014

Лисья свадьба.

Так называют дождь — когда небо вроде бы ясное, а с него всё равно капает. Сегодня вечером небо над плато Насу было затянуто тучами, так что ситуация под данное определение не подходит, но, вспоминая, какой чудесный вчера выдался день, — это ощущение обманутости напоминает именно лисью свадьбу.

Может быть, я вижу в этом дожде лисью свадьбу ещё и потому, что меня самого словно швырнуло с небес на землю — из беззаботного, окрыляющего медового месяца в реальность. Прогноз погоды — полный провал, и даже молитвы Хатикудзи, похоже, до этих гор не долетели.

Погода в горах переменчива. Как и человеческие чувства… Нет, это я просто пытаюсь прикрыть свою собственную поверхностность.

Поверхностный и пустой.

Пустой и мелкий.

Сам себя не узнаю. Так опростоволоситься — хоть в петлю полезай.

Я сказал «лисья свадьба», но ощущение такое, будто сама Девятихвостая лисица окатила меня ледяной водой — мол «прочисти мозги». Благодаря Синобу мне, конечно, теперь не до слухов о камне-убийце, но, похоже, теперь мне и не до медового месяца.

Единственное спасение — что я, даже будучи в таком безоблачном (во всех смыслах) настроении, не успел устроить Хитаги сюрприз и всучить ей тему с удочерением за обедом в машине. Хотя бы этой глупости избежал — и за это Ойкуре и Камбару отдельное спасибо.

Впрочем, что касается Ойкуры — она в принципе отрицает все мои предложения. К тому же она вообще не в курсе существования Синобу. Вряд ли она сознательно предотвратила сюрприз, предвидя такой исход… Но я всё равно благодарен ей на постоянной основе.

Люди часто идут к кому-то за советом, когда хотят поддержки. А я иду к Ойкуре, когда хочу, чтобы меня облили помоями… Ладно, шучу, конечно.

Но если бы я заикнулся об удочерении — пусть даже в самой необязывающей форме — я бы заставил Хитаги сделать чудовищный выбор. А она, со старшей школы отличается феноменальной скоростью принятия решений, а теперь ещё и погрузилась в мир трейдинга, где промедление смерти подобно, — эта скорость у неё, возможно, только возросла.

Мы могли бы оформить скоростной развод.

Разумеется, был вариант, что она с такой же скоростью согласится… Но я ведь ни в коем случае не думал, что удочерением Синобу смогу исцелить её комплексы — или, скорее, травмы — связанные с образом матери.

Честно говоря, по сути, это была инфантильная фантазия в духе: «Будет весело, если мы заживём все вместе». Тогда как принять существование вампира и стать с ним одной семьёй — вещи абсолютно разные.

Я этого не понимал.

Я воображал себя современным, прогрессивным женихом, терзающимся угрызениями совести из-за того, что, следуя правилу единой фамилии для супругов, я стираю с лица земли фамилию «Сэндзёгахара». Я кичился знанием этических норм полицейского, моральным долгом представителя страны за рубежом, невозможностью больше возиться и драться с сёстрами и тем, что пятиклассницы отныне стали персонами нон грата, а мои знакомые являются мне во взрослом обличье, — я мнил себя мужчиной, чьи ценности обновлены до последнего патча. Но в самом главном я оставался Арараги Коёми, до сих пор живущим в эпоху Хэйсэй.

Я прощаю ей людоедство.

А значит — прощаю убийство.

Это архаичное мировоззрение, где злодей из прошлого сезона безо всяких объяснений становится нашим союзником в следующем.

— …

Но и обрекать Синобу на буквально жизнь в тени — тоже, чёрт возьми, неправильно. Не могу я так думать.

Преступление есть преступление. Соверши его хоть несравненная красавица, хоть маленькая девочка — его нельзя прощать. Виновный должен нести наказание всю жизнь, не имеет права на счастье и тем более не может стать нашим соратником, его семья разделяет вину, и весь клан подлежит суду… Но не слишком ли архаично это звучит?

Да, я действительно покрываю Синобу.

Ещё как покрываю.

