Искренность Ёцуги

001

Если уж и говорить об Ононоки Ёцуги, то сейчас самое время. Если и рассказывать сокровенную историю создания куклы-трупа по имени Ононоки Ёцуги, появившейся на свет в те давние дни, то делать это нужно прямо сейчас, в это самое мгновение, и никак иначе — возможно, мне и не поверят, но я очень долго ждал этого момента. Я ждал его почти десять лет. Может быть, даже дольше — по ощущениям прошло уже лет сто. Срок, достаточный для того, чтобы бережно хранимый инструмент превратился в нечто сверхъестественное.

Впрочем, это касается и тех, с кем обходились небрежно.

Да, она — девочка-сикигами.

Дух, пробудившийся в столетнем трупе.

Однако то, что я сейчас поведаю, сложно назвать точной документальной хроникой. Даже определение «предельно неточный» будет преуменьшением. Мало того, что это события происходили очень давно, так от них к тому же не осталось никаких записей — мы тогда тщательнейшим образом уничтожили все улики. И тем не менее, впечатления были настолько сильными, что каждое событие обросло множеством противоречивых чувств.

Истина была жестоко искажена, факты — ужасающе преувеличены, а реальность — кощунственно искорёжена.

Не осталось ничего достоверного.

Не осталось ничего недостоверного.

Дата, место, возраст, имена собственные, да что там — даже предлоги и определения колеблются по прихоти рассказчика, не в силах сложиться в цельную картину.

Приведу простой пример. Человек, которого я считал своим одногодкой, при более тщательном вспоминании оказался моим кохаем — настолько ненадёжна людская память, что уж говорить о записях.

Посему всё зыбко, многолико, чревато недопониманием и таит в себе противоречия — точь-в-точь история о странностях.

Думаю, это чувство разделяю не только я, но и все участники того проекта. Однако, в то же время, даже это общее чувство, вероятно, у каждого из нас своё.

У каждого — свои воспоминания.

Своё понимание.

Свои убеждения.

Своя решимость.

Своё отношение.

И они совершенно отличны от моих. И мы сознательно не стали, собравшись вместе, сверять часы, чтобы унифицировать все эти накопившиеся у каждого чувства. Мы поленились привести наше восприятие событий к общему знаменателю, позволив каждому остаться со своей собственной, уникальной интерпретацией происходящего.

Мы упрямо держались каждый своей теории.

Своего образа Ононоки Ёцуги.

Спроецировав его на один-единственный труп — но в одном я могу поклясться.

Мы.

Никогда не приукрашивали те события.

Хотя с тех пор все участники проекта ни разу не собирались все вместе, даже если бы мы встретились сейчас, наши воспоминания о былом вряд ли расцвели бы пышным цветом — в лучшем случае мы молча возложили бы к ним увядший букет.

Молча, с безучастными лицами.

С лицами, подобными посмертным маскам.

Признаюсь честно, я заговорил о создании куклы лишь сейчас ещё и потому, что для нас это постыдная история провала — рассказывать о ней следует с покаянием, сожалением и некой долей стыда, и уж точно это не героическая сага о бесшабашной молодости. А потому она вполне могла навеки остаться тайной — даже если бы эта история, томившаяся в ожидании, словно в крематории, окончательно остыла и была погребена заживо, это было бы естественнее.

Сгинула бы во тьме.

Была бы оплакана при свете дня.

Это было бы не страннее любой странности.

Как история провала, балансирующая на грани забвения, она не уступает тому адскому марту, что выпал на долю одного знакомого мне старшеклассника — более того, рискует оказаться грандиознее. Меня ли беспокоит то, что этот юнец при первой же возможности может наброситься на меня с упрёками: «Ах ты гад! Напялил на себя гавайскую рубашку и строишь из себя не пойми кого, а сам тоже хорош! Оракул чёртов!» Но если посмотреть с другой стороны, возможно, это история о том, как я прозревал, пока не прозрел окончательно.

История? Да.

То, что рассказывают — это не истина, а история.

Вроде байки про имя той девочки, Ёцуги. Дескать, на самом деле оно происходит вовсе не от тригонометрической функции «котангенс» из математики, а оттого, что её собрали, «приладив остатки»[✱]Имя Ёцуги записывается как 余接, однако это же слово в другом прочтении значит «котангенс» (yosetsu) и состоит из иероглифов 余 — «излишек» и 接 — «соединять». — лоскутная история, полная швов, притянутая задним умом.

Поэтому, если тот юнец всё же припрёт меня к стенке, я скажу ему, зажав в зубах сигарету, которую ни зажёг ни разу с самого первого дня.

Что-то ты бодрый сегодня.

Случилось что-то хорошее?

Итак — перейдём к рецепту.

Как приготовить Ононоки Ёцуги.

002

— Я ушёл из Сёрэйкая[✱]Сёрэйкай (奨励会) — единственная официальная школа подготовки профессиональных игроков в сёги при Японской федерации. Члены школы (обычно подростки) проходят через жёсткую систему отбора по рангам, и лишь единицы выдерживают конкуренцию и получают профессиональную лицензию..

Кайки произнёс это буднично, с такой интонацией, словно попросил подменить его на смене, поэтому я машинально ответил: «Хах, правда? Жесть. Ну ты это, давай, не кисни».

Нет, это не было ошибкой.

В конце концов, он и правда бросил Сёрэйкай.

Это действительно не опишешь иначе, чем «жесть». И я правда хотел, чтобы он не кис по этому поводу.

Если уж быть бодрячком, то когда, как не сейчас?

