравила.

Хм-м-м.

Если подумать, это даже казалось весьма вероятным.

Но я профессионал. Меня не пугает перспектива угодить в ловушку, словно крыса. Для меня это даже не считается серьёзной переделкой. Максимум — небольшая разминка.

Иногда всем нужен небольшой выброс адреналина.

А если выяснится, что она стала настолько предсказуемой, тогда я, наконец, смогу перестать оглядываться через плечо и прожить остаток жизни без параноидального страха, что однажды она появится и зарежет меня.

Так что куда неприятнее была вероятность того, что её слова действительно что-то значили — что фраза «есть человек, которого я хочу, чтобы ты обманул» действительно имела смысл.

Что у неё и правда есть для меня настоящая работа.

Вот это уже вполне могло оказаться серьёзной проблемой.

Тем, чего действительно стоило опасаться.

По крайней мере, это уже точно не тянуло на «небольшую разминку».

Я натренировал себя так, чтобы эмоции не отражались у меня на лице, но это не значит, что я способен полностью их контролировать.

Я чувствую страх, как и все остальные.

Мне бывает страшно, я испытываю тревогу.

Когда перестаёшь чувствовать подобное, всё кончено — впрочем, мне доводилось слышать и другое мнение, будто всё кончено уже в тот момент, когда становишься мошенником, но я предпочитаю делать вид, что это не так.

Однако точно так же, как я способен испытывать страх, я способен испытывать и интерес. Поэтому, подстёгиваемый любопытством, я решил продолжить свои размышления.

Продвинуть их дальше.

Не отступая перед страхом, я собирался идти вперёд.

Кого вообще эта неизвестная юная леди могла захотеть обмануть? Как человек, который сам когда-то стал жертвой аферы и пережил из-за этого столь тяжёлое время, может захотеть навязать ту же участь кому-то другому?

Любопытно.

Я просто не мог не заинтересоваться.

Меня самого никогда не обманывали, так что наверняка сказать не могу, но, судя по тому, что мне доводилось слышать, куда чаще жертвы так и остаются жертвами, а не превращаются сами в преступников.

Думаю, это связано с тем, как человек, однажды попавшийся на удочку, затем становится жертвой всё новых и новых афер.

Та девушка — понятия не имею, кто она такая, но, как бы там ни было, та девушка — хотела сделать меня своим сообщником. Что само по себе было почти немыслимо — и именно поэтому я испытывал одно лишь беспокойство.

Иначе говоря, у меня было дурное предчувствие.

Очень дурное предчувствие.

Отвратительное предчувствие.

Ничем хорошим это закончиться не могло.

Кто-то, возможно, скажет, что ничего хорошего не может выйти вообще ни из одной аферы… но это предчувствие выходило далеко за рамки подобных вещей.

На том рейсе мне досталось место премиум-класса, так что весь алкоголь был бесплатным, но я решил воздержаться. Я не знал, что именно приготовила мне Сэндзёгахара — нет, Сэнсёгахара, — и потому должен был сохранять ясность ума.

005

Мы приземлились в аэропорту Наха, и стоило дверям самолёта открыться, как у меня тут же зазвонил телефон — словно она всё это время следила за часами, наблюдала за мной, словно ястреб, и караулила, словно сторожевой пёс.

Людей, знавших мой номер телефона, было немного — и у Сэнсёгахары не было причин его знать, даже если она и была Сэндзёгахарой.

В конце концов, она собственноручно уничтожила тот номер, который знала — ну, строго говоря, уничтожила она сам телефон, а номер можно было и перенести на другой аппарат, но, решив, что продолжать пользоваться номером, известным ей, слишком опасно, я сразу же его сменил.

…Хотя, пожалуй, эта юная леди действительно могла раздобыть мои контакты, если бы захотела. Кем бы она ни была — да и вообще, кем бы ни были вы, — при некотором старании можно добыть довольно много информации.

Конечно, у вас не получится узнать всё — как у одной моей сэмпай.

Но вы можете узнать многое.

Было бы желание — которого большинству людей недостаёт.

Люди ленивы.

А быть ленивым — хуже, чем быть глупым.

Забудьте такое выражение, как «умирать со скуки» — убивает людей вовсе не скука, а апатия.

— Кайки? Я уже здесь.

— Какой ещё Кайки? Моё имя Судзуки, госпожа Сэнсёгахара.

— Хватит ломать комедию. Пожалуйста, перестань вести себя как ребёнок. Где мы встречаемся? — спросила Сэнсёгахара, совершенно не обращая внимания на моё притворное непонимание, словно хотела сказать: «Игры кончились».

— Госпожа Сэнсёгахара, — продолжил я своё представление, своё детское поведение — в каком-то смысле ложь.

Иначе говоря, по привычке — дурной привычке.

— Вообще-то я приехал в аэропорт, чтобы встретить вас, — сказал я.

— Вот как.

— Раз уж мой клиент проделал весь этот путь сюда, это меньшее, что я мог сделать… Давайте встретимся в холле.

— Надо же. Какая заботливость. Взял курс на клиентоориентированность, да? Просто умора.

Даже не имея видеосвязи, я мог предельно чётко представить её абсолютно лишённое улыбки выражение лица.

Ни намёка на тот самый «новый лист», с которого она якобы начала свою жизнь.

За два года она ни капли не поменялась.

И чем, чёрт побери, занимается Арараги Коёми? — не то чтобы я вообще имел хоть малейшее представление, кто такой этот Арараги Коёми, но всё же, чем этот идиот занимается?

О чём он вообще думает, оставляя такую опасную женщину без присмотра?

Впрочем, возможно, произошло нечто, из-за чего исправившаяся Сэндзёгахара снова вернулась к своим базовым настройкам — и именно об этом она хотела поговорить со мной?

Если бы. Если бы…

— А я-то была уверена, что ты сам прилетел на Окинаву откуда-то из другой части Японии. Что ты тоже только что прибыл в аэропорт.

Её слова лишь усилили впечатление, что она действительно следила за мной — информация из разряда «не то чтобы можно узнать всё»…

За столь короткое время она никак не могла получить доступ к клиентской базе ANA.

Так что, скорее всего, это была попытка ткнуть пальцем в небо или дешёвый выпад. Поэтому я спокойно ответил:

— Понятия не имею, о чём вы говорите. Я только что приехал в аэропорт на монорельсе Нахи, если вы об этом.

Лгать для меня бесконечно проще, чем говорить правду — большую часть времени мой рот изрекает ложь в автоматическом режиме.

Почти как автоматическое письмо. Если рассматривать это как феномен, то он имеет вполне природное происхождение.

Я достаточно хорошо знаю Осино, профессионала по части чтения людей, и Гаэн, так что оттого, что на меня смотрят или наблюдают за мной, я совершенно не нервничаю.

Смотрите сколько угодно.

Я просто превращу всё, что вы обо мне узнаете, в ложь — потому что придерживаюсь любимой теории, согласно которой так называемая «истина» с лёгкостью подменяется ложью.

Любимая теория? С каких это пор у меня появились любимчики?

— Конечно, как скажешь. Однако «холл» — это слишком расплывчато. Может, встретимся в какой-нибудь кофейне? В аэропорту ведь наверняка есть хотя бы одна.

— Разумеется, — ответил я без малейшего снисхождения, с предельной учтивостью. Впрочем, сохранить этот тон при личной встрече с Сэнсёгахарой будет непросто. — Прошу вас, выберите любое заведение, которое вам понравится, закажите себе чашку кофе и подождите меня там. Я сам вас найду.

— …Мне отправить тебе сообщением название места, которое я выберу?

— Нет-нет. Я не могу позволить своему клиенту утруждать себя подобным. Я сам обойду кофейни аэропорта и представлюсь вам, так что, госпожа Сэнсёгахара, буду чрезвычайно рад, если вы спокойно выпьете кофе или чашечку хорошего изысканного чая в ожидании меня.

— Но мы ведь никогда раньше не встречались, — возразила она. Не знаю, подыгрывала ли она мне или просто устала от моего поведения, но, похоже, она снова включилась в игру. — Может, условимся о каком-нибудь опознавательном знаке?

— Прекрасная идея. Тогда, пожалуйста, держите свой «айфон» в правой руке.

— …Сейчас у каждого встречного есть «айфон». Это вообще не поможет.

— У остальных просто старые модели.

Шутка, дурацкая шутка. Хотя, по крайней мере, не зловещая.

Если я не выйду из самолёта в самое ближайшее время, вокруг меня начнут уборку, так что момент для подобных шуток был совершенно неподходящий, но именно в такие моменты я их и отпускаю.

Осино постоянно отчитывал меня за это ещё в школьные годы.

Да-да, тот самый Осино, последний человек на свете, который вообще имеет право меня поучать. Но если уж даже ему пришлось сделать замечание, значит, у меня нет выбора, кроме как признать проблему, как бы это ни раздражало.

Мне казалось, что я уже стал взрослым, но, если я поддерживаю разговор со старшеклассницей на одном уровне, выходит, от мальчишества я ещё не избавился.

— У меня вообще не «айфон», — поправила меня госпожа Сэнсёгахара. — У меня дома даже компьютера нет, так что я бы всё равно не смогла им пользоваться.

— Надо же, вот как?

— Я в очках. Это и будет опознавательным знаком.

С этими словами она повесила трубку.

Разве людей в очках не больше, чем людей с «айфоном»? Постойте, а она вообще носила очки?

Неужели за это время у неё испортилось зрение из-за подготовки к экзаменам?

Хотя, насколько я понимаю, зрение в значительной степени определяется генетикой. Как ни называй это «работой на износ», от одной только учёбы зрение особо хуже не станет — да и вообще, вряд ли она сейчас корпела над вступительными экзаменами.

Я сам когда-то прошёл через них исключительно за счёт хитрости, но даже подобная хитрость не произвела бы на Сэндзёгахару впечатления. Речь ведь о женщине, которая однажды — то ли всерьёз, то ли в шутку — утверждала, что учёба понижает боевой настрой, а вместе с ним и оценки. Мол, чем больше бездельничаешь, тем выше баллы. Даже если это была шутка, а мои сведения о её успеваемости устарели уже на два года, если она продолжала двигаться по той же траектории, что и тогда, то могла бы поступить практически в любой университет вообще без подготовки.

В таком случае, возможно, история с очками была своего рода шуткой. Она тоже относилась к тому типу людей, которые тем охотнее отпускают идиотские шуточки, чем более безнадёжной и неподходящей для юмора становится ситуация.

Что ж, возможно, это прозвучит чересчур самодовольно, но такой она стала благодаря мне… Моя личность оказалась слишком сильным ядом для десятиклассницы.

Как бы там ни было, я убрал телефон в карман и вышел из самолёта — багажа при себе у меня не было. Я принципиально никогда не ношу с собой никакого багажа.

Всё моё имущество — это я сам.

Я не люблю носить с собой вещи, которые нельзя убрать в карман.

Конечно, иногда работа требует иного, но в таких случаях я по завершении дела незамедлительно избавляюсь от всех материалов, которые приобрёл по необходимости.

Однажды Осино заметил, что мой образ жизни слегка чрезмерен, или что-то в этом духе, но опять же, кто бы говорил.

Серьёзно.

С лёгким налётом ностальгии в настроении я вспомнил студенческие годы и сошёл с трапа — спустился с небес на землю. Впрочем, часть про ностальгию — это, разумеется, чистая ложь.

006

Я немного побродил по аэропорту — и у меня не заняло много времени найти клиента. Не то чтобы я впервые оказался в Окинаве, да и кофейни аэропорта Наха я знал довольно неплохо, однако лёгкость задачи объяснялась скорее тем, что «очки» Сэнсёгахары в итоге действительно оказались чрезвычайно эффективным «опознавательным знаком».

Лучшего и придумать было нельзя.

Я узнал её сразу же, даже не заходя в кафе.