Заявить, что я «опекаю обезвреженную вампиршу» — звучит благородно. Но если говорить на языке уголовного кодекса — это укрывательство преступника и уничтожение улик. А если бы Синобу — ну вдруг — вздумалось уничтожить мир (пусть и в параллельной вселенной), я бы стал соучастником.

Или даже главным виновником.

Как хозяин отвечает за собаку, укусившую человека.

Более того — я в положении, когда могу отдавать ей приказы. Кто поручится, что однажды я не переступлю черту законов человеческого мира? Когда меня достанет несправедливость, когда мир опротивеет, когда захочется сжульничать или проехаться по головам?

В старшей школе я этим грешил… И поплатился за беззастенчивую эксплуатацию своего бессмертного тела — Гаэн порубила меня в фарш, помните?

Та самая Гаэн, которая, пройдя через всё это, дала мне индульгенцию — дескать, Синобу больше не уничтожит мир, да и я, сколько бы ни дурил, на те же грабли не наступлю. Наверное, это и есть взрослый взгляд.

Сестрёнка, которая всё знает.

И её кохай Осино, связывая Синобу, наверняка исходил из той же логики — не карать и не миловать преступника, а дать ему второй шанс.

Мы привыкли считать их сборищем инфантильных специалистов — вечно не взрослеющий бродяга в гавайской рубашке и вечно юная глава клана модников, — но, если вдуматься, эти ребята оказались на удивление добропорядочными.

А Ханэкава Цубаса, хоть и не говорила мне этого прямо ещё той весной, похоже, придерживалась примерно такой логики: «Люди ведь тоже едят мясо и овощи — так почему бы вампирам не есть людей?» Впрочем, это уже уровень просветления.

Второй шанс для преступника.

Или, если считать слово «преступление» односторонним взглядом — второй шанс для жертвы.

И Синобу, как мне кажется, блестяще реализовала выданный ей второй шанс. Пусть шесть лет — всего лишь миг по сравнению с шестью веками её жизни, но это, даже без скидок на мою симпатию, а скорее наоборот — вне всяких сомнений образцовое поведение заключённой. И если после всего этого мы снова загоним её в тень по старой статье «поедание людей» — не нарушит ли это принцип non bis in idem[✱]Принцип «не наказывай дважды за один проступок».?

Не второй шанс, а двойная ответственность за одно преступление. Чёрт возьми, до чего же меня пропитало это правоохранительное мышление.

Казалось бы, я был так скован в старшей школе, но сейчас я понимаю, что был свободен. Я мог сказать: «Это непростительно» — и действительно не прощал. Мог сказать: «Это неправильно», будучи способным отличить добро от зла. Не мог разве что признаться, что чего-то не знаю.

Я вершил самосуд с чувством собственного всемогущества.

Не имея на то никаких полномочий.

Теперь же я не могу не думать о бэкграунде и контексте, об окружении и обычаях любого, даже самого жестокого преступника. Это не просто возраст — это профессиональная деформация.

Я понимаю, что даже у отъявленного злодея, не заслуживающего ни капли сочувствия, есть своя правда. Одна из причин, по которой я стал полицейским, — и причина весомая, — была в том, что я хотел поймать того ненавистного мошенника. Но сейчас я уже не хочу арестовывать его, движимый одной лишь злобой и обидой.

Если это и справедливость, то справедливость общественная.

Поимка афериста остаётся моей целью, но уже почти перестала быть заветной мечтой. У того человека тоже были мотивы, обстоятельства, причины. И как ни прискорбно, если взглянуть иначе, тот самый мошенник, что разрушил семью Сэндзёгахары, был ещё и тем, кто эту семью спас. Сама Хитаги это прекрасно понимает.

Мне ещё далеко до того, чтобы, как Ханэкава, воспринимать хищничество как естественный закон, но, по сути, винить человека за то, что он не в силах изменить собственными усилиями, — это ведь искажённая этика. Вроде утверждений, что есть мясо — варварство, но и овощи есть тоже жалко.