Но всё же.

— С чего вдруг?

Даже мне, чьё умение отшучиваться и сглаживать углы общеизвестно, оставалось лишь тупо переспросить. И, возможно, именно это было ошибкой — огромной ошибкой. Ведь в данной ситуации правильная реакция со стороны приятеля — никакой реакции, это же очевидно.

Надо было просто пропустить мимо ушей.

И вообще, есть ли на свете слова, которые стоит говорить человеку, ушедшему из Сёрэйкая?

— Оттуда разве можно выйти?

— Это тебе не деревня ниндзя. Если соблюсти установленную процедуру — выйти можно, — мрачно ответил Кайки, не выпуская из рук сборник задач по сёги. — К тому же там есть возрастной ценз. В моём случае следующий рубеж — не больше двадцати шести лет.

— Возрастной ценз… Прямо как Филдсовская премия[✱]Филдсовская премия вручается математикам, не достигшим 40 лет..

Но тогда тем более непонятно.

Зачем по собственному желанию уходить из организации, которая, если не будешь пробиваться дальше, рано или поздно автоматически выгонит тебя сама? Это же всё равно что, набрав все необходимые для выпуска зачётные единицы, вдруг бросить университет, разве нет?

— Я перестал понимать сёги.

Кайки продолжил тем же мрачным тоном.

Если не сказать «зловещим».

Сразу оговорюсь — это его нормальное состояние, обычное расположение духа. Мрачный он не потому, что бросил Сёрэйкай, а зловещий — не потому, что перестал понимать сёги.

Он не в подавленном состоянии.

Он спокоен.

Просто его обычное расположение духа само по себе — вещь чужеродная. Отними у этого типа сёги — и останется всего лишь парень, который торгует в университете экзаменационными задачами прошлых лет.

Подельник превратится просто в злодея.

Хотя, если спросить его самого, торговля экзаменационными задачами — не зло, а помощь людям. Меня самого это не раз выручало, так что критиковать не берусь.

Людям следует помогать друг другу, просто у этого типа понятие помощи специфическое. Он больше сторонник эквивалентного обмена, в то время как я придерживаюсь принципа «ты —мне, я — тебе».

С другой стороны, хоть наши мировоззрения и отличаются, именно связь через «помощь людям» в любой трактовке позволяет нам оставаться подельниками. И я-то думал, что помимо этого нас связывает ещё и сёги как общее увлечение.

Мне в сёги нравится форма фигур, их текстура, звук, с которым фигура щёлкает, когда ставишь её на доску. Конечно, меня даже нельзя назвать «плохо играющим любителем» — я люблю сёги с очень необычного ракурса, под очень большим углом. Конечно, члену Сёрэйкая вряд ли захочется, чтобы его ставили с таким любителем в один ряд. Но раз он бросил это дело, отныне мы, без сомнения, одного поля ягоды.

Ягоды.

Хотя, нет — возможно, он и сейчас был бы против того, чтобы нас равняли.

— Что значит «Перестал понимать сёги»? Получил обидный пат? Или унизительный мат? — спросил я, прикидывая в уме, чем же «пат» отличается от «мата».

— Скорее, я перестал понимать, зачем я вообще всем этим занимаюсь.

— О как. «Всем этим» — как-то непочтительно по отношению к виду спорта, который ты любил.

— «Любил»?

«Хм», — театрально кивнул Кайки.

Может, слово «любил» его и покоробило? Что ж, не самое частое слово в нашем лексиконе.

— Вот, скажем, есть пешка. Она называется «хохэй», но все называют её просто «фу», верно? Почему не «хо»? Логичного объяснения нет.

— Ты споткнулся на этом?!

Если так, то это точно никакой не мат. Он именно что «споткнулся».

Если уж придираться, то пешка может называться не только «хохэй», но и «фухё», поэтому её и сокращают до «фу». Но почему тогда вообще её называют «хохэй» а не «фухё»?

Начнёшь искать логику — останешься без логики.

И сам станешь чьей-то пешкой.

— Раз уж говорят «фу», — продолжил Кайки, не улыбнувшись ни на йоту. Похоже, он не шутит. Для мрачного типа он слишком разговорчив, для серьёзно-мрачного — слишком серьёзен. — То почему два «фу» — нарушение[✱]«Нифу» (二歩, «две пешки»), — грубое нарушение правил, при котором на одной вертикали оказываются две пешки одного игрока, которое наказывается немедленным поражение.? Не понимаю.

— Почему? Ну потому…

А почему?

Потому что это ведёт к «утифудзумэ»[✱]Утифудзумэ (打ち歩詰め) — правило, согласно которому игроку запрещается ставить мат королю противника, сбрасывая на доску пешку из резерва. Нарушение этого запрета считается грубой ошибкой и наказывается немедленным поражением.?

Кажется, что, если отменить правило двух «фу», сёги станут немного скучнее — потому что сложность как спорта снизится, наверное? Хотя, может, это я просто зациклен на текущем порядке вещей, а на самом деле доска погрузится в хаос и станет только интереснее.

— И ещё. Почему два «фу» — нарушение, но нет правила, запрещающего три «фу»? Никакой логики. Как и подобает пешке.

Это, видимо, была шутка.

Шутить он всё-таки умеет.

— Или, например, в шахматах, когда пешка бьёт другую фигуру, ходит по диагонали, верно? В чём смысл этого различия?

Я и сам задавался подобным вопросом — почему пешка в шахматах совершает такой странный ход? Какая в нём логика? Хотя, спроси шахматиста, он скорее удивится, почему пешка в сёги на первом ходу не может двинуться сразу на два поля.