Мгновенная стопроцентная идентификация — потому что под «очками» подразумевались, как оказалось, бутафорские очки с носом.

И приклеенными усами.

Что может быть заметнее старшеклассницы в школьной форме и очках Граучо Маркса[✱]Граучо Маркс — американский актёр и комик, чей образ (очки, большой нос, усы и пышные брови) послужили прототипом для тех самых комичных очков. в кафе? Да какое там «заметнее» — это выглядело просто нелепо. Даже меня это застало врасплох.

Подобные вещи в аэропортовых магазинчиках не продаются, так что она явно приготовила их заранее, ещё до того, как у нас вообще зашла речь про опознавательные знаки и всё прочее… Нет, серьёзно, чёрт побери, ну что за идиотка!

Но в то же время, снимаю шляпу…

Меня охватило чувство поражения.

Я почувствовал себя побитой собакой.

Критерии победы и поражения в подобных состязаниях чрезвычайно тонки и деликатны, так что объяснить это непросто, но если говорить коротко — проигрываешь в тот самый момент, когда сам решаешь, что проиграл.

Сэндзёгахара она или Сэнсёгахара, но, обнаружив её, я совершенно расхотел заходить в кафе.

Если бы я вошёл и сел напротив неё в таком настроении, я бы сразу утратил инициативу. Весь разговор пошёл бы по её сценарию — а это не тот способ вести дела, который мне нравится.

Скорее, тот, который я ненавижу.

Я тихо отошёл в сторону от кафе и направился к сувенирному магазину аэропорта, чтобы приобрести два надёжных столпа окинавской торговли: солнцезащитные очки и гавайскую рубашку.

Для меня до сих пор загадка, почему на Окинаве продают гавайские рубашки… Впрочем, говорят, что их классический дизайн изначально был основан на японских кимоно, так что, если считать это обратным импортом, всё уже не кажется таким странным.

В кабинке туалета я снял пиджак и рубашку, натянул гавайку и солнцезащитные очки, после чего посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на меня глядел какой-то жизнерадостный тип — кто ты вообще такой, чёрт побери? Ему бы ещё укулеле для завершённости образа — но стремиться к идеалу, вообще говоря, не продуктивно. Если не оставить немного люфта, немного свободы движения, потом не сможешь среагировать в действительно важный момент — как с рулём автомобиля.

Убедившись, что в карманах ничего не осталось, я выбросил пиджак, рубашку и галстук в мусорный бак возле туалета и снова направился в кафе, где меня ждала клиентка.

С предельно невозмутимым выражением лица, идеально подходившим к моему новому облику, я подошёл прямо к столику и уселся напротив неё.

— Пф-ф-ф! — женщина в очках с носом выплюнула апельсиновый сок, который пила.

То, что она пила именно апельсиновый сок, а не кофе или чай, как я ей рекомендовал, возможно, было своего рода демонстративным жестом с её стороны.

Но что бы это ни был за напиток, после этой сцены она оказалась у меня в руках.

Ке-хе-хе.

Я победил.

Победил мой интеллект.

Мысленно я победно вскинул кулак — хотя, разумеется, моё лицо не дрогнуло ни на секунду.

Я спокойно устроился на месте, словно всё происходящее было совершенно нормально, и сказал подошедшей официантке с полотенцем:

— Горячий кофе. И ещё один стакан апельсинового сока для юной леди.

Мужчина в гавайской рубашке и солнечных очках в аэропорту Окинавы, видимо, зрелище совершенно заурядное, потому что официантка просто приняла заказ и ушла. Впрочем, уходя, она всё же бросила слегка подозрительный взгляд на сидящую напротив меня старшеклассницу, которая, казалось, задыхалась от смеха, держась за живот.

— Г-где… — наконец сумев выдавить из себя слова, произнесла девушка в очках Граучо между короткими вдохами, — где тот похоронный костюм, из которого ты не вылезаешь…? Неужели даже такого человека, как ты, Окинава делает… ну… жизнерадостным?

— Это не похоронный костюм. Не каждый чёрный костюм предназначен для похорон.

Как я и ожидал, вся моя учтивость исчезла в тот же момент, как мы оказались лицом к лицу.

Часть меня хотела ещё немного продолжить спектакль, но, когда я ловлю себя на подобном настроении, я сознательно ставлю этому конец.

Я упрямец и прирождённый лжец.

Я придерживаюсь принципов, обманывая даже самого себя.

— И вообще, иногда я ношу гавайские рубашки. Почему бы и нет?

— Ага, конечно. Только брюки у тебя всё те же… и туфли кожаные. Весь образ портят. Смех да и только…

Хмф.

Она определённо смеялась надо мной, а не вместе со мной.

Это меня раздражало.

Неужели я настолько мелочен?

— А ты, смотрю, отрезала свою роскошную гриву? Вот уж неожиданность. Тебе идёт.

Какой бы мелочной ни была моя натура, комментировать очки я не стал. Иначе говоря, демонстративно их проигнорировал и вместо этого перевёл разговор на её волосы, которые она без всяких колебаний коротко остригла.

Хотя на самом деле это вовсе не стало для меня неожиданностью — прошлым летом Арараги Коёми показывал мне её фотографию с короткими волосами. Впрочем, сейчас они, кажется, были немного длиннее, чем на том снимке — наверное.

— …

Она вытерла салфеткой апельсиновый сок, который расплескала по столу, после чего повернулась ко мне — и я, наконец, снова столкнулся с её фирменной железной маской, которую весь этот маскарадный аксессуар лишь незначительно ослаблял.

Похоже, момент снять его она упустила.

— Давно не виделись, Сэнсёгахара.

— Ага, Судзуки.

Наша встреча спустя полгода — кажется, прошло именно столько времени.

Хотя я могу и ошибаться. Мне плевать.

Я вновь встретился с женщиной, которую рассчитывал больше никогда не увидеть и которая, как мне казалось, убила бы меня на месте, попадись я ей на глаза — с дочерью семьи, которую я когда-то обманул.

Сэндзёгахарой Хитаги.

007

— Никогда бы не подумал, что услышу тебя вот так. Так что случилось? Что-то произошло?

— Есть человек, которого я хочу, чтобы ты обманул.

Моя клиентка, Сэндзёгахара Хитаги, — теперь я, наконец, могу перестать называть её Сэнсёгахарой, — ученица выпускного класса, кажется, старшей школы Наоэцу, повторила те же слова, что и ранее по телефону. Словно могла изложить свою просьбу только дословно, как если бы она читала по бумажке.

Судя по её поведению, возможно, я всё-таки ослышался тогда, когда мне показалось, будто она сказала: «Я у тебя в долгу». Может, это было всего лишь принятие желаемого за действительное.

Но, опять же, мне плевать.

Даже не уверен, существует ли вообще что-то, на что мне не было бы плевать.

Я бы совершенно не удивился, если бы те невнятно пробормотанные слова оказались просто приманкой, чтобы вытащить меня сюда, — но, по правде говоря, теперь, когда меня уже выманили в Окинаву и я сидел, слушая её предложение, мне стало ещё более плевать на детали того звонка. Это уже было древней историей.

А история никогда не была моим любимым предметом.

Мне было совершенно безразлично, кем была сидящая напротив меня женщина: была ли она той, кого я когда-то давно обманул, случайная туристка или дочь моего величайшего благодетеля. Мне было в равной степени всё равно.

— Есть человек, которого я хочу, чтобы ты обманул, — повторила она снова те же слова. Уже не столько мне, сколько будто пытаясь убедить саму себя. Лично меня это начинало утомлять. — Не знаю, справишься ли ты.

— Спасибо за такую веру в мои силы. На свете нет ни единого человека, которого я не смог бы обмануть…

Я намеренно говорил высокомерно, потому что предполагал, что Сэндзёгахара ненавидит подобное бахвальство сильнее всего на свете. Когда я не контролирую разговор, первым делом начинаю говорить и делать всё, что, по моему мнению, должно раздражать собеседника.

Какой в этом смысл, спросите вы?

Да никакого особого смысла.

Мне просто комфортнее, когда меня ненавидят, а не любят — если задуматься, возможно, люди относятся несерьёзно в первую очередь к тем, кого любят, тогда как ненависть хотя бы означает, что тебя воспринимают всерьёз.

Или вроде того.

— Но пока я не услышу конкретных деталей, не могу ничего сказать наверняка.

— Я назвала это предложением работы только для того, чтобы сохранить тебе лицо. Всё-таки, пусть ты мне и не ровня, но хотя бы старше меня. На самом деле это то, что тебе всё равно придётся сделать.

— Что за чушь? — я пожал плечами в ответ на заявление Сэндзёгахары. Я понятия не имел, о чём она говорит. Вот уж действительно бессмысленный разговор. — Это что, искупление? Хочешь, чтобы я загладил вину за то, через что заставил тебя пройти когда-то? Что ж, надо признать, Сэндзёгахара, ты здорово выросла, и я сейчас не только про размер груди.

Разумеется, эту щепотку сексуального домогательства я добавил исключительно затем, чтобы вызвать к себе ещё большую ненависть, но, возможно, на девушку любителя маленьких девочек подобное уже не производило должного эффекта — да и вообще пару лет назад она уже пробила мою защиту по принципу «пусть сперва возненавидят меня».

Прорвала, словно мечом. Или острым кончиком какой-то письменной принадлежности.

Так что, возможно, всё это и правда было бессмысленно. Каким бы ловким ни был фокусник, после раскрытия секрета трюк уже не работает — и даже если жертвы аферы действительно чаще попадаются повторно, представить, что эта юная леди, пережившая столь жестокий обман, снова поведётся на мои уловки, было невозможно.

Поэтому я и не пытался.

— Я не прошу тебя загладить вину передо мной, — без малейшей заминки продолжила Сэндзёгахара, будто мои слова вовсе её не задели.

Мне не нравилось это её всезнающее выражение.

Совсем не нравилось.

— Арараги уже залечил раны, которые ты мне нанёс.

— Ого. Замечательно. Смотрю, из вас двоих вышла прекрасная пара.

— Я прошу тебя загладить вину перед другим человеком — и выбора у тебя в этом вопросе нет абсолютно никакого.

— Я начинаю уставать от того, что ты пытаешься мною распоряжаться.

На этот раз я говорил искренне — пусть из моих уст это слово и звучит пусто, но я действительно говорил то, что чувствовал.

— Пожалуй, я пойду, если не возражаешь, — объявил я.

— Попробуй, и я тебя зарежу. Даже не думай, что я приехала сюда неподготовленной.

— …

Инстинкт подсказывал мне, что она лжёт.

Именно инстинкт, а не какая-то настоящая интуиция — к такому выводу пришёл бы любой. Раз она прилетела самолётом, любой нож или лезвие у неё бы конфисковали.

Впрочем, кто знает, возможно, она придумала какой-нибудь хитроумный способ провезти оружие в зарегистрированном багаже… А даже если и нет, даже если она действительно ничего не подготовила, стоило мне сделать неверный шаг, и она, вероятно, всё равно перепрыгнула бы через стол, пытаясь меня убить.

Настолько сильно она пострадала из-за меня.

Настолько сильно я заставил её страдать.

Конечно, заглаживать перед ней вину я не собирался. Это было бы просто неуважением к деньгам, которые я тогда заработал.

Когда дело касается денег, нельзя забывать о хороших манерах.

Никогда. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах.

Но хотя, с одной стороны, меня переполняло раздражение от того, что она распоряжается мной подобным образом, с другой — мною овладело любопытство.

Если речь не о том, чтобы загладить вину перед Сэндзёгахарой, то перед кем тогда?

Перед кем и почему?

Неужели перед той другой девчонкой?

Младшей сестрой Арараги Коёми?

