015

Не то чтобы меня укусил вампир.

Я сказала, что меня укусили в шею, но на самом деле это была «шея» моей ноги — лодыжка[✱]В японском языке слово «лодыжка» (足首 ashikubi) буквально значит «шея ноги»..

Лодыжка, с которой я сняла носки и надела школьные туфли прямо на босую ногу — если быть ещё точнее, то укус пришёлся рядом с ахилловым сухожилием. Учитывая, что это место было слабым местом даже героя Ахиллеса, не было никаких шансов, что я не вскрикну от боли — или это был Бэнкэй[✱]Бэнкэй — реальный персонаж, живший в 12 веке, вошедший в японский фольклор. Был воином-монахом, служившим Минамото-но Ёсицунэ, и считается образцом стойкости и верности. Японское слово 泣きどころ (nakidokoro) буквально значит «место, которое заставит плакать» и является сокращённой формой выражения «место, которое заставит плакать даже такого легендарного героя, как Бэнкэй». По сути, является синонимом термина «Ахиллесова пята».? Неважно, кто именно, потому что я рухнула на землю, внутрь пустого дупла, с пустым взглядом.

Понятно.

Значит, вот оно как.

Как я и предполагала, места было предостаточно, даже если лежать растянувшись во весь рост — и как раз в тот миг, когда я сделала шаг вглубь тёмного дупла, чтобы в этом убедиться.

В тот миг, когда я шагнула внутрь, меня укусили.

Змея.

Рефлекторно, а может, и инстинктивно, я взмахнула гарпуном, который держала, чтобы отрубить змее голову — и голова у неё была отчётливо треугольной формы.

По ливням и коралловым рифам я уже почти не сомневалась, что остров находится где-то на Окинаве, но теперь я была уверена — потому что это была змея хабу.

Я видела её впервые в жизни, но ни капли не сомневалась.

Однако допустила ошибку.

Величайший промах в жизни мастера по ловле змей.

— Больно-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!

И тогда я закричала, лёжа в беспомощной позе, не заботясь о репутации или внешнем виде — впрочем, вокруг всё равно никого не было. Мне просто нужно было повысить голос, чтобы отвлечь себя.

Подобно засохшему дереву, падающему в лесу.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Я лежала, скорчившись от боли.

Яд змеи хабу — нейротоксин или гемотоксин? Что нужно делать в такой ситуации? В путеводителе, который я когда-то пролистала, что-то было написано — ввести противоядие? Вызвать скорую? У меня под рукой не были ни телефона, ни противоядия. Да и вообще нигде не было.

Почему это случилось? Почему это случилось?

Почему это случилось? Почему это случилось?

Меня укусили за лодыжку, да ещё только за правую, однако холодный пот выступил по всему телу, словно меня искусали с ног до головы, не оставив живого места — такое чувство, будто я истекаю кровью каждой своей порой.

Мне почти захотелось отрубить себе правую ногу.

Эту ненужную змеиную ногу.

Нет, нет, нет, вместо того чтобы что-то себе отрубать, нужно было остановить кровь... Промыть ранки и наложить жгут — если я вернусь к озеру под водопадом, страховочная верёвка должна быть на месте, так что я смогу использовать её как жгут...

Мой мозг ещё кое-как работал, хоть и медленно, но я не могла даже пальцем пошевелить. Вот что значит по-настоящему палец о палец не ударить. В прошлом, когда Накуна наложила на меня проклятие, моё тело было полностью сковано невидимой змеёй, но та боль не шла ни в какое сравнение с той, что причинила настоящая ядовитая змея, только что укусившая меня.

Как тут не подумать, что реальность сильнее всего...

По сравнению с Накуной, которая оказалась истыкана дырами с ног до головы, дырки в моём ахилловом сухожилии были ничтожно малы, но я была совершенно не способна мужественно подняться на ноги.

И вот, лёжа на спине в этом дупле.

— Дупло… Уро[✱]«Дупло» по-японски будет 空ろ (uro). Впрочем, в имени Уроко используется другое «уро» — 迂路.…

Уро.

Уроко.

Араундо — Уроко. Гаэн Уроко.

Подумать только, место, которое я хотела сделать своей новой базой, оказалось змеиным логовом — однако, если вернуться к первоначальной причине, разве не для того я села на самолёт, чтобы найти убежище Араундо?

В результате меня запечатали на этом необитаемом острове — и я встретила змею хабу.

— Аааааааааааааааааа… А-а…

Хотя я не плыла в океане и не принимала ледяную ванну в реке, воздух начал полностью покидать мои лёгкие, и мой крик был готов бесславно угаснуть.

Подобно костру, который вот-вот погаснет.

Я не могла даже потерять сознание, потому что чувствовала, как каждый участок моей слегка загорелой кожи превратился в болевой рецептор.