Что тут сказать — таковы правила.

Как с «нифу».

— Правила? Это лишь условности, которые кто-то когда-то придумал просто так, не более.

— Не думаю, что это было просто так.

— Почему мы должны им подчиняться? Если можно выиграть с двумя пешками в одном ряду — разве не стоит разрешить две пешки? Если так можно взять короля — почему бы пешкам не ходить по диагонали?

«Или, например, чтобы пешка, войдя во вражеский стан, сама выбирала — переворачиваться или нет», — резюмировал Кайки.

Переворачиваться или нет…

Ну и дилетантское же выражение.

Правильно говорить «превращаться», не так ли?

— Это тоже всего лишь чей-то самовольно придуманный термин. В дилетантских формулировках тоже есть своя правота. В сёги фигурами «ходят», а в го фигуры «ставят»[✱]В сёги для совершения хода используется глагол指す (sasu, «указывать»), потому что плоские фигуры принято ставить, прижимая пальцем к доске, словно «указывая» ей направление. В го для хода используется глагол打つ (utsu, «ударять»), потому что, в отличие от сёги, фигуры (сделанные из камня или стекла) ставятся на доску с характерным звонким щелчком.. Если кто-то перепутает, разве это преступление? И потом, выражение «превращаться или нет» звучит так, будто превращение — это улучшение. Хотя на деле стратегически выгодно бывает и не превращаться, а в самом термине уже заложено чьё-то субъективное мнение.

«Узколобые ценности», — заключил Кайки.

Разглядывает задачник по сёги и несёт какую-то теоретическую околесицу… Хотя нет, это скорее софистика.

— Коли уж на то пошло, возрастные ограничения в Сёрэйкае — тоже правило, придуманное в глубокой древности. Это не закон природы.

— Вот именно. Поэтому я и ушёл до двадцати шести — это мой бунт против правил.

Кайки невозмутимо парировал даже мою попытку придраться к его словам.

Видно, стоило уйти — сразу набрался наглости.

— Если подумать, я ведь ещё и к самому иероглифу «сё» в слове «Сёрэйкай» присматривался — почему это не тот же «сё», что в слове «сёги»[✱]«Сё» (将) в слове «сёги» (将棋) означает «генерал», в то время как «сё» (奨) в слове «Сёрэйкай» (奨励会) означает «поощрение». Впрочем, они действительно очень похожи.? Так что всё к лучшему.

Почему всё к лучшему-то?

Хотя, если честно, дело не только в Сёрэйкае — я и сам частенько задумываюсь о возрастных ограничениях. Знаете, как говорят: «В этом суровом мире нужно всё успеть до двадцати шести»[✱]Устойчивое выражение, описывающее суровую реальность индустрии развлечений Японии (особенно айдол-индустрии), где карьера артисток, по неписаным правилам, часто заканчивается по достижении двадцати шести лет. — так почему бы не поднять планку, скажем, до двадцати семи?

Если мир суров, почему бы его не смягчить?

В интеллектуальных видах спорта, да и в обычном спорте, в искусстве, даже в науке — везде любят апеллировать к «суровому миру». Но не сами ли они, по собственной воле, делают его суровым? В конце концов, всё сводится к одному — хвалят тех, кто соблюдает правила.

Или.

Тех, кто умеет правила обходить.

— Количество набранных зачётных единиц, например, для постижения науки — вообще не имеет никакого смысла.

— Количество зачётных единиц — важно!

Кайки резко сменил позицию.

Какой подлый удар исподтишка.

К такому парню спиной лучше не поворачиваться.

Впрочем, для человека, который зарабатывает на жизнь продажей решений экзаменационных задач, это естественно — тем более что он бросил Сёрэйкай и сам перекрыл себе путь в профессионалы сёги.

— Так что, теперь, раз уж тебе опостылело всё нерациональное, сосредоточишься на учёбе?

Если так, то ему бы лучше учебник почитать, а не задачник по сёги.

— Посмотрим. Наука — это ведь тоже всего лишь правила, которые кто-то установил в древности. К тому же эти правила постоянно меняются. Вот так, с постной миной корпя над наукой, лет через десять-двадцать мы обнаружим, что учат уже совсем другому.

— Уж мы-то с тобой вряд ли корпим над наукой с постными минами. Да и точные науки не настолько изменчивы, разве нет?

— Это наука, в которой десятичная система принята только потому, что у человека случайно оказалось десять пальцев. Для панд это было бы нерационально. Наука, где всё решают определения — определения. Квинтэссенция правил, установленных кем-то по собственному произволу.

«Даже если взять химию — кислород назвали кислородом, хотя кислоты в нём нет. А планеты? Их назвали планетами, потому что это значит «блуждающая звезда»[✱]Само слово «планета» заимствовано из греческого (planítis — «блуждающий», «странник») и отражает взгляд древних астрономов на необычные траектории движения планет по небу, относительно звёзд. В японском языке слово «планета» (惑星 wakusei) также является калькой с греческого и значит дословно «блуждающая звезда»., но ведь на самом деле они не блуждают, а движутся строго по своим орбитам», — нудно и придирчиво бубнил Кайки.

С таким человеком отпадает всякое желание вместе учиться — с ним можно только вместе выпивать.

Кто-то мог бы назвать это простым бунтарством, а кто-то бы посчитал, что в нём зреет будущий революционер. В любом случае, это не тот разговор, который ведут в университетской аудитории. Хотя, возможно, именно по этой причине за пределами университетской аудитории такой разговор просто не случился бы.