Как же её звали… Карэн? Довольно отважная мелкая — не то чтобы мы когда-нибудь могли стать друзьями, но к таким туповатым детям у меня слабость. Возможно, вы удивитесь, но детей я вообще-то очень люблю. Потому-то я её и запомнил.

Хм-м. Пожалуй, если загладить вину нужно перед ней, я бы, возможно, ещё мог рассмотреть такое предложение.

Да чёрта с два — с какой стати мне что-то делать ради наглой соплячки, которая при первой же встрече попыталась бы выбить из меня всё дерьмо?

Я пас, даже за деньги. Нет, на самом деле, если мне за это заплатят, то я подумаю. По крайней мере, я сяду за стол переговоров. А дальше вопрос уже только в сумме.

— Я бы предпочёл не быть зарезанным. Хорошо, твоя взяла. Я тебя выслушаю. А вот прислушаюсь ли к тебе — это уже другой вопрос…

Любопытство — 1, антипатия — 0.

Я подыгрывал старшекласснице.

Моя гордость осталась нетронутой — это моё подыгрывание даже близко не описывало моё отношение к ней, когда она была десятиклассницей, так зачем же демонстрировать своё высокомерие сейчас?

— Выкладывай, Сэндзёгахара. Кого ты хочешь, чтобы я обманул? По твоему тону чувствую, что я должен знать этого человека.

—Сэнгоку Надэко.

Её ответ был лаконичным и предельно ясным, что даже радовало, но я ошибся. Я никогда в жизни не слышал этого имени.

008

Давайте ненадолго прервём повествование, чтобы я объяснил, как началась вся эта история или, если угодно, роковая связь между Сэндзёгахарой Хитаги и мной, Кайки Дэйсю — не стану утомлять вас банальностями о том, что всё рассказывается с моей точки зрения и потому может в некоторой степени расходиться с фактами.

От меня вы такого не услышите.

Во-первых, это и так само собой разумеется, так что нет смысла произносить это вслух. Кроме того, я ведь с самого начала предупредил вас, что правда у меня с языка особо не слетает.

В одной римской церкви есть штука под названием «Уста истины», и считается, что они откусывают руку лжецу, если тот осмелится засунуть её внутрь, но ведь и это само по себе ложь… Впрочем, если продолжать аналогию, то мои скорее напоминают «Уста полуистины».

И даже не пытайтесь вычислять, какая часть сказанного правдива.

Здесь всё битком набито ложью.

Какой бы правдоподобной ни казалась история, не верьте ей.

Два года назад, когда Сэндзёгахара Хитаги была цветущей десятиклассницей, только поступившей в старшую школу Наоэцу, я всё ещё находился в своём искрящемся юношестве — или я уже угасал на четвёртом десятке лет?

В то время я работал специалистом по изгнанию духов и получил профессиональный запрос от матери Сэндзёгахары. Разумеется, касался он её дочери, то есть самой Сэндзёгахары.

Девушка страдала загадочным недугом, из-за которого утратила вес. Она не была болезненно худой, но каким-то образом весила не больше пяти килограммов.

Поистине загадочный недуг.

Если это не хрестоматийный пример загадочного недуга, то я тогда даже не знаю, что таким примером может быть.

Врачи в больнице даже сделали из её случая целое научное исследование — за которое, к слову, полагался гонорар, так что по крайней мере медицинские расходы тогда ещё не слишком давили на семейный бюджет.

Хотя погодите. А это правда?

Или её мать прикарманила и эти деньги тоже? Она по глупости связалась с какой-то сомнительной сектой, и, похоже, даже высокооплачиваемой работы её мужа в иностранной компании не хватало, чтобы покрывать её расточительность.

Впрочем, возможно, это не такой уж непростительный грех — если подумать, это не слишком отличается от поведения тех самых новогодних паломников.

Более того, именно эта сомнительная секта и свела её с этим самым «экзорцистом», так что от меня вы никакой критики не услышите. Как я могу критиковать то, за что испытываю исключительно благодарность?

Так вот, будучи призванным исцелить загадочный недуг Сэндзёгахары в качестве экзорциста с великой духовной силой, я вытянул из их семейного состояния столько денег, сколько только смог, и заодно разрушил их семью.

Мало того что я не исцелил болезнь девушки, так я ещё и подтолкнул её родителей к разводу, безвозвратно расколов семью, а вдобавок прибрал к рукам все деньги, которые они ещё не успели спустить на ту сомнительную секту. Семейные проблемы обычно слишком эмоциональны, поэтому люди в таких ситуациях редко уделяют деньгам должное внимание — и именно этим я ловко воспользовался.

Подробности — коммерческая тайна, но, пожалуй, стоит признаться, что ключом ко всему было умелое завоевание доверия любимой дочери папочки и мамочки.

По сути, я воспользовался наивностью подростка, ранимыми чувствами старшеклассницы, измученной странной болезнью.

Я использовал её эмоциональное подростковое сердце, дёргал её родителей за ниточки, словно марионеток, и в итоге довёл семью до краха — если оглянуться назад, было бы совсем не удивительно, если бы она зарезала меня ещё тогда.

Удивительно как раз то, что я до сих пор жив.

Так или иначе, всё было именно так. Я заработал столько, сколько смог, обманул всех, кого смог, и сбежал, ни разу не оглянувшись. Но когда в этом году — нет, уже в прошлом году, в середине прошлого года — у меня появились дела в том городе, я столкнулся с повзрослевшей Сэндзёгахарой Хитаги — с девушкой, о которой давно и полностью позабыл.

С какой-то «кто ты вообще такая» девушкой.

В отличие от случившегося два года назад, грандиозная афера, которую я тогда задумал в тот раз, пошла далеко не так гладко. Сэндзёгахара Хитаги и Арараги Коёми разнесли весь мой план к чёрту. В этом смысле она уже отомстила мне.

Моя прибыль улетела в трубу, а мне самому навсегда запретили появляться в том городе — впрочем, позже я отбил деньги на Кагэнуи, так что с этим проблем не было, но сам факт того, что мне запрещён въезд в какое-либо место в Японии, для такого свободолюбивого человека, как я или Осино, невероятно раздражал.

И всё же в своём изгнании я видел один несомненный плюс: мне больше никогда не придётся иметь дело ни с Сэндзёгахарой Хитаги, ни с Арараги Коёми — ни с Осино Синобу, тем самым вампиром, обманувшим саму смерть.

Вернее, я бы считал это плюсом, если бы женщина, вынудившая меня заключить ту сделку, сама не вышла со мной на связь. И не просто вышла — она назначила встречу. Более того, предложила мне работу. Более того, заказала обмануть человека. Просто катастрофа.

Ситуация была настолько нелепой, что у меня имелось полное право злиться.

— А Арараги… — начал я, внезапно кое-что вспомнив.

Скорее из какого-то почти стариковского беспокойства, если так можно выразиться.

— Он знает? О том, что ты сегодня встречаешься со мной? Разве парень с девушкой не должны вместе ходить в храм на Новый год и разбрасываться деньгами, словно фантиками?

— Не издевайся надо мной.

Выражение лица Сэндзёгахары, пока она произносила эти слова, совершенно не изменилось.

Она продолжила:

— Разумеется, он ничего не знает. Увидев тебя, он, скорее всего, попытался бы убить тебя на месте. Для такого защитника справедливости, как он, ты — естественная добыча.

— Хмф.

Я вовсе не собирался над ней издеваться — или собирался? Не знаю. Но, как бы то ни было, её поездка на Окинаву явно была тайной от Арараги.

Даже если они не ходили вместе в храм, казалось бы, Новый год они всё равно должны были проводить вдвоём — хотя, возможно, мои представления уже устарели.

Может быть, в эпоху мобильных телефонов молодёжь больше не чувствует необходимости физически находиться рядом друг с другом.

Как мошенник, я стараюсь не отставать от времени, но разрыв поколений — штука почти непреодолимая.

Кстати говоря, афера, которую Сэндзёгахара мне тогда сорвала, была нацелена на учащихся средних классов — может, именно поэтому всё и провалилось?

С другой стороны, говорят, если ты начал ощущать собственный возраст, значит, ты ещё молод. Настоящее чувство возраста приходит тогда, когда замечаешь, как взрослеет или стареет кто-то другой.

— Ничего не знает, значит? Иными словами…

От примирения моей системы ценностей с системой ценностей Сэндзёгахары мой хлеб насущный слаще не станет, так что я решил перевести разговор дальше. Если дело затянется, я не успею на обратный рейс в Киото.

Хотя, если подумать, в старой столице мне уже нечего было делать — с наблюдением за людьми я закончил… Вообще-то провести ещё несколько дней на Окинаве звучало весьма заманчиво.

Климат, который даже в Новый год, то есть в самый разгар зимы, всё ещё уверенно попадал в категорию «жарко», был по-настоящему приятен — в одной гавайской рубашке мне было совершенно комфортно.

Более того, Сэндзёгахаре в её зимней матроске, похоже, было жарковато — она собиралась улететь обратно сегодня же? Или уже забронировала гостиницу?

Судя по всему, она об этом особо не думала.

Интересно, лежит ли снег в их городе? В Киото в последние годы снег почти не выпадал…

— Иными словами, ты скрыла нашу встречу от Арараги.

— И что? Это настолько важная вещь, что ты собираешься уточнять больше одного раза?

— Да нет, ничего такого.

Просто подумалось. Если уж быть честным, мы с Арараги Коёми тоже встречались без её ведома — сразу после того, как меня изгнали из их города, то есть где-то в августе.

Именно тогда он показал мне фотографию, где она была с короткими волосами.

С моей стороны было довольно нагло возвращаться туда так скоро после изгнания — так что позвольте заверить, с тех пор я своё обещание соблюдал и действительно даже близко не приближался к их городу. Не знаю и не особенно интересуюсь, насколько весомо звучит моё заверение, но именно поэтому я и спросил её снова.

Влюблённые, которые скрывают друг от друга секреты, одновременно заботясь друг о друге, и в итоге совершают почти одинаковые поступки — это напомнило мне историю о мужчине, который продаёт часы, чтобы купить гребень, и женщине, которая продаёт волосы, чтобы купить цепочку для часов. Может быть, Сэндзёгахара тоже продала волосы и купила цепочку.

Такая вот идиотская мысль вдруг пришла мне в голову.

Кстати говоря, помимо ежегодных походов в храм ради своего полевого исследования, я ещё выработал привычку читать любовные романы и смотреть всякие «слёзовыжимательные» драмы, о которых все постоянно говорят, — в рамках своего своеобразного режима поддержания психического здоровья.

Подвергая себя воздействию правильных книг, фильмов и музыки, я убеждаюсь, что всё это совершенно меня не трогает.

Подтверждаю собственное отсутствие эмоций.

Если регулярно не напоминать себе, что я ни при каких обстоятельствах случайно не превращусь в порядочного законопослушного гражданина, кто знает, куда меня может занести?

Если вы сейчас подумали, что я просто без ума от собственной «уникальной чувствительности», то это ваше право — я всего лишь хочу сказать, что поведение Сэндзёгахары и Арараги не трогало меня ни капли.

Не трогало.

Меня.

Ни капли.

Я просто подумал: «Они что, идиоты?». Вернее: «Они определённо идиоты».

— Так в чём дело? Ты готова тайком от своего драгоценного Арараги потратить последние зимние каникулы старшей школы, чтобы стать моей сообщницей в мошенничестве? Кто вообще такая эта Сэнгоку Надэко? Любовная соперница, что ли?

— Он готовится к экзаменам. У него сейчас голова только этим забита — хоть в зимние каникулы, хоть на Новый год.

— Хм-м, — я кивнул. Я решил, что она врёт, и именно поэтому кивнул, решив не расспрашивать дальше. Я человек не особо благородный и не трачу время на подростковое тщеславие. — А как насчёт твоей собственной подготовки к экзаменам?

— Меня уже приняли по рекомендации, так что это не имеет значения.

