020

— Говорят, что «Спящий кот» в Никко Тосёгу — работа знаменитого мастера периода Эдо, Хидари Дзингоро. Но это скорее предание, чем исторический факт, точных доказательств этому нет, Арараги-кун. Более того, неизвестно даже, существовал ли сам Дзингоро. Это как с цитатой «если кукушка не поёт — убей её»[✱]Фраза приписывается Нобунаге, но вероятно он никогда её не говорил, и она была придумана для того, чтобы таким образом показать его вспыльчивый нрав., или с «десятью храбрецами Санады»[✱]Санада Юкимура — влиятельный даймё конца периода Сэнгоку, а «десять смельчаков» — с большой долей вероятности являются фольклорными персонажами, которые обладали разными поразительными способностями и помогали ему в ключевых сражениях, включая осаду Осаки.. Мы знаем, что их, возможно, не было, но сделать вид, что их не существовало, уже нельзя — вместе с этими легендами сложилась история. Они живут в сердцах людей, они умирают в сердцах людей. В таком случае получается, что не вырезанный кот, а сам великий мастер — вот кто похож на ёкая. «Спящий кот» — вот он, существует во плоти, а его создатель, Дзингоро — нет. Люди есть, а богов нет, так что ли получается?

— Вот оно что. Всё-то ты знаешь.

— Я не знаю всего. Только то, что знаю.

— Странно. Ты же вроде как моя внутренняя Ханэкава, а знаешь то, чего не знаю я.

— Может, ты это выучил, готовясь к экзаменам? Или подсознательно запомнил описание из путеводителя, просто забыл. А я — напоминаю.

— Понятно. Вот как это работает. Моя внутренняя Ханэкава — этот дворец моей памяти. Она подбирает всё, что я упустил. Именно так я и прорывался через экзамены и внезапные проверки в Академии ФБР.

— Весьма жутковатый метод обучения. Абитуриентам не советую так делать.

— Любит же моя внутренняя Ханэкава поязвить. Настоящая была гораздо добрее.

— А не была ли та добрая, настоящая, на самом деле чем-то вроде странности? Серьёзная староста в очках и с косичками — даже восемнадцать лет назад это был слишком уж шаблонный образ. Типаж, застывший во времени.

— Если подумать, я и сам в старшей школе, кажется, играл роль типичного «никчёмного троечника без друзей».

— А со стороны ты казался реально страшным хулиганом. Честно. Как ты сторонился всех, так и все сторонились тебя. Все ждали, когда же ты влипнешь в какую-нибудь историю.

— Меня правда боялись? Шокирующая информация.

— Может быть, именно поэтому Сэндзёгахара, чей секрет ты узнал, и прибегла к такой чрезмерной самообороне. Возможно, она просто действовала, исходя из обстоятельств — ой, точно, она же больше не Сэндзёгахара, верно?

— …

— Прости, что не была на вашей свадьбе. Буду теперь звать её Хитаги. Я из тех, кому имена, в общем-то, безразличны, но индивидуальность уважать надо.

— Индивидуальность? Не личность?

— Да. Мне, знаешь ли, всегда была важнее семья, чем имя. Сбылась эта мечта или нет — этого уж сказать не могу. Это надо спрашивать у настоящей меня, а не у той, что внутри Арараги.

— Настоящая ты пропала без вести. Не то что её нынешнюю фамилию — я не знаю, жива ли она сама. Она находится в международном розыске под не пойми каким именем.

— Bay. Ну я даю.

— Честно говоря, я, наверное, попал в Академию ФБР ещё и потому, что в юности был близко знаком с тобой — существующей… существовавшей. Связи работают.

— Это вряд ли. Не принижай свои заслуги, Арараги-кун. Ты всего добился делом, а не именем. Не надо всё сводить ко мне. И нам, наверное, лучше заканчивать такие разговоры. Вот этот — пусть будет последним.

— Потому что это жутко?

— Ну, приятного мало. Особенно для Хитаги.

— Даже если ты попытаешься стереть себя вместе со своим именем, влияние, которое ты на меня оказала, не исчезнет. Те весенние каникулы… Если бы не Ханэкава…

— Если бы не я, ты бы и не встретил Синобу, верно? Ах, строго говоря, тогда она была ещё Киссшот Ацеролаорион Хартандерблейд… Для краткости — Киcс-тян.

