013

Мои слова сейчас прозвучат как жалкие оправдания, но клянусь богом, клянусь Хатикудзи — я никогда этого не забывал. Могу даже Ханэкавой поклясться.

Как правильно сказала Синобу, для меня это основополагающий опыт, который превзошёл даже самые ужасные мои переживания. Те весенние каникулы подействовали на меня сильнее любых уроков, заложенных в утробе матери. Даже Краб веса не способен отнять у меня воспоминания о тех весенних каникулах — не мудрено, что после всего пережитого я больше не хочу никогда сражаться с охотниками на вампиров. Но с тех пор минуло шесть лет.

И я не стану отрицать, что моя решимость и целеустремлённость ослабли — я собирался всю свою жизнь посвятить Синобу, но не превратилось ли это со временем в пустую формальность?

Ослабла не печать, сдерживающая Синобу.

Скорее, ослабла моя клятва?

Да. Это же очевидно. Это здравый смысл, это правило, это исходный посыл, это равенство перед законом. Это закон природы, экосистема, пищевая цепочка, пирамида.

Вампиры едят людей. Питаются ими.

Пьют кровь, впиваются в плоть, дробят кости, глотают внутренности, пережёвывают мозг — пожирают саму душу.

Попирают само существование.

Разумеется, теории разнятся. Не все вампиры — такие гурманы, как Дэстопия Виртуозо Суицидмастер. Как я узнал в старом европейском замке, у каждого вампира свой нрав. Но в основе своей для вампира человек — это пища.

Так же, как мы едим мясо и овощи.

Вампиры едят людей.

Они подобны диким зверям — уже одно это делает их угрозой, и их боятся не зря. Они неспроста являются главными героями многих страшных легенд, а сами эти легенды неспроста настолько безумны.

И стыдиться этого страха не стоит.

Но Синобу представляет собой нечто большее.

Киссшот Ацеролаорион Хартандерблейд не просто ела людей.

Она ела людей.

У меня на глазах.

Жадно. С чавканьем. С хрустом.

Она с наслаждением. Ела. Людей.

Именно поэтому той весной я решительно порвал с «ней» и, будучи её слугой, поднял мятеж против собственной госпожи. На школьном стадионе мы насмерть схлестнулись с Королевой странностей.

Я не мог простить ей того, что она ела людей.

Потому что такое не прощают.

— …

Да.

Вот, скажем, лев или тигр — ты знаешь, что они могут напасть на человека, но, если увидишь, как они на самом деле пожирают людей, ты уже не сможешь воспринимать их как объект для умиления в зоопарке. Если хоть раз на тебя напала бродячая собака, ты уже не назовёшь их друзьями человека. Даже в горах — одно дело погибнуть от удара кабана, и совсем другое — быть съеденным медведем.

Медведя, напавшего на человека, убивают — говорят, потому что он распробовал человечину, — но не кроется ли в этом ещё и глубинная физиологическая неприязнь?

То, что не прощают. То, чего боятся больше самой смерти.

Хищник.

Пищевая пирамида.

И потому чувство справедливого возмездия так остро?

— …

Пусть в семнадцать лет я чувствовал именно это…

Но за шесть лет, по мере того как я взрослел, мои ценности — хочу я того или нет — успели немного обновиться.

Успели.

То, что в семнадцать вызывало во мне такую ярость, такое жгучее неприятие, — сейчас, в двадцать четыре, я, если честно, уже почти простил.

Синобу, которая ела людей у меня на глазах.

Где-то в глубине души я её простил.

Та моя злость, чувство, которое почти можно было назвать ненавистью, обида — если честно, внутри меня мало что от них осталось… После тех весенних каникул я многое пережил, встретил разных людей… Узнал о существовании многих других странностей.

Когда я стал полицейским, мне довелось вести дела о жестоких преступлениях, о случаях, которые невозможно осознать, — я сталкивался с ситуациями, от которых хочется отвернуться и разочароваться в человечестве… Поэтому память о том, как на моих глазах ели человека, ни в коем случае не должна была померкнуть. Но было бы нечестно не признать — тогда я был чересчур чистоплотным старшеклассником.

Иными словами, теперь я испачкался.

Я стал легче прощать людей. Потому что понял, что и сам не подарок.

Я устал злиться. Потому что понял, что в злости нет смысла.

Я устал горевать. Потому что понял, что горе неисчерпаемо.

Можно, конечно, сказать, что я стал добрее. Но не значит ли это, что я стал добрее лишь к самому себе — к тому, кто устал страдать?

— Ой. Ты только не раскисай, господин мой. А то я понятия не имею, как тебя утешить. Скорее, мне хочется тебя похвалить. Ведь это значит, что за эти шесть лет ты неплохо справился — приручил такое чудовище, как я. Воспитал такую дикарку. Теперь у меня и мыслей нет есть людей. Я, пожалуй, лучше съем баклажан. А ещё лучше пончик из «Мистер Донат».

— …

— Но прошлого — того, что я ела, — это не отменит. Если говорить на твоём профессиональном языке — мои преступления не имеют срока давности. Я до сих пор на испытательном сроке. И речь не только о тех, кого я сожрала у тебя на глазах. За шестьсот с лишним лет — пусть мне далеко до Дэс, — но счёт идёт на изрядное количество.