— Превосходно. Просто замечательно.

И это была не просто вежливая фраза. Я действительно так считал. Сам намучившись когда-то с экзаменами, я не могу не испытывать уважения к выдающимся старшеклассникам — уважение, а то и вовсе вдохновение.

Выходит, я не зря возлагал на неё такие надежды. Эта девчонка смеялась экзаменам в лицо.

И всё же меня ужасно разочаровывало, что человек вроде неё пришёл просить помощи у человека вроде меня.

«Может, сейчас просто высказать ей это в лицо и уйти?» — подумал я.

Всего лишь подумал.

В этот момент принесли заказанные мною кофе и апельсиновый сок — медленно, но не настолько, чтобы жаловаться.

Я сделал глоток кофе, а вот Сэндзёгахара к своему соку даже не притронулась, даже не сняла упаковку с трубочки. Может быть, тем самым она хотела показать, что ни за что не примет от меня никакой любезности. Если так, то, несмотря на все свои школьные успехи, она всё-таки была идиоткой.

Будто я когда-нибудь собирался тебя угощать. Как раз наоборот — я уже прикидывал, как бы в итоге заставить тебя заплатить ещё и за мой кофе. Неужели непонятно?

— Ну, я понятия не имею, как там у Арараги с учёбой, — сказал я, — но если ты лично за ним присматриваешь, то дело в шляпе. Весной вы оба станете студентами.

Никакого особого смысла в эту праздную реплику я не вкладывал, просто тянул время, но Сэндзёгахара ответила:

— Нет, не станем.

Я решил, что она просто возражает мне из принципа. Но ошибся.

— Если всё продолжится так, как сейчас, ни у меня, ни у Арараги не будет никакой весны.

— А…?

— Никакого будущего.

— А…? — я переспросил снова, так и не уловив смысла её слов. Мой искренний отклик вырвался наружу — и вместе с ним я упустил инициативу, хотя раунд первого впечатления уже вроде бы выиграл.

Впрочем, её слова действительно пробудили во мне интерес.

Никакой весны.

Никакого будущего.

Что она имела в виду?

— Если всё пройдёт без изменений, в день выпускного нас с Арараги убьют.

— А-а…

Я кивнул, но это был вовсе не кивок понимания. Новой информации я так и не получил. Убьют их на выпускной церемонии в школе или на церемонии поступления в университет — по мне, разницы никакой. Будто существует такой способ быть убитым, который на выпускном выглядел бы шокирующе, а на церемонии поступления — уже нет.

Мне показалось, что Сэндзёгахара сама не может толком разобраться, как именно всё объяснить. Она словно пыталась подобрать слова для описания того положения, в котором сейчас находилась — или они с Арараги находились.

Зная её характер, — впрочем, я имею в виду ту Сэндзёгахару, которую знал два года назад, — подобное случалось с ней нечасто.

Похоже, впереди меня ждало бурное плавание.

Не то чтобы мне было до этого дело. Что штиль, что шторм, мне совершенно всё равно.

И всё же было бы плохо, если бы она окончательно замкнулась в себе или начала ходить кругами, поэтому я спустил спасательную шлюпку. Обычно за проезд я бы потребовал плату, но мы ведь старые знакомые, так что на этот раз путешествие полностью за мой счёт.

— Иными словами, — наугад предположил я, — вы с Арараги каким-то образом нажили себе врага, и эта Сэнгоку Надэко или кто там ещё собирается вас убить, а ты хочешь, чтобы я её отговорил?

Это не было каким-то выдающимся дедуктивным выводом. Я почти всё выдумал на ходу, просто решив, что вряд ли сильно промахнусь, но…

— В общих чертах, — ответила Сэндзёгахара, — всё именно так.

Я удивился, заметив на её лице нечто похожее на уважение — если моего злейшего врага можно впечатлить настолько примитивной догадкой, значит, девчонка чересчур мягкотелая.

«Может, ещё раз её развести?» — подумал я, внезапно охваченный каким-то иррациональным чувством, похожим на ярость. Но эта ярость была уж слишком иррациональной, так что я её подавил.

Хотя, зная себя, возможно, я просто был рад, что заслужил уважение ребёнка. Если так, значит, размяк уже я сам. Может быть, это она меня размягчила — значит, пора снова затянуть гайки.

— Однако быть убитым — это уже не смешно, не так ли? — заметил я.

— Да, совсем не смешно. Это страшная, ужасная история… Поэтому, Кайки-сан, пожалуйста, выслушайте меня, — попросила Сэндзёгахара, внезапно перейдя на официальный тон.

Если это был просчитанный ход, то она вовсе не мягкотелая, а настоящая дьяволица.

Как та холодная десятиклашка умудрилась превратиться в такое? Моя ли это вина? Вероятно.

Ну да ладно. Какие бы дьявольские роли она ни разыгрывала и какой бы хладнокровной ни пыталась казаться, всё это совершенно не работало, пока на ней оставались эти очки с фальшивым носом и усами.

— Вам нужно только выслушать, — продолжила она. — Если после этого вы скажете мне уйти, я уйду. Мы с Арараги просто замолчим и дадим себя убить — если такова наша судьба, значит так тому и быть. Нет… если я встану перед ней на колени и буду умолять, возможно, хотя бы его пощадят. И тогда я проживу оставшиеся два с половиной месяца, утешаясь одной лишь этой надеждой.

— …

Ну и заноза.

Когда человек перегибает палку, даже достойное поведение начинает отдавать сарказмом — хотя, возможно, это с самого начала и был чистый сарказм. Не может же быть, чтобы она всерьёз пыталась вызвать сочувствие именно у меня.

— Ладно, я выслушаю, — всё же сказал я. — Иногда человеку становится легче уже от того, что он просто выговорился. Иногда этого даже достаточно, чтобы вся проблема исчезла сама собой.

Как всегда, мои слова противоречили моим мыслям.

Уже тогда я прекрасно понимал, что разговоры не принесут ей никакого облегчения и не решат ровным счётом ничего.

009

— Я сказала, что есть человек, которого я хочу, чтобы ты обманул, но Сэнгоку Надэко больше не человек.

Похоже, именно так Сэндзёгахара решила начать свой рассказ.

— Ага, интересно. Если она не человек, тогда кто же?

— Бог. В прошлом ноябре она стала богиней-змеёй.

— …

На мгновение мне показалось, что она меня разыгрывает, но Сэндзёгахара не стала бы лететь ради этого аж на Окинаву. Точно не она.

Надо было дослушать до конца. Вдруг тут ещё и деньгами пахнет.

Никогда не знаешь, где именно подвернётся выгодная сделка.

— Под «стала богом» я имею в виду…

Впрочем, её рассказ скакал из стороны в сторону и был почти невозможен для понимания (я и не ожидал, что девчонка окажется настолько плоха в объяснениях, но, по крайней мере в данном случае, она явно была неспособна описывать ситуацию хоть сколь-либо объективно), поэтому, чтобы хоть как-то облегчить себе задачу, я перестал просто молча кивать и начал встревать в её монолог по мере необходимости.

Возможно, в глубине души она была в восторге от того, насколько сильно меня увлёк её рассказ, но на деле всё было ровно наоборот — я изо всех сил пытался вообще сохранить хоть какой-то интерес.

Мне нравится смотреть, как другие люди ошибаются.

Именно поэтому я и не могу отказаться от лжи.

— Можно ли сказать — что она страдает такой же загадочной болезнью, как и ты когда-то?

— Верно… загадочная болезнь, да? Так или иначе, оба случая связаны с божествами.

«В моём случае — это был краб».

«В её случае — змея.»

Добавив это, Сэндзёгахара продолжила:

— Хотя оба случая и можно назвать загадочными болезнями, всё-таки они различаются. Я полагалась на божество, а она сама стала божеством. Её состояние гораздо серьёзнее — скорее, как неизлечимая болезнь. Нельзя сказать, что это одно и то же.

Почему она вообще говорит таким тоном, будто всё понимает? Неужели считает, что подобный «самодиагноз» делает её крутой? Ну-ну. Продолжай убеждать себя в этом, дорогуша.

Должно быть, она заметила мою не слишком впечатлённую реакцию, потому что пересмотрела своё объяснение и упростила его.

— Короче говоря, загадочная болезнь.

Мои эмоции обычно не отражаются на лице, так что наблюдательность у этой дамочки была что надо. Или, может быть, это было вроде умения ездить на велосипеде — один раз запомнил и уже не забудешь.

— Ты ведь работал в нашем городе, так что, возможно, знаешь это место. Храм на холме под названием Китасирахэби. Именно там её теперь почитают.

— Не-а, впервые слышу, — ответил я. Потому что действительно знал. — Но в любом случае я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду под «почитают». То есть Сэнгоку Надэко сейчас поклоняются как живому божеству?

Храм Китасирахэби — заброшенное святилище, одно из тех разваливающихся пустующих мест, которые так любит Осино. Хм… почему это название мне знакомо? Неужели Кагэнуи что-то о нём рассказывала?

— Живое божество, значит… вроде аватара?

— Не совсем… Она, так сказать, проглотила бога целиком… В общем, Сэнгоку Надэко больше не человек. Она превратилась в какое-то чудовище.

— Вот как.

«Совсем как ты раньше. И как твой парень до сих пор», — хотел было сказать я, но передумал.

Пораздражать её было бы весело, но дивидендов не принесёт. Кто человек, а кто монстр, меня не интересовало.

Если на этом можно заработать, я и собаку человеком назову, и рыбу возведу в ранг божества — какое мне вообще дело до биологических классификаций? Не человек? Да на всём белом свете нет человека более бесчеловечного, чем я.

— Если вкратце, Сэнгоку Надэко стала чем-то совершенно ненормальным. Существом такого уровня, которое может уничтожить весь город просто потому, что ей так захочется, — подытожила Сэндзёгахара.

Грубо и наверняка опуская детали — не потому, что всё это было слишком сложно объяснить, а потому, что она просто не могла рассказать мне всё целиком.

Конечно, довольно нагло просить человека выслушать тебя, а потом скрывать часть информации. Но и требовать полного отчёта только потому, что к тебе пришли за помощью, ничуть не лучше.

Мне были нужны лишь основные сведения. И потому я решил задать несколько уточняющих вопросов.

— И как эта девочка вообще подхватила такую «болезнь»? Судя по твоим словам, она твоя одноклассница…

— Нет. Она учится в средней школе.

Вот теперь моя догадка оказалась совершенно мимо цели — я слегка увлёкся. Наверное, это подпортило моё положение, но зато вопросов стало только больше.

— И в каком она классе?

— В восьмом… Слушай, Кайки, ты серьёзно?

— М-м?

— Я имею в виду… Ты, как обычно, валяешь дурака и притворяешься, будто ничего не понимаешь, или тебе правда ни о чём не говорит имя Сэнгоку Надэко?

— …

Это заставило меня задуматься.

Судя по тому, как она это сказала, как пристально посмотрела на меня, неужели я и правда знал Сэнгоку Надэко?

Но я всё-таки взрослый человек. Ну… может, полноценным взрослым меня назвать можно с большой натяжкой, но по крайней мере возраст соответствует. С восьмиклассницами я почти не пересекаюсь — ах да.

Точно.

Вот оно что.

Я понял.

— Раз она учится в средней школе вашего города, значит, она одна из тех детишек, которых я развёл в прошлом году.

Вот почему Сэндзёгахара заговорила о «компенсации» и начала безумно требовать, чтобы я взял на себя ответственность. Потому что Сэнгоку Надэко оказалась одной из моих жертв.

Какой же бред. Но именно Сэндзёгахара уточнила моё понимание ситуации.

— Если точнее, она не была твоей жертвой напрямую — её обманул один из тех, кого обманул ты. Получается, она твоя косвенная жертва.