— Не сокращай.

— Придумывание милых прозвищ — это тоже способ побороть страх. Схоже с тем, как девятихвостую лису превращают в милого аниме-персонажа. С другой стороны, есть и обратный подход — дать чему-либо нарочито жуткое название, вроде «Камень-убийца», чтобы поднять статус.

— Но разве роза не будет пахнуть розой, хоть розой назови её, хоть нет?

— Она будет пахнуть прекрасно, но уже не как роза. Точно так же, как не все цветы из семейства розовых мы называем розой. Важно не само имя, а то, кто и как тебя называет.

— Поэтому ты отказалась от имени? Потому что для тебя важнее, кто и как тебя называет?

— Если развивать эту тему, можно выйти на очень интересный разговор, но оставлять новобрачную Хитаги ждать в святилище божества молодожёнов нехорошо, так что давай, как в задачке про вагонетку, переведём стрелку и вернёмся к теме. Я лягу под колёса. Если бы на весенних каникулах меня не было, Арараги наверняка не встретил бы Кисс-тян — и не отдал бы вампирше кровь, и сам бы не стал вампиром. И тебе не пришлось бы меня спасать.

— И она бы больше не ела людей.

— Верно. По крайней мере, не у тебя на глазах.

— …

— Впрочем, периодически терзаться этим вопросом полезно. В качестве упражнения. Мы все вместе пришли к плохой концовке, поровну разделив несчастье, а потом, смотри-ка — уже счастливы. Получается, зря воевали? Но, если позволишь мне высказаться как революционерке, — мы и живём-то в этом будущем именно для того, чтобы однажды сказать: «Так вот зачем была та битва».

— Я, вообще-то, разговариваю с тобой не как с революционеркой, а как со старостой. Как раньше.

— Какой ты злопамятный. Всё никак старшую школу не отпустишь.

— Мне двадцать четыре, и я вечный второгодник.

— Вечная юность, скажешь тоже. Идея удочерить не Кисс-тян, а Синобу — это, конечно, даже более мерзкая штука, чем разговор со внутренней мной, и позволительна разве что незрелым подросткам.

— Но это лучше, чем держать её рабыней, не думаешь?

— Сложный вопрос. Это зависит от того, чего хочет сама Синобу. Принцесса, королева, одно время даже богиня — а теперь, если она сама желает быть рабыней, то, мне кажется, этот выбор стоит уважать. Может, и Гаэн думала так же?

— Ты считаешь моё желание эгоистичным? Попытка сделать дочерью ту, что хочет оставаться рабыней, — как и тогда, когда я заставил жить ту, что хотела умереть?

— Если ты пытаешься задним числом всё переиначить — мол, если следовать современным этическим нормам, пусть лучше будет дочерью, чем рабыней, — тогда да, считаю. Потому что, следуя такой логике, её всё равно невозможно будет простить за те долгие годы, когда она ела людей.

— …

— Но, если ты хочешь сделать её дочерью, потому что она тебе дорога, мила и любима, — это уже не эгоизм. Это любовь.

— Лав?

— Признаваться по-английски — это так в твоём стиле, Арараги-кун.

— Скорее, это в стиле Хитаги… Хотя, когда произносишь английские слова, не используя латиницу, ощущается как-то иначе.

— А если «лаф»?

— Это уже слишком иначе…

— Вот так, без смущения, легко и прямо говорить столь неловкие и, вроде бы, лицемерные вещи — это же твой идеал Ханэкавы Цубасы, верно?

— Хм. Не знаю. Мне кажется, мои воспоминания о Ханэкаве уже порядком размылась.

— Это хорошо или плохо? Если ты систематически отвергаешь революционную идею со временем превратить ту, что была девочкой-демоном, в приёмную дочь только потому, что вспомнил о её прошлых преступлениях, — это ведь своего рода культура отмены. Ты принимаешь решение не потому, что ты повзрослел, а лишь в попытке следовать духу времени. Нынешний Арараги, похоже, стал ещё большим формалистом, чем той весной.

— …Формалистом? Нынешний я? По сравнению с собой-школьником?