— Но, Кайки. Если так рассуждать, ты же вообще ничего не сможешь делать?

— Именно так, Осино. Я сейчас ничего не хочу делать — я хочу оказаться в состоянии, когда ничего не могу делать. Вот какой урок я вынес из «того дела».

Хм.

Столько болтал и, наконец, выдал нечто похожее на правду — причина, по которой он бросил Сёрэйкай, в сущности, та же.

«То дело».

Вопрос вовсе не в том, называть пешку «хо» или «фу» — её можно назвать хоть «ха», хоть «хи», хоть «хэ» — это не имеет значения.

Истинный ответ — в одежде Кайки.

Ещё не достигнув возраста, когда начинают искать работу, он начал одеваться как настоящий франт и регулярно носил пиджаки с подплечниками, но сегодня его наряд был полностью чёрным — вплоть до галстука.

Цвета тьмы, можно сказать.

Поскольку мрачность — это его обычное состояние, тот, кто знаком с ним не так близко, как я, этого, наверное, не поймёт, но на самом деле Кайки сейчас в трауре.

Насколько он сам это осознаёт — неясно, но можно сказать, что он бросил Сёрэйкай именно как свидетельство того, что носит траур — он не мог не изменить свою жизнь.

Раз тот человек умер.

Он не мог продолжать жить, как прежде.

Не мог гнаться за мечтой, предаваться увлечениям, делать то, что любил.

Это неприятие собственной идентичности.

Что мне, как другу, следует для него сделать? Как его ободрить, когда поводов для радости не проглядывается? Какими словами восстановить его душевный баланс?

Сказать, например: «Всё обязательно наладится»?

— ...

Хм... Ах, вот оно что.

Может, поэтому?

Поэтому нас сюда вызвали?

Это что, собрание по поддержке Кайки Дэйсю — решили устроить Сёрэйкай в буквальном смысле этого слова? Ему, должно быть, пришлось нелегко, поэтому выходит, что я неправильно понял нашу сэмпай — надо будет хорошенько обдумать это, но…

— Эй, заждались, ребятки? А вот и Гаэн-сэмпай собственной персоной!

Судя по сияющей улыбке человека, распахнувшего дверь и вошедшего в аудиторию, словно одним идеальным ударом разрубая нашу напряжённую атмосферу и странный разговор, похоже, мои опасения были напрасны.

Мне не нужно каяться.

Я не ошибался в ней.

Хотя и не сказать, что до конца понимал.

Эта сэмпай — Гаэн-сэмпай — всегда улыбается так, будто что-то замышляет, но при этом дружелюбно, без тени двуличия.

Однако в этот раз, что редкость, с самого начала, можно сказать с первого слова (выражаясь в терминах сёги — с первого хода) она раскрыла свой замысел. С такой твёрдой решимостью, словно хотела поскорее втянуть нас в это дело, пока мы, салаги, не начали как-либо сопротивляться.

— Осино-кун, Кайки-кун. Я тут подумала воскресить мою старшую сестру. Вы ведь поможете, да?

003

Гаэн Идзуко.

Сэмпай из университета «Сакаимияко», где учимся мы с Кайки. Поговаривают, что она главнее ректора. Хотя какое там «поговаривают» — это общеизвестный факт. Потому что все студенты — и не только студенты, а даже сотрудники, включая профессоров — так или иначе, в том или ином объёме находятся у неё в долгу и не в силах отказать, когда она о чём-то просит.

Словно старая рана на голени — у каждого есть причина согнуться и подчиниться ей.

Разумеется, мы с Кайки не были исключением. Исключений не бывает.

Если Гаэн нас вызывает — мы всегда вот так, будь мы хоть в своей постели, хоть за едой, хоть на свидании, хоть на экзамене — срываемся и мчимся в пустую аудиторию. А Кайки так и вовсе примчался, бросив Сёрэйкай — поразительная преданность.

Хотя нет.

Если взглянуть с одной узкой точки зрения, мы, может, и исключение. А если не исключение, то уж точно особый случай.

Особенно сейчас, именно в этот самый момент.

— Гаэн-сэмпай… Что вы сейчас сказали?

Кайки резко захлопнул задачник по сёги — с такой силой, что я испугался, как бы книга не повредилась. Даже когда во время партии находят новый дебютный вариант, вряд ли фигуры ставят на доску с такой силой.

Парень, который во время разговора со мной даже не смотрел в мою сторону, поднял голову и уставился на Гаэн… Вообще-то у него от природы взгляд ещё тот, но в этот момент он был просто зверским.

Я чуть было не бросился наутёк, спасая свою шкуру.

— Не расслышал? Хочу воскресить мою старшую сестру.

С невозмутимым видом, сияя улыбкой, произнесла Гаэн — и хоть бы глазом моргнула под этим пронзительным, опасным взглядом Кайки.

Широкая же душа у нашей сэмпай.

До того широкая, что аж жутковато.

— Мою старшую сестру. Гаэн Тооэ. Вы ведь её хорошо знали?

Не то что знали — среди прочих студентов мы с Кайки были особенными в том смысле, что знали Тооэ лично.

И, видимо, именно благодаря этой особенности.

Мы двое были выбраны участниками этого проекта — проекта по воскрешению Гаэн Тооэ.

Иначе и быть не могло. В моём общежитии, как и в общежитии Кайки, нет телефона, поэтому вызвать нас одновременно — задача со звёздочкой. Меня, к слову, лично пришёл извещать преподаватель, дисциплину которого я завалил в прошлом году — так что здесь никаких сомнений.