— А-а. Цепочка банкротств, вызванная мошенничеством. Верно, именно благодаря таким цепным эффектам мошенничество перестаёт быть личной проблемой и превращается в социальное зло.

Я сказал это скорее как шутку в духе «посмотрите-ка, кто заговорил», но, похоже, случайно задел её высочество за живое.

Я лишь успел заметить, как она схватила тот самый стакан апельсинового сока, к которому до этого ни разу не притронулась, и мгновение спустя его содержимое оказалось у меня на лице.

Движение было настолько плавным и естественным, что я даже среагировать не успел.

Причём помимо сока мне в лицо полетели и кубики льда, так что было скорее больно, чем холодно.

Будто на мне применили «Ледяной осколок»[✱]В данном случае, вероятнее всего, имеется в виду приём 氷のつぶて (koori no tsubute) из «Покемонов»..

Я был очень рад, что на мне были солнцезащитные очки — хотя моя новенькая гавайская рубашка промокла насквозь.

Официантка подскочила к нам, едва не спотыкаясь от спешки, но я её опередил.

— Прошу прощения, кажется, она случайно расплескала свой апельсиновый сок. Мне ужасно жаль, но не могли бы вы принести ещё один стакан?

Столкнувшись с тем, что я сохранял полнейшее самообладание несмотря на то, что был весь мокрый, официантке ничего не оставалось, кроме как кивнуть и удалиться.

Спасало ситуацию то, что Сэндзёгахара хоть и быстро выходила из себя, но не была склонна к истерикам — пока я улаживал ситуацию с официанткой, она уже холодно отвела взгляд в сторону. Как будто всё происходящее в мире вообще не имело к Сэндзёгахаре Хитаги никакого отношения.

Полагаю, даже самая опытная официантка не ожидала бы, что жизнерадостный тип в гавайской рубашке и школьница в очках с накладным носом могут устроить серьёзную ссору.

Пока я вытирал лицо только что принесённым влажным полотенцем, Сэндзёгахара наконец нарушила молчание.

— Не обращайся со мной как с ребёнком.

«Не обращайся со мной как с ребёнком» — она уже говорила мне это раньше, но поскольку разница в возрасте между нами никуда не девалась, и покуда Сэндзёгахара оставалась несовершеннолетней, в моих глазах она всё равно была лишь ребёнком.

Впрочем, раз она произнесла эти слова уже после случившегося, мне кажется, что она окатила меня апельсиновым соком по иной причине.

Однако подкалывать её по этому поводу смысла не было. Я понимал, почему она разозлилась — шутка действительно зашла слишком далеко. Я опять это сделал, и только задним числом у меня потяжелело на душе. Есть у меня дурная привычка слишком усердствовать с юмором, и мне сильно повезло, что за мной не закрепился такой образ.

Моя внешность никогда не играла мне на руку, но по характеру я не так уж сильно отличался от Осино — разумеется, если не считать того, что я не такой простак.

— Прости, — неожиданно, прямо-таки ошеломляюще извинилась Сэндзёгахара, когда принесли новый апельсиновый сок. — Человек, который просит об одолжении, не должен себя так вести.

— Не бери в голову. Взрослый не может сердиться всякий раз, когда ребёнок начинает капризничать, — заверил я её. Естественно, саркастически. Я внутренне приготовился ко второй порции апельсинового сока или хотя бы к новому залпу льда, но Сэндзёгахара всё-таки сумела удержать себя в руках.

Клянусь, мне показалось, что её правая рука дёрнулась, но спишем это на моё воображение — из великодушия. Как бы там ни было, она научилась сдерживаться.

Нет, возможно, она терпела ради своего ненаглядного бойфренда.

Как прекрасно.

Не то чтобы красота хоть как-то меня трогала.

В лучшем случае я способен понять, что кто-то может считать нечто прекрасным.

— Как бы то ни было, именно ты, пусть и косвенно, затащил Сэнгоку Надэко в мир странностей — так неужели даже мерзкий ублюдок вроде тебя не чувствует хоть капли ответственности?

— Чувствую, чувствую. Меня прямо-таки насмерть давит чувство ответственности. Я просто обязан искупить свою вину. Обязательно всё ей возмещу, чего бы это ни стоило. Так скажи же, Сэндзёгахара, что мне следует сделать?

Язык у меня без костей, и я дал ему свободу действий. Я просто ляпнул первое, что пришло в голову — даже я вынужден признать, что это было странно. Неужели мне так хотелось снова оказаться под апельсиновым душем? Я же не чемпионская спортивная команда, чтобы меня обливать напитками.

Но Сэндзёгахара оказалась упорной. И крепкой. Она подыграла моей шутке — то есть моей оговорке.

— Я ведь уже сказала. Я хочу, чтобы ты обманул Сэнгоку Надэко и спас меня с Арараги.

«Спасти».

Я уже слышал это слово два года назад — из уст Сэндзёгахары Хитаги.

Интересно, что она чувствует, повторяя эти слова человеку, который так жестоко её предал?

Что она чувствует? Если честно, я даже представить себе не могу. Хотя я и не знаю, где вообще в моём сердце находится эта честность. Да и где находится само сердце, если уж на то пошло.

Спасти, значит?

Мне — спасти Сэндзёгахару и Арараги.

Звучало как дурная шутка. А поскольку я ничего не имею против дурных шуток, мне начинало становиться весело.

Уже ради этого стоило лететь на Окинаву — теперь оставалось только купить местных сладостей перед обратной дорогой, и можно было бы считать, что поездка полностью окупилась. Пора закругляться.

— То есть ты хочешь, чтобы я надул бога?

— Ты ведь способен на это, разве нет? Когда человек, справедливо или нет, называет себя величайшим мошенником на свете, он должен быть способен и на такое.

Никогда я ничего подобного не заявлял. Не могла бы она прекратить выдумывать мне титулы? Я всего лишь мелочный мошенник.

— В чём дело? Не уверен, что справишься?

Это была дешёвая провокация. Прямиком из отдела уценённых товаров.

Так что вопрос Сэндзёгахары я воспринял именно как вопрос. Иногда даже я принимаю чужие слова за чистую монету — понятия не имею, почему сейчас оказался именно такой случай.

— О, справлюсь. Вообще-то, чтобы надуть какого-то там бога, уверенность мне не нужна. Нет никого, кого я не смог бы обмануть.

Ай. С таким же успехом я мог бы сам назвать себя величайшим мошенником на свете. Что я вообще несу?

— То есть ты сможешь обмануть эту маленькую убийцу и отговорить её убивать нас, чтобы мы с Арараги могли жить дальше?

— Ага.

Даже осознав собственную ошибку, я почему-то не сменил курс, и мой рот лишь продолжил усугублять ситуацию. Да что с тобой такое, рот? Ты вообще на чьей стороне?

— Строго говоря, речь обо мне, Арараги и его маленькой белокурой лоли-рабыне.

— Валяй. Хоть ещё пятерых лоли-рабынь добавь — для меня это всё равно пустяк.

Головокружительная поездка моего языка без тормозов закончилась примерно на этом месте. Надо бы серьёзно проверить тормозную систему.

— Хорошо. Тогда…

— Но, — перебил я Сэндзёгахару прежде, чем она успела договорить, — я всего лишь сказал, что могу. Вопрос в том, стану ли я это делать.

Не хватало ещё, чтобы меня куда-то загоняли силой.

Я сам себе хозяин.

— Начнём с того, что я обманываю людей ради денег. Зачем мне дурить эту Сэнгоку Надэко, если я не заработаю ни иены? Обманывать школьницу, богиня она или нет, — это ведь просто душераздирающе, разве нет?

— Я… — Сэндзёгахара будто запнулась, но всё же продолжила: — Я тебе заплачу. Разумеется.

— Хмф. «Разумеется»? Как будто у тебя есть такие деньги.

— Не суди книгу по обложке. С нашей последней встречи я выиграла в лотерею и теперь баснословно богата.

— Рад за тебя, — без особого энтузиазма согласился я, не желая подыгрывать шутке.

У меня были другие мысли.

Я делал кое-какие предварительные расчёты. Чисто ради интереса.

Если я и правда обману бога, сколько это вообще может стоить? Даже если кто-то восстановит тот полуразвалившийся храм, я сомневался, что там найдётся хоть сколько-нибудь ценное имущество. Собственно, земля и постройки на ней принадлежали людям, а самому богу, вероятно, не принадлежало вообще ничего.

К тому же она была школьницей.

Обдирать школьников на карманные деньги может быть прибыльно, если работать в больших масштабах, как в прошлый раз, но с одной-единственной жертвы много не вытянешь.

Иными словами, выжать прибыль непосредственно из объекта аферы, самой Сэнгоку Надэко, было практически невозможно. Это бесплодное занятие не принесло бы мне ни иены, а потому с моей точки зрения бесплодное занятие — это не работа. Это развлечение. С какой стати мне развлекаться, играя с кучкой детей?

— Я тебе заплачу, — повторила Сэндзёгахара — кажется, не для того, чтобы сделать акцент, а скорее потому, что иначе просто не могла поддерживать со мной разговор.

Если таково было её мышление, то она чертовски права. Я бы никогда не стал развлекаться, возясь со школьниками, если бы в этом не фигурировали «деньги», но за почасовую оплату я готов сидеть с детьми сколько угодно.

Если выразиться совсем уж радикально, пока мне платят, мне даже не важно, выгодна ли сделка. Копейка рубль бережёт.

Кстати, поговорка довольно старая, так что с учётом инфляции слово «копейка», возможно, стоило бы заменить на что-нибудь покрупнее — хотя лично я и копейки ценю, а там уж пускай рубли позаботятся обо мне в итоге.

— Пока что я могу дать тебе сто тысяч иен авансом, наличными… Столько же я заплатила Осино-сану за помощь. Когда он избавил меня от моей загадочной болезни…

— Тогда отнеси эти деньги Осино и попроси помочь тебе снова, — резко оборвал я её.

Резко — но в итоге у меня возникло чувство, будто я действительно дал ей дельный и сочувственный совет. Причём бесплатно. Какой позор! Что я вообще за мошенник такой?

— Ну, Осино сейчас нигде не найти… Мы искали его, и даже Ханэкава искала за границей.

— …

Ханэкава?

При внезапном упоминании незнакомого имени моя маска слегка дрогнула. Иными словами, я позволил эмоциям отразиться на лице. Почему-то я ощутил необоснованную — а может, и вполне обоснованную — неприязнь к этому имени.

Сэндзёгахара, похоже, это заметила и сказала:

— Ханэкава — моя подруга и одноклассница. Девушка с огромной грудью.

Последнюю часть она добавила совершенно невозмутимым тоном — понятия не имею, что именно это должно было объяснить, но внимание моё она привлекла.

Вернее, именно из-за этого я так и не сумел толком представить себе человека, который отправился бы искать кого-то за границу ради подруги. Неужели размер груди настолько значим? Будь у меня гигантские сиськи, это, пожалуй, могло бы начисто стереть мою личность мошенника.

Как бы то ни было, Сэндзёгахара успешно удержала эту девушку, Ханэкаву, вне сферы моего пагубного влияния. Молодец.

— Если Осино… — это была информация такого сорта, за которую я хотел бы получить гонорар, но раз уж она рассказала мне про Ханэкаву, то этим сообщением про него мы были квиты. Внутри моей головы в последний момент была заключена сделка. — Если Осино действительно хочет оставаться ненайденным, никто его не найдёт. У нас с ним крайне похожие модели поведения, но отличие в том, что он ненавидит цивилизацию. Люди, ненавидящие цивилизацию, почти не оставляют следов, и их трудно отследить. Один из недостатков стремительного превращения мира в информационное общество.

— Понятно. А вот тебя, наоборот, оказалось легко найти… Не слишком ли ты свободно разбрасываешься деньгами? Сколько у тебя вообще сейчас денег? Готова поспорить, ты беднее меня.