Внутри моего разума — единственной части меня, которую я ещё хоть как-то контролировала, — я начала искать ответ на вопрос: «Была ли это на самом деле ловушка?» …Было ли это простое невезение? Была ли я недостаточно осторожна? Может быть, я просто возомнила, что горы — моя территория? Прежде чем войти в дупло, следовало ли мне прощупать его кончиком гарпуна на предмет прежних обитателей?

Или же — если так подумать, не был ли этот заманчивый отдельно стоящий деревянный домик, идеально расположенный на берегу реки, рассчитан на то, чтобы заманить в ловушку такую добычу, как я?

Если имел место первый вариант, то это приемлемо.

В таком случае я сдаюсь.

На горе в моём родном городе, увенчанной святилищем Китасирахэби, я убила огромное количество змей, чтобы снять наложенное на меня проклятие — и вот теперь умереть от змеиного укуса в конце концов будет самой что ни на есть поэтичной справедливостью.

Красивое завершение всей этой предыстории.

Чтобы поесть, я ловила рыбу камнями.

Но этот грех не шёл ни в какое сравнение с массовым змееубийством.

Испытав на себе этот опыт выживания, пусть и недолгий, я наконец смогла по-настоящему задуматься о проступках, совершённых мной в прошлом.

Да, именно так.

То, что мне следовало сделать тогда, — это не бежать в горы и не приносить в жертву несметное число змей, чтобы снять проклятие, а как следует поговорить со своими друзьями, которых я не могла ни принять, ни даже встретить взглядом.

Прости, Кучинава.

Мне очень жаль.

— …………А-ах, ах, ах, ах.

Я продолжала думать, выжимая последний воздух из своих пустых лёгких. Чтобы отвлечь себя от боли хотя бы насколько это возможно.

Однако, если это была не простая поэтичная справедливость, а ловушка, расставленная заклинателем змей — тогда я не могла просто так лежать здесь и рыдать в ожидании быстрой смерти.

Даже если я всё ещё стажёр, я всё же была специалистом.

И, как профессионал.

Пусть я и рухнула, я не собиралась сдаваться.

— Ах… Ух.

Верно… Я же убийца змей.

Моё тело по-прежнему не слушалось, но я сознательно подавила крик, который сочился из меня, не дожидаясь, пока он угаснет сам, и использовала энергию от крох остававшегося во мне кислорода, чтобы пошевелить завёрнутыми в носки пальцами — пальцами, которые отказывались шевелиться — и поползла внутрь дупла, нащупывая путь.

И не только путь.

Но и верёвку, которой можно было бы перетянуть лодыжку.

Иначе говоря, тело той самой змеи хабу, которую я только что убила.

Я сказала, что сожалею об убийстве змей ради снятия проклятия, и вот уже собираюсь использовать тело змеи как инструмент выживания. Моя карма становилась всё запутаннее.

Впрочем, на сей раз речь явно шла о том, чтобы выжить.

Это был поступок, выходящий за рамки простого поиска пропитания.

Яд, возможно, уже успел сделать полный круг по моим сосудам, даже если я сейчас перетяну лодыжку, но я всё равно должна была сделать всё, что в моих силах.

Наконец ухватив верёвку, вернее, обезглавленный труп, я потратила ещё больше времени на то, чтобы, как и планировала, перетянуть им лодыжку, пользуясь замотанными в носки руками. Казалось, это действие лишь удвоило мою боль.

Я ведь думала о том, чтобы отрезать ногу из-за боли, но, учитывая нынешний расклад, разве она не отсохнет и не отвалится сама собой?

Что ж, ничего страшного.

Главное, чтобы у меня оставалась правая рука.

Оказав себе первую помощь, которую с трудом можно было назвать как «первой», так и «помощью», я затем попыталась выбраться из этого змеиного логова — так же, как я ползла, шевеля завёрнутыми в носки пальцами, теперь я попробую извиваться всем телом.

Это и вправду была борьба за жизнь.

Мои движения были более змеиными, чем когда я была змеиным божеством. Эти гусеницеподобные телодвижения, отточенные сном в песчаном футоне, здесь очень пригодились.

Если бы я могла извиваться по направлению к озеру под водопадом, хотя бы на сантиметр за раз, то смогла бы промыть рану... Что, если найти пиявку, чтобы та высосала яд? Или, лучше... Если бы я могла использовать здесь своё «умение змеиных ног»... Что бы я могла материализовать, чтобы выбраться из этой передряги?

Какую мангу мне написать?

Возможно, это была как раз та ситуация, когда следовало писать не мангу, а завещание — но, чтобы успеть к дедлайну, которым стала моя жизнь, с затуманенным сознанием я начала выискивать материал для сюжета.

Пока ползла. Пока ползла, пробираясь вперёд.