Интересно, кого Гаэн отправила известить Кайки аж до самого Сёрэйкая? Капитана команды по американскому футболу или, может, королеву выпускного бала?

— Тооэ-сэнсэй…

Начал было Кайки и…

Замолк.

Кайки, носивший траур по Тооэ — или, «Тооэ-сэнсэй», как он её называл — хранил молчание.

Словно язык прикусил.

Чёрт, если ты собрался молчать, получается, я должен говорить за двоих что ли? Почему именно я, самопровозглашённый главный верноподданный, должен высказывать Гаэн что-то вроде возражений? В худшем случае я могу и вылететь из универа.

Ох, надо было всё-таки бросить его минуту назад и сбежать.

— Я понимаю ваши чувства, Гаэн-сэмпай…

Я начал осторожно, словно двигался на ощупь.

Криво улыбаясь заискивающей улыбкой.

Я сказал, что «понимаю чувства», но, честно говоря, не имел ни малейшего представления, в каком состоянии находилась Гаэн — она непостижима. Улыбается как всегда приветливо, дружелюбно, без тени высокомерия даже по отношению к такой мелюзге, как мы, но, как ни крути, она только что потеряла родную сестру.

Было бы неудивительно, если бы она начала нести околесицу.

У меня нет семьи, поэтому я понятия не имею, каково это — потерять родственника. Но даже так, я должен выдавить из себя какие-то слова соболезнования, причём так, чтобы они не звучали пустой формальностью.

Иначе с пустой формальностью придётся уже столкнуться мне — с выговором.

— Что вы имеете в виду под «воскресить»? Это как-то… не в вашем стиле, скажем так.

— Ого, заговорил о моём стиле, Осино-кун? Какой взрослый стал. Люблю, когда любимые кохаи вот так смело высказывают своё мнение обо мне. С чего ты взял, что знаешь меня?

Ну вот, началось.

Она не из тех, кто радуется, когда кто-то высказывает своё мнение или перечит ей.

Улыбчива, но насквозь авторитарна.

— Ха-ха, что вы, помилуйте! Конечно, ваши мысли мне неведомы — никогда даже не смел думать, что понимаю вас. Я лишь глупый кохай, который, в силу поверхностности своих знаний, сморозил глупость, желая просветиться у уважаемой сэмпай. Но, по моему убогому разумению, воскрешать мёртвых — это же, без сомнения, табу, не так ли?

Немного перегнул с самоуничижением, но высказывать такое «мнение» — всё равно что толковать сутры Будде. Однако Гаэн, будто читая мантру ослу, склонила голову набок:

— А кто это решил?

С таким видом, будто не понимает, о чём речь.

— Разве это не просто правило, которое кто-то когда-то в древности самовольно установил?

— ...

— ...

Она выражалась так, будто подслушала наш с Кайки недавний разговор. Есть у неё такая черта.

Кажется, что она знает всё.

Умеет создать такое впечатление.

— Да и вообще, это же очень в духе нашего университета, разве нет? Учитесь в универе ёкаев, а боитесь какой-то ерунды — воскресить одного человека. Хватит дрожать, мальчишки.

Гаэн провоцировала нас.

Сама маленькая, с детским лицом, выглядит как первокурсница, но на деле она далеко не просто старшекурсница — в ней чувствовалась истинная стать, а то и надменность. И как у неё хватает наглости так разговаривать даже с Кайки, которого, как говорится, сам страх боится? Я-то ладно.

Однако, по сути, она права.

Если уж обобщать — то да, всё так и есть.

Этот университет, Сакаимияко, — ведущее учебное заведение, чья главная вывеска — исследования сверхъестественного. Я учусь на синтоистском факультете, но есть и много других школ — как восточных, так и западных, которые днём и ночью изучают всякие разные сверхъестественные штуки. Есть там и специалисты по современным городским легендам, а некоторые даже занимаются монстрами будущего в духе научной фантастики.

Естественно.

Есть и такие, кто изучает бессмертных странностей.

Если подумать, то рассуждать о смерти и воскрешении на уровне здравого смысла и впрямь глупо — пусть мы и знакомились только с примерами из учебника, но мы изучали «воскрешение мёртвых» в качестве общей дисциплины.

На самом деле я совсем недавно помогал составлять экзаменационные задания как раз на эту тему — кажется, то была лекция профессора Кидзимы.

— Потому-то это и табу, — вдруг подал голос, молчавший до этого, Кайки. Тот самый Кайки, который и руководил составлением тех экзаменационных заданий. Видно, не выдержал. — Если заниматься этим намеренно — это совсем другой разговор. Никто же не оправдывает клонирование только потому, что на свет появляются близнецы или тройняшки.

— А раньше, бывало, находились люди, которые считали близнецов нечистью. С точки зрения современных ценностей это, конечно, неприемлемо.

— ...

— Ну так послушайте. Для вас это тоже не должно быть плохой новостью — скорее, отличной. Я приношу только такие новости, от которых все выигрывают!

Я знаю.

Потому её и стоит бояться — незаметно для себя начинаешь разделять её настроение, и вот ты уже соучастник, сам не понимая, как так вышло. А иногда и в положение главного организатора попадаешь — и тоже по собственной воле.

— Но и принуждать я не собираюсь. Я никого ни к чему не принуждаю. Если не хотите даже слушать — можете уходить.

Из этой пустой аудитории? Или из университета?

Или из этого мира — хотя, полагаю, это уже слишком…

— Ладно, я вас выслушаю. В ином случае не получится разрушить ваши планы.