Не её дело.

И уж точно ей незачем было обо мне беспокоиться.

Я ещё не пал настолько низко, чтобы школьница переживала о моих финансах — то, что я поднимаю монетку, увидев её на улице, никак не связано с содержимым моего кошелька.

И уж точно я не беднее Сэндзёгахары. По крайней мере, мне так казалось. Если только она и правда не выиграла в лотерею.

— На данный момент у меня нет долгов — просто в моей работе слишком высокий процент провалов. Благодаря вмешательству всяких старшеклассников и прочих непредвиденных факторов… В целом я остаюсь при своих, а то и немного в плюсе — как говорится, бедность не водится там, где есть трудолюбие.

— Я и так знаю твой ответ. Я знаю, что прошу о чуде, но, Кайки, можно всё-таки задать тебе один вопрос?

— Какой?

— Ты уже доставлял неприятности мне и Арараги, а ещё должен загладить вину перед Сэнгоку Надэко — ты не мог бы поработать бесплатно?

— Когда ад замёрзнет.

— Так я и думала.

Сэндзёгахара выглядела даже удовлетворённой моим мгновенным ответом, но, поскольку всё ещё оставалась вероятность, что она неправильно меня поняла и даже теперь рассчитывает на мою совесть или человечность, я решил развеять подобные иллюзии. Может быть, я всё-таки хороший парень.

— Это абсолютно исключено, и, если уж на то пошло, я сам не хочу больше иметь с тобой или с Арараги ничего общего. Не стану говорить, что больше не хочу видеть ваши лица или слышать ваши голоса — но только потому, что я этого не произношу вслух. Я трус и не испытываю ни малейшего желания связываться с такими психопатами, как вы. И уж тем более мне нечего заглаживать перед какой-то девчонкой, о которой я даже никогда не слышал.

— Значит… ста тысяч йен недостаточно?

— Ну… …недостаточно, — ответил я, осторожно щёлкая костяшками мысленного абака.

Я не мог сказать наверняка, пока не услышу подробностей, но одурачить бога означало действовать по-крупному. И последствия провала тоже будут огромными.

Если говорить прямо, это была работа, за которую не взялся бы даже такой простак, как Осино — так с какой стати за неё браться такому прожжённому типу, как я?

Сто тысяч йен не тянули даже на задаток, а значит, и обсуждать тут было больше нечего.

— Итак… сколько именно нужно тебе заплатить, чтобы ты обманул Сэнгоку Надэко? Назови сумму. Эти сто тысяч будем считать авансом, а я постараюсь как можно скорее собрать сумму, которая не будет выглядеть таким оскорблением.

— Отчаялась, да? Всё-таки на кону твоя жизнь. Или тебе просто дорога жизнь твоего ненаглядного? Интересно, если максимум, который ты способна заплатить, позволит спасти только одного из вас — кого бы ты выбрала? Себя или Арараги?

— Арараги, без всяких сомнений.

— Ага, ага.

Она дала именно тот ответ, которого я ожидал. Что бы она ни чувствовала в глубине души, ответь она иначе — это была бы уже не Сэндзёгахара. По крайней мере, не та Сэндзёгахара, которую я знал.

Я испытал облегчение — люди могут сколько угодно начинать жизнь с чистого листа, но их сущность так просто не меняется.

И всё же следующие её слова разочаровали меня от всей души.

— Назови конкретную сумму, Кайки. Сколько бы это ни стоило, я заплачу. До выпуска осталось ровно семьдесят четыре дня. За это время я сумею собрать немалые деньги… Если понадобится, я готова даже торговать своим телом.

Моя чашка была ещё наполовину полной, и я без колебаний выплеснул остатки кофе ей в лицо.

Может, это была шутка. Или блеф — да, скорее уж блеф, но мне было всё равно. Подходящий случай, чтобы она усвоила урок: на некоторых людей подобные приёмы не действуют. Если бы между нами не стоял стол, если бы я сидел чуть ближе, я бы вместо этого ударил её по лицу, так что, можно сказать, ей ещё повезло — тем более что кофе уже успел остыть.

— Где здесь туалет? — спросил я раньше той самой официантки, которая опять подбежала посмотреть, что случилось на этот раз. Я снова опередил её и направился туда, куда она указала — оставив её расспрашивать старшеклассницу о произошедшем, хотя Сэндзёгахара всё равно ничего бы ей не объяснила.

Я вошёл в туалет и встал перед зеркалом.

Я ожидал увидеть там весёлого типа в солнечных очках и гавайской рубашке — но, как выяснилось, так думал только я один. Отражение в зеркале выглядело мрачнее некуда.

Похоже, сменой одежды натуру не изменишь.

Арараги Коёми всё равно назвал бы меня «зловещим», и это было бы исчерпывающим описанием.

Я снял солнечные очки и повесил их на ворот рубашки, как это постоянно делают по телевизору.

— Ладно, настало время вопросов и ответов, — произнёс я. Для меня это был своего рода ритуал, помогающий настроиться, хотя не уверен, что правильно употребляю это выражение. — Есть ли у меня хоть малейшее желание бесплатно работать ради Арараги и Сэндзёгахары? Неприемлемо ли для меня просто стоять в стороне и смотреть, как моих бывших противников без всяких церемоний прикончат?

Я ответил без колебаний.

— НЕТ. Абсолютно нет. При определённых обстоятельствах мне это может даже понравиться.

Скорее всего, я вообще ничего бы не почувствовал, а в последней фразе просто пытался выглядеть злее, чем нужно. Может показаться, будто я впустую трачу время на подобные вопросы, но это было не так. Некоторые части тела человека требуют, чтобы их время от времени разминали.

Сразу уточню: я не про грудь, а про мозг.

— Тогда есть ли что-нибудь, что я готов сделать бесплатно ради Сэнгоку Надэко, которая, судя по всему, страдает от загадочного недуга?

На этот вопрос я тоже ответил без колебаний.

— НЕТ. Да кто она вообще такая? Плевал я на неё.

Дальше я продолжил:

— А как насчёт искупления вины перед наивной юной леди по имени Сэндзёгахара, которую я когда-то обманул? Не как перед бывшим противником, а как перед старой знакомой — хочу ли я что-нибудь сделать для неё или её семьи?

Но ответ снова был:

— НЕТ. Не хочу. И угрызений совести не испытываю. — После чего добавил: — Даже если какая-то девчонка из семьи, которую я разорил, будет вынуждена продавать себя, я ни капли не изменю свой образ жизни.

Если я действительно так считал, тогда почему выплеснул ей в лицо кофе? Что тут скажешь — ничего. Я уже научился жить с подобными противоречиями. Такой уж я человек.

— Тогда Арараги? Хм… Я ведь мучил его младшую сестру. А ещё сдал его Кагэнуи. Может, с той сделки ему и причитается какая-то сдача. Для разнообразия, так сказать, может, стоит спасти парню жизнь?

Моё отражение в зеркале ответило:

— НЕТ. Даже если ему и полагается какая-то сдача, её всё равно недостаточно. Уже одна эта маленькая поездка с лихвой покрывает всё, что я мог ему задолжать.

Билет на самолёт я оплатил заранее купленным Premium Pass, но автобус до аэропорта, гавайская рубашка и солнечные очки были уже из моего кармана.

— Что там ещё… А, точно, эта Ханэкава. Тронут ли я её чрезмерным благородством — тем, что она ради подруги отправилась искать человека за границей? Или, может, у этой барышни куча денег. Можно было бы подоить её родителей. НЕТ.

Я и секунды не потратил на раздумья, даже паузы делать не понадобилось.

Имя Ханэкава вызывало тревогу. Одного его звучания хватило, чтобы сработал особый сигнал тревоги — тот, что предназначен для самого заклятого врага среди заклятых врагов, человека, которого следует избегать любой ценой (да, такой же прозвучал, когда я впервые встретил Гаэн), хотя я даже не знал её имени. То, что эта Ханэкава всплыла в связи с работой, было определённым минусом — или плюсом, ведь я изначально не хотел браться за дело. Разве мне только что не вручили прекрасный повод отказаться с улыбкой?

Безнадёжно. Сколько бы я ни размышлял, причин браться за эту работу не находилось. Мало того что выиграть тут было нечего — для меня это означало одни только потери.

Что делать?

— А, точно, — внезапно вспомнил я. Размышления о Ханэкаве невольно напомнили мне о Гаэн, а вслед за этим я вспомнил, что в том городе был ещё один человек.

Её племянница — иначе говоря, единственная дочь её старшей сестры Тооэ, её наследие, если угодно. Правда, фамилия у неё уже была другая. Камбару Суруга.

Сама она, вероятно, не считала себя частью рода Гаэн — но это не отменяло того факта, что она была дочерью Гаэн Тооэ.

Да, и разве Камбару Суруга, с которой я в итоге так и не встретился, не училась в старшей школе Наоэцу и не была подругой Сэндзёгахары ещё до этого?

Я слышал об этом два года назад. В средней школе у Сэндзёгахары был только один человек, которого она могла назвать близким другом — и их называли то ли Дуэтом Вальхаллы, то ли Дуэтом Валькирий… Тогда-то имя Камбару Суруга впервые и попало в поле моего зрения. В то время её левая рука ещё была просто левой рукой, так что причин вмешиваться у меня не было, и я лишь порадовался, что у неё, похоже, всё хорошо…

Сэндзёгахара Хитаги и Камбару Суруга. Они до сих пор общались?

Думаю, да. Предположение было отнюдь не беспочвенным, пусть и слегка произвольным. Моё первое столкновение с Арараги произошло именно перед домом Камбару. Если эти двое были связаны, естественно было предположить, что Сэндзёгахара и Камбару тоже поддерживают связь — а даже если и нет, то Камбару и Арараги точно были как-то связаны.

Насколько дружескими были их отношения, сказать трудно… И всё же Камбару была племянницей Гаэн и дочерью Гаэн Тооэ, а если ей досталась хотя бы часть их характера, то с таким человеком, как Арараги, она должна была прекрасно ладить.

По крайней мере, я склонен так считать.

— Хфф… — я глубоко вдохнул.

Громко выдохнул — и наконец задал зеркалу последний вопрос.

— Смог бы я обмануть Сэнгоку Надэко и спасти жизни этой отвратительной парочки ради Камбару Суруги?

И ответил на собственный вопрос громким ДА.

010

Когда я вернулся на своё место, Сэндзёгахара уже сняла очки Граучо. Я пришёл к выводу, что она просто сняла их на время, чтобы вытереть кофе с лица, а потом, оставшись без этой маскировки, пришла в себя и сказала себе: «Нет уж». Впрочем, внешне она оставалась совершенно невозмутимой — ни следа внутренней борьбы, ни намёка на то, что ей только что плеснули кофе в лицо.

— Я возьмусь, — сказал я, садясь.

Не слишком ли высоким был мой голос? Или, может, прозвучал как-то странно? Я немного занервничал, но толку от этого не было никакого, а если начать себя накручивать, выйдет только хуже — так что я бросил об этом думать. Как-то лень.

Ну был я взбудоражен, и что с того?

Я и сам прекрасно понимал, насколько это на меня не похоже.

— Возьмёшься… — Сэндзёгахара подозрительно прищурилась. Я прекрасно её понимал. Даже слишком отлично. Я и сам был в полнейшем шоке. — …за что?

— За работу. За что же ещё? За эту аферу с обманом бога — я за неё берусь.

— Ты вообще в своём уме?

Это было грубо с её стороны, но опять же, я отлично понимал, что она чувствует. Других слов тут не подберёшь. Я был с ней абсолютно согласен.

— Вполне. А теперь выкладывай те сто тысяч, которые обещала авансом.

— …

Сэндзёгахара достала из сумки плотный конверт и положила его на стол, даже не пытаясь скрыть своё острое беспокойство.