«Такое чудовище».

«Можно ли принять его в семью как дочь?»

— Ты-то сможешь. Ты справился в прошлом и справишься впредь. В этом я не сомневаюсь… Но как насчёт госпожи? Судя по тому, как она искренне радуется разговорам о черепашьем супе и зефире, складывается впечатление, что она вообще не в курсе, что я ем людей. Это так?

— …Не знает. Наверное. Я не говорил.

Кто ещё об этом знает? Кроме специалистов — разве что Ханэкава, та, что была свидетельницей тех весенних каникул. Камбару я сам не рассказывал, но она, возможно, о чём-то догадывается. У неё же есть связи с теми самыми специалистами… И то, что она хотела, но не решалась сказать у ворот перед встречей, — наверное, вот оно.

«Может, ты просто забыл», — но я повторю: я не забывал. Просто закрыл на это глаза. Естественным образом перестал об этом думать. Пустил на самотёк.

Когда мы с Хитаги начали встречаться, то заключили уговор — никаких секретов, связанных со странностями. Но даже тогда были вещи, о которых я мог рассказать, и вещи, о которых не мог. Удобная граница, ничего не скажешь. Почему я не мог рассказать? Да потому, что мне было стыдно признаться — я укрываю Синобу, ту самую, что ела людей.

— Впрочем, она же твоя избранница, господин мой. Она пережила множество жестоких испытаний, и характер у неё закалённый. Возможно, у неё хватит широты души, чтобы принять ослабевшую и обезвреженную меня. Если, конечно, ты её об этом попросишь.

— …

— Но это удобно лишь для нас двоих. Сейчас ты, может, и не думаешь об этом, но когда-нибудь у господина и госпожи могут появиться дети. И как ты тогда объяснишь им, что их «старшая сестрёнка» ест людей?

Тяжкая доля семьи преступника…? Как полицейский, я не могу не задумываться об этом. Бывает трудный выбор, но бывают случаи, когда выбора и вовсе нет. Дети не выбирают родителей, не выбирают и братьев с сёстрами.

Более того, став родителем — ты обязан бояться. Бояться возможности, что твой собственный ребёнок станет кормом для вампира… Будь я посторонним, я бы дал себе такой совет.

Да, я верю Синобу так же, как она верит мне. И по-дурацки убеждён, что такая трагедия невозможна. Но именно это и значит — принять монстра в свою семью.

Я несу это бремя.

Если я не стану устраивать сюрпризов, не стану ограничиваться парой фраз, а как следует, по-настоящему попрошу — Хитаги, может, и разделит это бремя со мной…

Но если позволите мне прибегнуть к избитому выражению…

Младенец грехов не имеет.

— Вот видишь? Не выйдет у тебя ничего с удочерением. Не выйдет из меня члена семьи. Приручай, кастрируй, превращай в домашнюю скотину, в рабыню — зверь останется зверем. Даже держать меня как питомца — уже риск, но ты, справедливости ради, справляешься отлично. Хотя, конечно, мне ли судить.

— …Синобу.

— Да, Синобу. Я — Осино Синобу. Не впутывай их. Госпожу. И будущих детей.

«Ка-ка».

И маленькая девочка рассмеялась.

Не как приёмная дочь — как демоница.

— Я спрячусь в твоей тени и буду за тобой наблюдать. Ни в какую семью я вступать не собираюсь, и членом семьи становиться тоже не намерена. Мне достаточно быть рабыней. Наблюдать из тени, как ты взрослеешь, — это само по себе занятная старость. А может, и за вашим с госпожой ребёнком понаблюдаю.

От собственной опрометчивости — нет, правильнее сказать, бесстыдства — я потерял дар речи. Но молчал я не от согласия. Я попытался выдавить из себя хоть слово, но не мог выдавить даже хрип — его заткнуло, словно печатью, упавшей с небес.

— А?

Словно меня ударили — крупная капля дождя врезалась прямо в шею, туда, где остался след от вампирского укуса.

— Капнуло… Дождь?

А дальше всё произошло в одно мгновение.

С беспросветно затянутого неба над плато Насу обрушилась стена ливня — настоящий шквал. Поэт, наверное, сказал бы, что небо плачет, как и его душа, но у меня, дурака, даже зонта не было, и я, наскоро спасая свою шкуру, бросился прочь от камня-убийцы.

Попасть под такой ливень в таком месте — ну и невезуха… Хотя, если покопаться в уголке сознания, я, может быть, даже обрадовался этому дождю как счастливому случаю. Ведь это был идеальный предлог, чтобы не продолжать эту невыносимо жуткую «страшилку». Хотя дождь-то как раз и грозил испортить всю поездку.

— Вон там, чуть поодаль, есть бесплатная зона отдыха с крышей. Пережди пока там.

Промокшая до нитки Синобу бросила эти слова и тут же юркнула обратно в мою тень.

Зона отдыха?

Разве она там была?

Может, я просто не заметил.

В эту безлунную дождливую ночь я был слеп как никогда.