Кайки говорил с преувеличенной враждебностью — с таким видом, будто с самого начала шёл сюда именно с этим настроем. Но даже эта его поза, кажется, вполне устраивала Гаэн.

— Отлично. Люблю тебя, Кайки-кун. А, и Осино-куна тоже люблю.

— Не надо говорить обо мне так, будто я довесок.

— Вовсе нет, вы для меня равноценны. Прежде чем вдаваться в подробности, представлю вам ещё одного участника. Проектом будем заниматься в основном мы вчетвером — мне и без ваших мудрых советов ясно, что это дело не для широкой публики.

«Заходи», — позвала Гаэн кого-то со стороны коридора. Видимо, пока она обрабатывала нас, этот человек ждал снаружи.

И в пустую аудиторию вошла...

Девушка-старшеклассница в матроске, с длинными чёрными волосами.

— Кагэнуи Ёдзуру. Приятно познакомиться.

004

Кагэнуи учится в выпускном классе старшей школы при университете и, кажется, является наследницей святилища под названием «Оммёдзи» в Киото, который передаётся из поколения в поколение. «Честно говоря, он ближе к Осаке, чем к Киото», — пояснила она, хотя мне бы скорее хотелось, чтобы она объяснила название, из которого совершенно непонятно, то ли это буддийский храм, то ли синтоистское святилище, то ли, может быть, дзингудзи[✱]Кагэнуи сказала, что это синтоистское святилище (神社, jinja), которое называется «Оммёдзи» 陰陽寺 (Onmyōji), однако в названии присутствует суффикс «дзи», означающий именно «буддийский храм», что вносит путаницу. Поэтому Мэмэ даже предполагает, что это может быть синтоистский храм, возведённый на территории буддийского храмового комплекса, т.н. дзингудзи (神宮寺, jinguji)., но, видимо, тут парой слов не отделаешься — есть исторически сложившиеся многослойные обстоятельства.

Похоже, это не та родословная, в которую можно глубоко вникнуть при первой встрече. Что ж, в отличие от таких, как мы с Кайки, безродных проходимцев, она, бесспорно, была девушкой из почтенного рода.

Как специалист.

Из семьи профессионалов.

То, что её, ещё старшеклассницу, отобрали в участники (неофициального) университетского проекта, может означать, что она, возможно, специалист по воскрешению людей… Что тут сказать, связи Гаэн поистине широки. Даже до школы при университете дотянулась…

…А давно при нашем универе есть школа?

— Что ж, с чего бы начать объяснение. Ёдзуру ведь не знает? Про мою старшую сестру, — спросила Гаэн, стоя за кафедрой и играя роль лектора перед тремя студентами. Хотя по внешнему виду она не то что на профессора, но даже на старшеклассницу особо не тянула.

— Не знаю, ага. А что, известная особа? Осино-кун и Кайки-кун, похоже, в курсе.

Кагэнуи сидела, нагло закинув ногу на ногу — да ещё и сразу стала называть нас с Кайки на «-кун». Хотя даже в том, как она сидела, чувствовалось достоинство.

Словно она родилась, чтобы сидеть нога на ногу.

Ни разница в возрасте, ни то, что мы в университете, её нисколько не смущало — то ли она ничего не боялась, то ли, наоборот, потому так себя и вела, что знала, чего стоит бояться.

Если кто тут и сжимался, так это мы.

Давненько я не сталкивался со старшеклассницами.

— Известная? Нет. Это не про Тооэ-сэнсэй, — недовольно ответил Кайки.

Недоволен он был не потому, что старшеклассница обратилась к нему на «-кун». У этого парня хорошего настроения не бывает в принципе.

А уж когда он в трауре — тем более.

— Скорее безвестная. Потому что у неё нет ни заслуг, ни карьеры. Даже среди студентов этого университета её знают только те, кому положено знать… Лично знакомы с ней, пожалуй, только мы с Осино. Разумеется, если не считать Гаэн-сэмпай.

В этом смысле можно сказать, что у Гаэн и выбора не было — для участников проекта пришлось взять нас с Кайки, людей не то что безвестных, а вообще сомнительных. Мы даже специалистами не были — только учились.

Большинство студентов даже не знают, что у Гаэн, хозяйки университета, вообще была сестра. И уж тем более им неоткуда узнать, что эта сестра недавно умерла.

— Вон оно как. Наша-то семья, можно сказать, в неплохих отношениях с родом Гаэн — но я, почему-то была уверена, что Гаэн-сэмпай и есть старшая дочь. Вернее, мой старик как-то рассказывал об этом. Уверенно так рассказывал, с важным видом.

Последнее уточнение можно было и не добавлять.

Может, у неё с отцом разлад? У меня родителей нет, так что этот «трудный возраст» мне, пожалуй, не понять.

— Моя сестра отреклась от семьи. Примерно десять лет назад вышла замуж — можно сказать, сбежала, как в каком-то романе. Тогда же и фамилию бросила.

— Гаэн-сэмпай, насчёт «бросила» — это, пожалуй, не совсем верное выражение. Тут виновата не она, а система, принуждающая супругов брать одну фамилию.

— Я не в том смысле, Осино-кун. В общественном плане я тоже за раздельные фамилии супругов — хотя изменить действующее законодательство, похоже, не так-то просто. Сестра бросила не только фамилию. Она бросила сам род Гаэн.

«Свалила всё на меня, младшую сестру», — сказала Гаэн и улыбнулась так широко, что казалось, будто у неё над головой вот-вот появится звукоподражающий текст, как в манге.