Я проверил содержимое. И правда, десять купюр по десять тысяч иен. Все настоящие, ни одной газетной вырезки среди них.

…Хотя кто вообще стал бы проворачивать такой трюк в наше время?

— Хорошо. Этого хватит.

— Нет, это только предоплата… задаток…

— Говорю тебе — этого достаточно, — жёстко перебил я. — Если бы я и правда запросил сумму, соответствующую такой работе, тебе бы не хватило денег, даже если бы ты продала себя. Сколько бы ни надрывалась. Эти деньги я беру только чтобы покрыть расходы. Считай, что работать буду задаром — но и в минус уходить не собираюсь. Если расходы превысят сто тысяч иен, выставлю тебе счёт на остаток, договорились?

— Но это… Это же…

Я решил, что колебания Сэндзёгахары вызваны не столько чувством вины из-за того, что она так дёшево меня использует, сколько отчаянным нежеланием оставаться у меня в долгу.

Что ж, осторожничала она не зря.

Но вступать в спор на эту тему я не собирался. Стоило разговору свернуть не туда, и был вполне реальный шанс, что я передумаю. Что бы я ни говорил раньше и как бы себя ни вёл, если всё пойдёт наперекосяк, я вполне мог заявить, чтобы она всё-таки раздобыла деньги — пусть даже путём проституции.

Вот насколько мало я верил в собственную человечность.

Себе я доверял даже меньше, чем она.

Чтобы убедить Сэндзёгахару — точнее, чтобы поскорее с этим покончить, — я даже подумал замять вопрос, слегка надавив ей на эмоции какой-нибудь красивой фразой (что-нибудь вроде: «Я не вынесу, если вы двое умрёте». Или нет, что-нибудь помоднее: «Я делаю это не ради тебя»), но эта тактика казалась заведомо обречённой, так что я отказался от неё.

Это, конечно, лишь моё личное наблюдение, но женщины, как правило, терпеть не могут пустые красивые слова — даже сильнее, чем мужчины. Наверное, потому, что именно на женщин чаще пытаются давить подобным образом.

Поэтому они слишком хорошо знают, какой мерзостью могут быть красивые речи.

Вместо этого я решил просто пресечь дальнейшие разговоры о деньгах. Смотрите внимательно — второго такого случая вы от меня не дождётесь.

— Всё, хватит об этом. Вопрос закрыт, обсуждать больше нечего. От тебя я приму только эти сто тысяч на расходы — и ни иеной больше. Если расходов окажется больше, выставлю отдельный счёт. Если же после успешного завершения дела часть денег останется, остаток я заберу себе и не стану утруждать тебя подробными отчётами. Только на таких условиях я соглашусь взяться за работу.

— …Ладно.

С явной, почти осязаемой неохотой Сэндзёгахара всё-таки уступила — если не принимать во внимание всю сомнительность наличия у меня человечности, условия и правда были до неприличия выгодными.

Вот почему она и осторожничала, наверное. Не было никаких сомнений, что, связавшись со мной, Сэндзёгахара просто хваталась за соломинку — терять ей уже было нечего. Так что ей стоило считать себя счастливицей.

Впрочем, вытянула ли она короткую соломинку или же пыталась за соломинку ухватиться — меня не волновало. И в любом случае я вовсе не гарантировал успеха.

Хотя это и противоречит моей недавней браваде, если быть хоть сколько-то честным насчёт своих настоящих чувств, я говорил лишь, что возьмусь, а не что справлюсь — с того самого дня, как впервые обдурил свою воспитательницу в детском саду, я обманул бесчисленное количество людей, но вот богов дурачить мне ещё не доводилось.

— Что ж… тогда позволь объяснить ситуацию подробнее…

— Вообще-то, я бы предпочёл не слышать подробности из первых уст. Я работаю не так, как Осино — когда начинаешь учитывать личные чувства и обстоятельства, всё становится слишком запутанным, — сказал я, снова надевая солнечные очки, про которые совершенно забыл и которые всё это время болтались на моей гавайской рубашке.

Я не стал прямо говорить, что её взгляд на это дело будет слишком субъективным, но у меня есть старая любимая теория, что пристрастный взгляд ни к чему хорошему не приводит.

Пожалуй, в этом между мной и Осино тоже есть разница. Не то чтобы он был пристрастен, но он придаёт большое значение точке зрения каждого человека и старается не занимать слишком уж объективную позицию.

Мы давно не виделись, так что не знаю, осталось ли всё по-прежнему.

— В деталях и подробностях я разберусь сам. Общую картину я уже примерно уловил из того, что ты рассказала.

На деле я не уловил вообще ничего, блуждал вслепую, на ощупь, но лучше было оставить у неё ложное впечатление уверенности. Пусть считает меня надёжным — мне не требовалось её доверие, но если она не сможет хотя бы в какой-то мере предоставить всё мне, работать я не смогу.

Когда под ногами во время работы путаются дети, это ужасно раздражает.

— Хотя есть несколько вещей, которые я хотел бы уточнить — ты не против?

— Д-Да, конечно.

Сэндзёгахара кивнула, но, похоже, часть её самообладания уже куда-то испарилась — наверное, её начинало тревожить то, насколько гладко всё складывается. По сути, как и два года назад, переносимость счастья и удачи у неё была катастрофически низкой.

Перед лицом невзгод она держалась стойко — но только перед ними.

Таких людей на удивление много. Жить в обществе они вполне способны без особых проблем, но вот добиться настоящего успеха — никогда.

Я невольно задумался о её будущем. Даже если она переживёт всё это, что её ждёт дальше? Впрочем, меня это совершенно не касалось.

Да и плевать мне было.

— Ты уверена, что у нас осталось семьдесят четыре дня? Есть же эта поговорка про то, что слухи живут семьдесят пять дней… Но сегодняшний день ведь тоже входит в отсчёт?

— Да — выпускная церемония в старшей школе Наоэцу состоится пятнадцатого марта. Во второй половине дня, то есть уже после церемонии, меня, Арараги и Осино Синобу, не позволив даже отпраздновать, убьют.

— Это точно? Абсолютно точно? Не может ли Её Божественность, например, потерять терпение и прикончить вас прямо сейчас?

— Нет, не думаю.

— Почему? Если говорить начистоту, ты — и, скорее всего, Арараги тоже — пытаешься обеспечить себе выживание. Через меня или каким-то другим способом. Вряд ли богу такое понравится. Нельзя исключать, что она в припадке ярости решит покончить с вами раньше назначенного срока.

Я сильно сомневался, что этот бог станет держать своё слово только потому, что она бог, но Сэндзёгахара заявила:

— Нет, исключать как раз можно. И вполне уверенно. Сэнгоку Надэко уже не может быть злее, чем сейчас — в этот самый момент. Но мы с Арараги всё ещё живы. А значит, своё обещание она как минимум намерена сдержать. В конце концов, она уже была на пике ярости, когда его давала.

— Ладно, вот это мне и хотелось спросить больше всего. Единственное, что я должен услышать именно из твоих уст. Что, чёрт возьми, вы двое сделали такого, чтобы навлечь на себя гнев Сэнгоку Надэко? За что вам вообще вынесли смертный приговор?

Если уж я, пусть даже косвенно, когда-то сделал её жертвой, и именно это привело к нынешней ситуации, то разве не меня ей следовало бы убить? Хотя нет, если, заболев какой-то загадочной хворью и став богиней, что можно назвать, пожалуй, немалым достижением, эта девчонка стала счастливой, то, может, ей стоило бы быть мне благодарной — но всё равно мне с трудом верилось, что бог станет специально убивать какого-то отдельного человека, да ещё и заранее его предупреждать.

Например, за разрушение киотского святилища, которое я сегодня навещал, меня, возможно, и постигла бы божественная кара, но уж точно не мгновенная смерть.

Так почему?

Почему Сэндзёгахару и Арараги должны убить?

Убить руками Сэнгоку Надэко?

— Я… — ответила Сэндзёгахара — или, строго говоря, не ответила, — закончив фразу словами: — …не знаю.

— Эй, эй. Это ещё как понимать — «не знаю»?

— Я правда не знаю. То есть, конечно… как бы это сказать… Были вещи, которые могли к этому привести. Ошибки, недопонимания, недоразумения, промахи… но… мне не кажется, что из-за них всё действительно должно было закончиться вот так… Наверное, за кулисами есть что-то, что полностью расходится с тем, как это видим мы с Арараги… Хотя эту мысль я позаимствовала у Ханэкавы.

Опять Ханэкава. Я снова попытался представить её — и снова сумел вызвать в голове только образ огромной груди. Ужасающе.

— В любом случае, если нужен отправной пункт, считай, что всё началось с любовной неразберихи. До того как Сэнгоку Надэко стала богом, она была влюблена в Арараги, но у него уже была девушка — что-то вроде этого.

— И до чего же пошлая история, — заметил я. Даже не уверен, было ли это моей искренней реакцией. У меня есть ощущение, что я действительно счёл это пошлым — и одновременно ощущение, что нет. — Ладно. Этого достаточно. Дальше я разберусь сам — но на всякий случай уточню… Само собой разумеется, так что даже спрашивать глупо, но на этот раз ведь будет исключение?

— А? Исключение?

— Да ладно тебе. Я спрашиваю, можно ли мне появиться в вашем городе. Не собираешься же ты заставить меня вести всё это дистанционно, словно какого-нибудь кабинетного детектива — не имею ни малейшего представления, как выглядят офисные стулья.

— Разумеется. Это исключительный случай. Или лучше сказать, особый, так что можешь приезжать… Но будь осторожен. У многих на тебя зуб. Постарайся не закончить как неопознанный труп, которого до смерти забила толпа школьников.

Девушка, вы говорите поистине жуткие вещи. Мне и без того предстояло покинуть прекрасную Окинаву ради снежной глуши, а её предупреждение вовсе не добавило мне энтузиазма.

С гавайской рубашкой, конечно, придётся распрощаться. Осино-то носит их круглый год… Наверное, у него в голове вечное лето. Скорее даже не Гавайи, а Бразилия.

— И это тоже очевидно, — добавила Сэндзёгахара, — но постарайся не попадаться Арараги на глаза.

— Хмф… верно. Впрочем, я и сам не горю желанием его видеть. Арараги — это ещё ладно, но его лоли-рабыня вполне может попытаться меня убить.

Стоит ли мне опасаться ещё и его младшей сестры? Карэн, той девчонки с хвостиком — хотя сейчас хвостика у неё может уже и не быть.

— Ладно. Расследование я начну немедленно — но не думай, Сэндзёгахара, что всё закончится за день-два. Не то чтобы я собирался тянуть все семьдесят четыре дня, но рассчитывай как минимум на месяц.

— Хорошо. Я готова к долгой кампании. Хотя она и без того уже давно идёт. Но всё же я позволю себе поддерживать с тобой постоянный контакт. Я поручила тебе это дело, но полностью довериться тебе не могу ни при каких обстоятельствах.

— И не надо. Не доверяй мне. Подозревай, — сказал я и попытался залпом допить кофе из чашки. Только вот я совсем забыл, что кофе там уже нет — потому что выплеснул его Сэндзёгахаре в лицо. Вспомнив собственные слова про отдых на Окинаве, я пробормотал: — Похоже, мой отпуск заканчивается сегодня, — и начал высиживать дальнейшие планы.

Высиживать… Я что, курица-наседка что ли?

Впрочем, немного птичьего поведения мне вполне подходило.

— Думаю, я успею на рейс и прибуду в ваш город ещё до конца дня… Но лучше нам лететь разными самолётами. Если Арараги узнает, что мы были на одном рейсе, это будет совсем не смешно.

— Ага, точно. Кстати, Кайки.

— Что?

— Эм… не одолжишь мне денег на обратный билет?