Кофе, который я машинально пью на работе, совершенно не обязательно произведён в соответствии с принципами справедливой торговли. И кто знает, не стоит ли за добычей редкоземельных металлов, впаянных в мой смартфон, эксплуатация детского труда… Я не безгрешен. Никто не безгрешен.

Вот оно что.

Наверное, Камбару понимает это чувство куда лучше меня — она, утонувшая в любви и загадавшая желание обезьяне.

Её стремление стать врачом — возможно, не только благородная дань памяти погибшей подруги, но и искупление. И то, простил ли её я, избитый до полусмерти обезьяньей лапой по её же просьбе, для неё, быть может, уже не так важно.

А я… Я вроде бы рассуждаю о высоких материях, оперирую какими-то взрослыми категориями, но на деле — просто судорожно, всеми правдами и неправдами, пытаюсь оправдать Синобу.

Приводить примеры, скрупулёзно перебирать точки зрения, пытаться представить всё относительным — но поедание людей всё равно, кажется, переходит черту.

Даже по сравнению с мошенничеством, насилием, детским трудом, убийством… Я стал вампиром на весенних каникулах, но даже близко не подошёл к желанию есть людей. Я избежал этой развилки.

У меня даже не возникло желания пить кровь.

Физиологическое отвращение к совершенно непостижимому влечению — это, наверное, такой же неискоренимый инстинкт… такой же сильный, как голод.

Синобу сказала, что теперь она больше не хочет есть людей. Но через какие страдания ей пришлось пройти, чтобы прийти к этому состоянию?

Вот именно.

Я делал вид, что понимаю, какую жертву требую от Синобу, — но на самом деле не понимал ровным счётом ничего. И при этом, не взваливая на себя никаких реальных тягот, вообразил себя её опекуном… или, скорее, её надзирателем.

С наблюдательностью, дырявой, как решето.

И с таким-то подходом я собирался удочерить маленькую девочку? Теперь это кажется просто смешным. Да что там — даже сама идея связать её фамилией Арараги была чистым безрассудством. А я-то считал это гениальной идеей…

Вот значит как.

До меня наконец дошло.

Почему специалист, Осино Мэмэ, решил связать своим именем ту, что некогда звалась Кисшот Ацеролаорион Хартандерблейд, — теперь я наконец понял.

Если бы он хотел по-настоящему возложить ответственность на меня, виновного в том, что вампирша осталась жива, он, с его-то умением, мог бы связать её моим именем ещё тогда, весной.

В конце концов, выбора не было — моя тень стала её гробом. Такой вариант был бы куда логичнее… Но тут всё наоборот.

Потому что он — чужой.

Только посторонний человек способен запечатать королеву странностей.

Если связать её моим именем, сама печать, возможно, стала бы крепче. Но какой в ней толк, если ключ от замка находится у близкого человека?

Это всё равно что рассчитывать на алиби, когда свидетелем выступает родственник… Или, по-врачебному, как сказала бы Камбару, — это как браться за операцию члена семьи.

Полицейскому, разумеется, тоже нельзя расследовать дело родственников.

А уж слуге — тем более.

Именно потому, что Осино был не просто специалистом — он был сторонним человеком, ни семьёй, ни отцом, ни сыном, — он может удерживать Синобу и сейчас, даже когда никто не знает, где он бродит.

Смена имени значила очень много.

Чудовищно много.

Именно потому, что она не Кисшот Ацеролаорион Хартандерблейд, а Осино Синобу, я позволяю ей всё это. На словах твержу, что не прощаю, но на деле моё поведение — сплошное прощение.

Не смени она облик, не смени она имя, я бы не смог относиться к ней с такой удобной для себя снисходительностью… Когда думаю об этом, становится ясно, что всё это время я танцую под дудку Осино.

Прошло восемнадцать лет… нет, шесть.

А я до сих пор не в силах вырваться за пределы, очерченные Осино Мэмэ. Даже то, что я сижу сейчас в бесплатном павильоне на территории парка возле камня-убийцы в Насу, схватившись за голову, — он, этот парень в гавайской рубашке, наверняка предвидел ещё тогда, когда закончились весенние каникулы.

Дождь всё не думал прекращаться.