Ни братьев, ни сестёр у меня тоже нет, так что и эти семейные распри мне, опять же, не понять. Да и не надо, наверное. Должно быть, меня выбрали в участники в том числе и потому, что я далёк от этих проблем.

Подходящий баланс.

— Ладно, тогда позвольте мне всё вежливо объяснить. Я люблю вежливо объяснять. Для Осино и Кайки это будет во многом повторением известных фактов, но потерпите ради старшеклассницы, с которой мы только что познакомились. Впрочем, можете дополнять, если мне не хватит слов.

— В этом университете нет человека, способного дополнить ваши объяснения. Как и во всём остальном мире, — вставил я. Не то чтобы я пытался оправдать ожидания, ради которых меня выбрали, просто Кайки был настолько мрачен, что пришлось прибегнуть к шутке.

Я не мог не разрядить обстановку.

Потому что между Гаэн и Кайки, учеником Тооэ, существовали серьёзные расхождения во взглядах на фигуру Тооэ. Дополнений, может, и не будет, но возражения — вполне (судя по тому, как он уже отреагировал на выражение «вышла замуж», настроение у него изрядно испорчено).

Прямо беда.

У меня были свои претензии к Гаэн, но в целом я её уважаю, и она мне много чем помогает. А Кайки — мой друг. Если эти двое столкнуться лбами, мне придётся встать на сторону Кайки — вот так приходится балансировать. Но оказаться в дурацком положении, когда из-за дружбы с Кайки я окажусь между молотом и наковальней, — увольте.

Однако, надо отдать должное, Гаэн, видимо, понимала это не хуже меня, потому что сказала:

— Гаэн Тооэ. Моя сестра была специалистом экстра-класса, можно сказать, истинной представительницей рода Гаэн. Поистине лучшая из лучших. Не уверена, будет ли преувеличением сказать, что кровь Гаэн, которую иногда называют пророческой, передавалась из поколения в поколение только для того, чтобы родилась она?

Как же она расхваливала свою родню. Каково это — говорить такое с позиции младшей сестры, мне опять же не понять. Ведь она сама тоже была полноправной носительницей крови Гаэн.

— Мы, конечно, не поднимали эту тему специально, но, Ёдзуру, когда она была в твоём возрасте, в старшей школе, она уже обладала талантом создавать странности в одиночку.

— Хм? Круто.

«И?» — без особого впечатления ответила Кагэнуи. Что ж, она была старшеклассницей, которая попала в этот проект, обойдя всех нынешних студентов (и даже, пожалуй, выдающихся выпускников).

Можно предположить, что она сама — старшеклассница, далеко выходящая за рамки обычного. Истории в духе «в старшей школе уже такое умела — надо же, какая молодец» могут её скорее раздражать, чем впечатлять.

Почувствовав ли это, Гаэн добавила:

— Ходят даже слухи, что этот университет монстров был основан именно для того, чтобы взращивать исключительный талант моей сестры.

Я слышал этот слух — правда, воспринимал его как полуправду, но, если Гаэн так говорит, значит, так оно и было?

А Кайки? Никакой реакции. Может, он знал. А может, просто строит из себя знающего в присутствии такого же знающего.

— Тогда выходит, что место, куда я поступаю, существует благодаря твоей старшей сестре. Премного благодарна.

Кагэнуи не меняла своей дерзкой манеры.

Мне даже смотреть в её сторону было как-то волнительно, но не думаю, что Гаэн стала бы ставить на место старшеклассницу — впрочем, о том, что она заговорит о воскрешении сестры, я тоже не думал, так что ручаться не стану.

— Но она же умерла, верно?

Ой-ой, Кагэнуи-тян, полегче, мне уже страшно.

Если ваши семьи общаются, тебе, может, и ничего не будет, а вот мне может достаться.

Я, одетый не в траурный костюм, а в гавайскую рубашку, был наиболее подходящим кандидатом на роль человека, на ком можно выместить злость — хотя на Гавайях это считается парадным костюмом.

— Да. Умерла. Там, куда и сбежала. В автокатастрофе.

Гаэн пожала плечами.

Слишком уж бесстрастный тон для констатации смерти родственника — или, может, о смерти родственника только таким тоном и стоит говорить.

— Примите мои глубочайшие соболезнования.

Тут Кагэнуи, как-никак дочь храма (или святилища), заговорила чинно-благородно. Впрочем, эти её чинность и благородство были слишком избирательными…

— Да нет, у моей сестры был такой характер, что она в любом случае не собиралась дожить до старости. Можно даже сказать, что ранняя смерть для неё — это скорее закономерно. Когда новость об этом дошла до меня, я даже удивилась: «Ух ты, она была ещё жива?»

«Но одного принять я не могу», — сказала Гаэн.

Тут она уже не была бесстрастна.

— Моя-то сестра — и в простой аварии? Вот так банально?

— ...

Кайки откровенно нахмурился. Вряд ли он нахмурился из-за того, что слова Гаэн случайно сложились в хайку. Похоже, даже этот человек, отвергающий единомышленников, был с ней согласен — что та самая Гаэн Тооэ, легендарная Гаэн Тооэ, никак не могла погибнуть в такой банальности, как автокатастрофа.

— Я понимаю ваши чувства, Гаэн-сэмпай, но автокатастрофы — они такие.

Почему это мне приходится играть роль того, кто говорит такие серьёзные, нормальные вещи? Заметьте, в универе я прослыл тусовщиком, душой компании.

Я же тот самый парень в гавайской рубашке, который не вписывается в стандарты, чья фишка — каждый раз появляться с новой девушкой.