011

В тот момент я решил бросить все остальные свои аферы — пять или шесть одновременно, если точнее. Бросить и отречься от них. Сделать вид, будто их никогда и не существовало. В конце концов, возможно, они и сами были очередной моей ложью.

Так или иначе, вручив Сэндзёгахаре деньги на обратный билет, я отправил её вперёд, а сам направился в магазинчик при аэропорте.

Мне нужны были ручка и блокнот формата А4, но такого там, к сожалению, не нашлось, так что пришлось довольствоваться записной книжкой поменьше, чем мне хотелось бы. В Tokyu Hands или Loft наверняка нашлось бы что надо, но, похоже, ни у одной из этих сетей нет магазинов на Окинаве.

Я тут же занялся подготовкой, пока ждал рейс — останавливаться в самом городе я, разумеется, не планировал, так что забронировал номер в бизнес-отеле в торговом районе, более чем в получасе езды на электричке.

Для начала на неделю.

Фальшивым именем я пользоваться не стал, не видел смысла, но «Кайки Дэйсю» и без того звучит как подделка, а поскольку постоянного адреса у меня нет, графу с местом жительства пришлось заполнять, наврав с три короба.

Стоимость проживания почти полностью съедала те сто тысяч иен (которых уже было не сто тысяч, поскольку часть суммы уже ушла на обратный билет Сэндзёгахары), но расходы на дорогу и проживание мне всё равно приходится терпеть постоянно, так что в этот раз я решил их не учитывать.

Хотя, если подумать, Сэндзёгахара…

До чего же безрассудно — прилететь на Окинаву без денег на обратный путь. Или, может, она настолько не ожидала, что я действительно соглашусь. Если бы я отказался, все сто тысяч остались бы при ней. Но нельзя исключать и вариант, что она просто ужасна в обращении с деньгами. Всё-таки единственная дочь некогда богатой семьи, пусть даже теперь и разорившейся.

Пока я обзванивал нужных людей, закладывая фундамент и понемногу раскручивая сбор информации, подошло время вылета — в город я прибуду уже сегодня, но буквально впритык. Уже глубокой ночью, так что, хотя формально я и начинал сегодня, настоящее расследование стартует лишь завтра.

А значит, оставшееся время стоило потратить на разработку плана.

Я обожаю продумывать аферы, особенно такие крупные, как эта. Надуть самого бога? Да я был как ребёнок в кондитерской.

В отличие от бессознательного потока лжи, который льётся у меня изо рта сам собой, тщательно выстроенная афера — это уже настоящее искусство… ух, прозвучало прямо как очередная ложь.

Неловко получилось.

Хотя на самом деле речь всего лишь об осмотрительности… Но ещё со школьных времён мне всегда нравилось строить планы. Хоть на летние каникулы, хоть на что угодно ещё. Это чистая правда. Может, и ложь — но правда. Ложь, которая вполне может оказаться правдой. Да какая разница, я просто напускаю дыму.

Сначала пока ждал самолёт, а потом уже в самолёте, я методично прокручивал всё в голове — открыв блокнот, первым делом я занял целый разворот картой.

Картой.

Картой того самого города.

Картой того самого города, изгнание из которого было с меня временно снято.

Некоторые районы я помнил лишь смутно, но, поскольку уже рисовал такую карту чуть больше полугода назад, особых трудностей не возникло.

Да и карта это была весьма условная — точный масштаб и взаимное расположение объектов меня не интересовали. Это был просто набросок, инструмент для визуализации ситуации.

Визуализация.

Иначе говоря — моя собственная ментальная карта.

Так что скорее иллюстрация, чем настоящая карта.

Когда начинаешь рисовать, представлять всё становится куда проще. По крайней мере, для меня.

Святилище Китасирахэби, местоположение которого я знал лишь по рассказам; муниципальная средняя школа №701, где, насколько я помнил, училась Сэнгоку Надэко до того, как стала богом; старшая школа Наоэцу, куда ходят Сэндзёгахара и Арараги; дом Камбару; дом Арараги… Может, вторую среднюю школу Цуганоки — школу младших сестёр Арараги — можно было и не отмечать, всё-таки она находилась чуть дальше? Нет, лучше добавить на всякий случай. Я забивал пустой разворот информацией — как полезной, так и совершенно бесполезной.

Я также набросал узнаваемые карикатуры на тех, чьи лица помнил, вроде Сэндзёгахары и Арараги. Особенно у этих двоих имена выглядели пугающе, стоило записать их иероглифами.

А вот в виде карикатур они превращались в милых детишек.

Разумеется, не только они. Я машинально зарисовывал и остальных школьников, которых тогда обманул — всех, чьи лица ещё мог вспомнить.

Когда разворот закончился, я перевернул страницу и принялся за другую карту, уже более подробную. Если предыдущие страницы были общим обзором, то здесь начиналась детализация. Масштаб по-прежнему оставался совершенно безумным, но если мне понадобятся точные расстояния, всегда можно воспользоваться картами на смартфоне.

Со стороны такое занятие наверняка показалось бы странным человеку, сидящему рядом в самолёте, но меня это не волновало. Это был мой личный инструмент визуализации, и даже если кто-то заглянет через плечо, всё равно ничего не поймёт. А для вещей, которые точно нельзя никому показывать, у меня есть шифры.

Благодаря всем этим милым рисункам кто-нибудь мог бы даже ошибочно принять меня за мангаку.

Кстати, помнится, ещё в студенческие годы я как-то показал одну такую «визуализацию» Гаэн, а она сказала: «Похоже на прохождение симулятора свиданий». Тогда меня это здорово задело, и я на какое-то время забросил эту привычку — но ничего другого у меня так и не прижилось, так что вскоре я всё равно к ней вернулся.

К тому моменту, когда мои рисунки и пометки почти полностью заполнили блокнот, самолёт как раз пошёл на посадку.

Снег лежал огромными сугробами, как в каком-то сказочном пейзаже — но я ощущал только холод. И в очередной раз убедившись, что подобные виды меня совершенно не трогают, я позвонил Сэндзёгахаре.

— Я прибыл.

— Спасибо. Правда спасибо.

— Ага.

Вот и весь наш разговор.

Весь без остатка.

012

Заселиться в отель, принять горячий душ, выпить немного сакэ, лечь спать, а утром обнаружить, что всякое желание браться за эту работу полностью испарилось — именно этого я ожидал, но вышло иначе. Похоже, мой двигатель уже набрал обороты независимо от моей собственной воли — да и от воли Сэндзёгахары или кого-либо ещё, если уж на то пошло. И когда он заводится, остановить его не под силу даже мне.

Это ложь.

Я прекрасно знаю, что могу остановиться в любой момент, когда захочу, и именно поэтому способен подходить к работе с определённым уровнем мотивации. Хотя мне и хотелось в какой-то момент во время дела встретиться с наследием Гаэн Тооэ, если представится возможность, но на этот раз, вероятно, это было невозможно.

Не то чтобы невозможно. Скорее, лучше отказаться от этой идеи.

Мне предстояло действовать из тени, а значит, стоило избегать лишних контактов — и лишних встреч. Я просто терпеливо дождусь того дня, когда Камбару Суруга покинет пределы того города.

Было второе января.

А значит, большинство магазинов закрыты — так думают только люди с устаревшими представлениями. Торговый квартал возле моего отеля как раз находился в самом разгаре новогодней распродажи.

Я собирался воспользоваться этим, чтобы раздобыть кое-какие вещи.

Честно говоря, толкаться среди покупателей, рвущихся к лотерейным розыгрышам, было той ещё головной болью (не то чтобы я ненавидел толпы как таковые. Мне нравятся места, где много людей, просто я терпеть не могу становиться частью толпы), но мысль о том, что всё это ради работы, помогала смириться. Мошенничество — это не прогулка по парку. Кривой путь к деньгам всегда длиннее прямого и узкого. А значит, нужно полагаться на терпение и выносливость.

Если задуматься, выкладываться на полную ради того, чтобы надуть одну-единственную школьницу, было полным безумием, но я решил считать это инвестицией. Не знаю только, какой именно и во что именно, но если воспринимать что-то как инвестицию, я способен вытерпеть почти всё.

Чуть после десяти я повесил на ручку двери своего номера табличку «Не беспокоить» и вышел в город.

Обычно я всегда зачёсываю волосы назад, но в тот день этого не сделал. Не потому, что мне было лень — у меня была причина.

Пока я ходил по магазинам, всё обдумывал.

Как правило, я предпочитаю работать в одиночку, вне зависимости от того, что это за работа. Но это не значит, что я не прибегаю к помощи других людей. Можно сказать, что это одно и то же, но на деле это совершенно разные вещи. Если коротко, моя идеальная бизнес-модель — принимать помощь, но никогда не помогать самому.

Особенно в таком крупном деле (если, конечно, забыть о том, что, в конечном счёте, я собирался надуть всего лишь одну школьницу), я невольно думал, что, возможно, стоит привлечь кого-нибудь ещё.

Накануне я уже связался с минимально необходимым числом людей, служивших мне источниками и информаторами, но теперь хотел, если получится, втянуть в дело кого-нибудь из местных. Поскольку мне приходилось скрывать свою личность, действовать открыто я не мог.

Для мошенника выражение «воспользоваться их помощью» звучит чересчур скромно, потому что речь скорее о том, чтобы использовать людей — но я стараюсь избегать нарочито злодейских формулировок. Я не какой-нибудь работорговец и собирался выплатить им весьма щедрое вознаграждение — тысяч по десять иен каждому.

Местные…

Естественно, первым делом мне на ум пришла Камбару Суруга, но я уже решил пока оставить эту мысль. Тогда кто подойдёт?

Я мысленно перебирал портреты, которые набросал в блокноте накануне.

И подумал: «А что насчёт Огненных сестёр?» Младших сестёр Арараги Коёми — Карэн и Цукихи. Я не знал, как выглядит Цукихи, но… все девочки средней школы в том городе хотели быть похожими на них. Когда я в прошлый раз закладывал основу для своей аферы, я был настороже — и всё же каким-то образом они проскользнули через моё оцепление.

Как и с Камбару, хотя уже по другой причине, ещё вчера я думал, что мне совершенно необходимо избегать встречи с этой парочкой (особенно с Карэн, старшей сестрой), но очень быстро передумал.

Составить план ещё не значит ему следовать — мне просто нравится строить планы. Кто знает, может, закончив с покупками, я вообще сразу отправлюсь к дому Камбару.

Если отбросить мой характер, факт в том, что дело наверняка пойдёт куда быстрее, если я заручусь их помощью. В прошлый раз они были моими врагами, и я испытывал перед ними лишь страх, но теперь, когда мне предстояло иметь дело с одной школьницей, ничего более обнадёживающего, чем заполучить сестёр на свою сторону, и представить было нельзя.

Я решил переспать с этой мыслью.

Если бы только удалось убедиться, что они не проболтаются Арараги, идея могла оказаться не такой уж плохой — но пока это было не более чем несбыточной мечтой.

Закончив приготовления, я наконец направился в тот город — впрочем, перед этим мне предстояло сделать ещё кое-что. Переодеться. Не только потому, что нужно было утеплиться. Если я собирался ступить в тот город, мне требовалась маскировка, и именно поэтому я не зачесал волосы назад. Вообще, мой обычный «похоронный костюм», как его называла Сэндзёгахара, сам по себе был чем-то вроде маскировки.

Разумеется, гавайская рубашка тоже не была моим истинным обликом, но, пожалуйста, не думайте, будто чёрный костюм и есть часть моей сущности или что-то в этом роде — хотя нет, думайте, потому что в некоторых случаях я могу обратить это заблуждение себе на пользу.

Надев яркий костюм, купленный в торговом квартале, и повязав галстук — словом, приняв вид самого обычного офисного служащего, — я наконец сел на поезд и направился в тот город.

Мирный город, который, как поговаривали, сейчас находился под властью змеиного бога.