Могло ли оказаться, что вести еженедельную манги ещё труднее, чем это? По возможности я бы хотела создать противоядие от яда хабу. Таким было моё желание, но я не отдавала себе полного отчёта, что, собственно, это противоядие из себя представляет.

Оно как-то связано с кровью?

У меня были смутные знания о каком-то инструменте для удаления змеиного яда, но я понятия не имела, как он мог выглядеть... Обезболивающее лекарство я, наверное, смогла бы вообразить, но у меня было чувство, что всё кончится так же, как с пончиками или другой едой.

В таком случае, даже если бы я знала, что именно такое противоядие, оно, вероятно, не возымело бы эффекта — однако, если это не еда, а лекарство, то был неплохой шанс, что я хотя бы смогу извлечь выгоду из эффекта плацебо. Потому что для материализации важна лишь мысленная картина. В этом смысле, невежество было даже кстати — особенно на пороге смерти.

В этой критической ситуации — вернее, в этой предсмертной ситуации, моя способность рисовать оказалась на удивление бесполезной. Воистину, моё «умение змеиных ног» годился лишь для ненужных добавлений, когда для них было достаточно места.

Он был слаб, когда дело касалось реальности.

И тут я поймала себя на мысли, что, пожалуй, даже лучше было бы просто съесть один из тех грибов, что росли неподалёку, в надежде, что он послужит противоядием... Нет, нет, я становлюсь слишком отчаянной.

Если я не буду верить в себя и в собственные способности к рисованию, то кто же тогда поверит? Никто. Только я.

А что, если… нарисовать себя?

Не то чтобы я собиралась делать то, что поклялась больше никогда не делать — я не буду рисовать своих альтер-эго, Тихонядэко, или Анти-Надэко, или Надэкокетку, или Богинядэко.

Но я могла бы нарисовать «саму себя».

Сэнгоку Надэко.

...По сути, это будет мой магнум опус, почти что завещание.

Даже если я умру, созданное мною художественное произведение — «я» — останется. Как подмена, которую можно встретить в детективных романах.

Допустим, с большой вероятностью, я паду здесь — хотя технически я уже упала — но если я умру здесь... Если я материализую «себя» как странность, с точно таким же опытом и ходом мыслей, как у нынешней меня, то эта новая я сможет жить дальше вместо меня.

Если бы мне это удалось, это было бы почти как философский зомби, или, по сути, бессмертная странность, являющаяся моей резервной копией... нет, в данном случае именно я служила бы резервной копией для «самой себя» — это было бы не моё альтер-эго, а подлинная я, что останется для будущего.

Я говорила не просто какую-то нелепицу. Даже те легендарные мангаки, которых ставили на один уровень с богами, делали то же самое, чтобы оставить себя после смерти.

Помещая себя в свои творения.

Значит, если мне это удастся, я смогу рассказать Ононоки, Кайки и Гаэн обо всём, что со мной случилось, — как меня выбросило на берег этого необитаемого острова, как я здесь выживала, и как меня укусила хабу в дупле дерева — ничего не упуская.

Даже если я умру здесь.

Я всё равно останусь в их сердцах.

Иными словами, я сброшу оболочку, известную как «я»... Мне показалось, что я наткнулась на блестящую идею, которую нужно немедленно воплотить, и всё же это была ловушка.

Какой в этом смысл, если я сама стану странностью?

Чему именно я научилась у Ононоки, искусственной странности, созданной пятью студентами университета — создав ту куклу-труп, Гаэн, Кагэнуи, Осино, Кайки и, хоть я его никогда и не встречала, Тэори... Я не смею забывать о немыслимых проклятиях, которые им пришлось нести всю оставшуюся жизнь.

Неужели я собираюсь заставить кого-то нести моё проклятие — «читателя» моей работы?

Цукихи? Или Накуну?

Проклиная — роешь две могилы.

Какой смысл оставлять потомкам эту боль, подобную проклятию — для меня искусство не должно быть ни завещанием, ни злобой.

Пускай будет больно.

Но это должно захватывать дух настолько, чтобы заставить забыть о боли.

Реалистично говоря, если я буду воспроизводить себя достоверно, я, скорее всего, воссоздам и те две дыры на лодыжке, и даже яд в теле, так что у меня есть безнадёжное предчувствие, что новорождённая Надэко также рухнет наземь сразу после своего создания.

Зачем мне создавать такую трагическую и душераздирающую версию себя? Если уж я собираюсь воспроизвести себя, я предпочту оставить после себя, как произведение искусства, версию себя, которая победила боль.

Я была творцом. Я не должна была просто родить себя — я должна была родить нечто, превосходящее меня саму.

Родить...

Дочь Гаэн — Араундо Уроко.

Что было у Гаэн на уме, когда она решилась — или не решилась — встретиться с дочерью спустя пятнадцать лет? Это я хотела бы спросить.