— Я была белой кошкой, которая хотела испачкаться, поэтому с радостью бросилась в революцию. Но что чувствовала «она» — этого мне, внутренней Ханэкаве, не ведомо. Я же не знаю всего, только то, что знаю. И это как раз зона моего незнания.

— …

— Но ты-то, Арараги-кун, разве не знаешь? Синобу. Ты провёл с ней столько лет не просто рядом — ты был приклеен к ней, прирос к ней, слился с ней воедино, какие бы у вас ни были фамилии. И если ты, настолько хорошо её зная, решил, что сделать её своей дочерью — хорошая идея, значит твоё чутьё, наверное, не ошибается. Даже если ты не гонишься за тем, чтобы быть «правильным».

— …Это ведь только для меня «правильно», так? Я понимаю, что ты, внутренняя Ханэкава, не потакаешь мне и не говоришь только то, что мне выгодно, — скорее наоборот, от тебя я ждал жёсткой критики. Но когда ты говоришь, что я прав, это тяжелее всего. Я даже подумал, может, лучше было бы вызвать внутреннюю Ойкуру, чтобы она меня как следует отругала. Потому что я уже не только за себя несу ответственность.

— М-м. М-м-м.

— У меня появилась семья. Есть ответственность перед семьёй.

— Ты имеешь в виду закон? Забудь, в законе нет понятия «правильности». Закон просто исполняется. Да и вообще, эта семейная драма началась с того, что ты лишил Хитаги фамилии Сэндзёгахара.

— Семейная драма, говоришь.

— Ну а какая? Юридическая драма? Легальная драма. Тоже неплохо. Но, Арараги-кун, по-моему, тут всё наоборот.

— Э?

— Проще говоря, ты сейчас, наверное, испытываешь чувство вины перед своей вечной напарницей, с которой хочешь разделить всю жизнь, за то, что в нагрузку к ней идёт это её негативное наследие — прошлое легендарного вампира.

— Я не сказал бы, что негативное. Хотя, может, я просто этого не осознаю? Мысль, что превращать грех в общее имущество — это слишком навязчиво?

—Но всё ведь наоборот, не правда ли?

— Наоборот? Что именно наоборот?

— Я не знаю всего и никогда не была богиней, так что, если ты будешь спрашивать меня о всём подряд, мне будет трудновато. Но обратиться ко мне было абсолютно правильным решением. Ко мне, а не к Ойкуре. Возможно, это вообще могу сказать только я — та, кого уже нет рядом, «Ханэкава Цубаса». Может, это чувство, которое знакомо только мне.

— Чувство?

— Дело не в законе, не в правилах и не в уроке, который нужно выучить. Я о том, что разве это не странно — колебаться, впускать ли в ваши с Хитаги скреплённые перед богом отношения? Ведь число хронологически ваши с Синобу отношения возникли раньше.

— А.

— Не акай! И вот, в эти ваши отношения господина и слуги позже вклинилась Хитаги. Да, прямо как в старшей школе, когда она ловко влезла между мной и тобой.

— …

— Я люблю Хитаги, мы потом дружили, но, если спросить, нет ли у меня на этот счёт своих мыслей, — совру. Я даже в странность из-за этого превратилась.

— …

— По сути, Арараги-кун, кого ты должен был убеждать — не Хитаги, а Синобу, разве нет? Ты же понимаешь, что ещё до вопроса об удочерении, даже когда делал предложение, надо было в первую очередь заручиться согласием Синобу. Прежде, чем у отца Хитаги. Как нельзя пренебрегать своим старым котом, когда приводишь в дом нового. То, что ты сейчас «несёшь ответственность не только за себя» — не поздно ли спохватился? Ты все эти годы носил в своей тени белокурою девочку.

— …

— Я — внутренняя Ханэкава, та идеальная Ханэкава Цубаса, которую ты себе вообразил, поэтому могу без смущения говорить любые лицемерные вещи. Но нельзя, чтобы Хитаги снова это испытала. Нельзя, чтобы она жила в новом браке с чувством вины, будто она влезла без очереди, совершила ночной визит, схитрила. Нельзя, чтобы Хитаги хоть на миг подумала, что она отняла Арараги у Синобу. Верно?

— …Всё-таки ты знаешь всё.

— Я же говорю — я не знаю всего.

«Я лишь слышала, каково это — быть той, кого отвергли».

«Кое-кто рассказал».