Что было у Гаэн на уме, когда она рожала свою дочь?

Она не похожа на человека, который думает о том, чтобы передать мир следующему поколению. Но если Кайки не солгал, сказав, что Гаэн проецирует Араундо Уроко на меня, значит, она всё же что-то замышляла.

Мне хотелось спросить её.

Так давайте же спросим.

Давайте отправимся и как следует спросим эту сестрёнку, которая всё знает.

Раньше я думала, что не могу ни о чём спрашивать из-за страха, но в подобных вещах бояться нечего. И хотя всё это время я ползала так непрезентабельно, что сама не знала, в какую сторону двигаюсь, я незаметно для себя добралась до берега — моя форма средней школы №701 превратилась в нечто неузнаваемое от грязи, но если бы не эта защитная экипировка, ползать по диким горам мне было бы, скорее всего, невозможно.

Даже змеиные ноги сгодились.

Я бы никогда не стала бездумно лишать себя конечностей лишь потому, что это не моя ведущая рука.

А теперь нужно продезинфицировать рану в этом ручье... Всё моё тело было мокрым от пота, но мне нужно было проследить, чтобы в воду погрузилась только правая нога, потому что у меня не было сил устоять в воде — такие мысли пронеслись в затуманенном сознании, пока я пыталась перевернуться, опираясь на поясницу.

И пока я переворачивалась...

Я не отдавала себе полного отчёта, но моё зрение почти перестало работать — хоть зрение у меня должно было быть хорошим, всё, что я видела, имело такую степень размытости, словно я смотрю сквозь воду, поэтому я почти ничего не могла разобрать.

Однако я чувствовала это. Жар.

Говорят, у змей есть так называемый термолокационный орган, позволяющий им чувствовать и кусать добычу по её теплу — и тот жар, что я чувствовала, был именно этим, жаром животного, кусающего свою жертву.

Жар холоднокровного животного.

— …

Прямо перед моим лицом, вплотную, ползла, таким же образом, как и я, хабу, в несколько раз крупнее и длиннее той, на которую я наступила в дупле.

До сих пор я видела множество разных змей в самых разных обличиях, но никогда не видела ни одной, лёжа вот так на земле, с идеального угла, чтобы встретиться с ней взглядом. Я начала понимать, что чувствует лягушка, на которую смотрит змея, хотя я и была бывшим божеством-змеёй.

Хладнокровная — и тем не менее.

Та гигантская хабу смотрела на меня не как на добычу, а как на врага.

— Ты... Ты злишься? Из-за того, что я убила одного из твоих сородичей?

Или она злится, что я использовала труп её сородича как жгут — нет, если бы это была странность, это был бы другой разговор, но ждать таких эмоций от настоящей змеи — чистая фантазия.

Это тоже не игра. Какой смысл её очеловечивать?

Если я и чувствовала злость, исходящую от этой гигантской хабу.

То это наверняка была моя собственная злоба.

Я говорила, что это всё ради выживания, или что это ради еды, но эти две вещи не так-то легко разделить — и, вероятно, это касается абсолютно всего.

Даже если я спрошу, что Гаэн чувствует к своей дочери, я, наверное, не получу чёткого ответа — это, скорее всего, то же самое, что чувствовали мои собственные родители ко мне.

Дочь — это ведь не зеркало.

…В таком случае, тот укус хабу не был ловушкой заклинателя змей или чем-то таким. Это должно было произойти просто по законам природы.

Я просто увидела себя в той хабу.

Свою злобу и враждебность, свою обиду и проклятия, и свою ответную обиду и ответные проклятия.

Свою вину.

Так что мне не оставалось ничего, кроме как покорно принять свою судьбу — без всякой связи с надеждой или отчаянием, счастьем или скорбью, любовью или ненавистью, без намёка даже на поэтическую справедливость, мою судьбу как части пищевой цепи.

— Ах, но — эта змея не может меня съесть — хоть и говорят, что змеи способны проглотить человека в один присест.

Не ради еды, и не ради жизни.

А просто ради убийства — это хладнокровное животное, безо всякой на то причины, ринулось к моему распластанному телу, словно у него внезапно выросли крылья. Поскольку я уже истратила последние силы до такой степени, что не могла даже как следует перевернуться, я оказалась идеальной мишенью для гигантской хабу, и целилась она не в лодыжку, а в саму шею.

А-ха-ха.

Значит, я стану такой же, как братик Коёми, да?

В то время как я плакала над тем счастливым концом, который должен был вызывать улыбку, в моём поле зрения, где я уже ничего не различала, голова хабу, оскалившая на меня свои клыки…

…была откушена.

Её клыки, её яд — всё было проглочено целиком.

Ни разу не выдав своего присутствия, что-то мгновенно выпрыгнуло сбоку — какое-то тёмно-коричневое, пятнистое животное.

Ириомотская кошка.