Но я должен был это сказать. Даже если бы мы не обсуждали сейчас воскрешение человека.

— Мы живём в автомобильном обществе. Никогда не знаешь, когда, где и с кем случится автокатастрофа. Вероятность попасть в аварию куда выше, чем встретить странность. Чтобы гарантированно избежать такой участи, остаётся только всю жизнь не выходить на улицу и сидеть взаперти. Да и то — существует риск, что машина влетит прямо в дом.

— Или самолёт упадёт, — отшутилась Гаэн.

Обычно это моя роль.

— Ну, вероятность встретить какого-нибудь ёкая всё же выше, чем то, что на тебя упадёт самолёт. Я к тому, что Тооэ, как и любой обычный человек, могла попасть в автокатастрофу. Она же не сверхчеловек.

—Моя сестра — сверхчеловек.

На мгновение я дрогнул перед убеждённостью этих слов, но, будучи простым смертным, выступил вперёд: «Пусть даже и сверхчеловек». Я хотел дать верное предостережение, но, кажется, слегка погорячился.

Может, даже перешёл в нападение.

Но я просто не мог стерпеть, что смерть в автокатастрофе преподносят как обычное, заурядное, частое, ничтожное, скучное событие.

— Ах, да, ты прав. Это было бестактно с моей стороны. Я не это имела в виду… — сказала Гаэн, сойдя с кафедры и положив руку мне на плечо.

Вот за что её все любят — умеет расположить к себе.

— …Скорее, именно потому, что меня грубо пытаются в чём-то убедить, я испытываю сопротивление — словно противодействие действию. Потому что меня пытаются убедить, что даже такая исключительная личность, как Гаэн Тооэ, не способна одолеть машину.

Не способна одолеть. Машину.

Дело не в убеждении, а в том, что у нас просто нет иного выбора, кроме как самостоятельно смириться с этим фактом — покуда мы живём в автомобильном обществе и пользуемся его благами (даже если у тебя нет прав, с точки зрения логистики в Японии, наверное, нет ни одного человека, который не пользовался бы благами автомобиля), то и от реального вреда не уйти.

Посмотри налево, посмотри направо, подними руку.

Соблюдай сигналы светофора — но жизнь это не спасёт.

— Я тоже себя так убеждал, — сказал Кайки, буквально подняв руку.

Выражение его лица было по-прежнему недовольным.

Но я умею подмечать нюансы — и я подметил этот нюанс.

— Вы хотите сказать, есть другое объяснение? Гаэн-сэмпай?

Ой-ой, плохо дело.

Мне невыгодно, если они будут враждовать, но, если Гаэн и Кайки объединятся — это совсем другой разговор. Как бы я ни старался удержать баланс, если они будут вместе на одной чаше весов, мне эту чашу не удержать.

А Кагэнуи, которую для того и привели, вряд ли встанет в оппозицию.

— Не знаю. Не уверена. Может быть, как ты говоришь, Осино-кун, я, будучи родственницей жертвы автокатастрофы, просто рефлекторно отрицаю внезапную смерть близкого человека. Но чтобы это сказать наверняка, у нас слишком мало информации.

— Слишком мало информации?

— Я совершенно ничего не знаю об этой автокатастрофе. Впрочем, сестра фактически разорвала отношения с родом Гаэн, так что отсутствие информации у меня, можно сказать, закономерно. Да и публичные похороны проводились.

Кайки, хоть и был одет в похоронный костюм, на похоронах тоже не присутствовал.

Ну да, на момент смерти фамилия Тооэ была уже не Гаэн, к тому же она считалась сбежавшей из дома, так что вряд ли там было что-то вроде «похороны только для близких родственников» — я не собираюсь снова разворачивать дискуссию о единой или раздельной фамилии для супругов, но интересно, какая у неё была фамилия после замужества?

Мне никогда не приходило в голову.

Для меня она всегда была Гаэн Тооэ.

Кайки познакомился с Тооэ уже после её побега, находясь в отношениях «репетитор — ученик», так что он знал её уже как замужнюю женщину. Но даже от него я ни разу не слышал её новой фамилии.

В основном он называет её «Тооэ-сэнсэй», а когда произносит полное имя — Гаэн Тооэ.

Что вполне объяснимо.

Ведь Тооэ была первой любовью Кайки — тогда ещё старшеклассника.

Даже если бы она, будучи учителем, не использовала девичью фамилию, он вряд ли стал бы называть её по фамилии другого мужчины.

— Однако тот факт, что похороны не проводились, если смотреть под определённым углом, можно счесть попыткой сокрытия.

— Сокрытия?

Слишком пафосное выражение. Даже немного агрессивное.

Но если это сокрытие, то что именно скрывали? В самом деле, я слышал только о самой автокатастрофе — кстати, об этом мне рассказал Кайки — и не знаю подробностей.

Я не пытался выпытывать у Кайки, не желающего говорить, обстоятельства смерти его бывшей возлюбленной. Но что, если сам Кайки тоже не знает подробностей?

— Кайки…

— Я и знать не хотел никаких подробностей, — ответил Кайки, не дав мне закончить вопрос.

Словно выплюнув свой ответ.

И это отношение к подельнику?

— Поэтому я даже не пытался узнать. Но, Гаэн-сэмпай… Вы пытались? Вы пыталась узнать, но не смогли?

Вот это да, чрезвычайная ситуация, код красный.

Неужели есть что-то, чего эта женщина, ведущая себя так, будто знает всё, пыталась узнать, но не смогла? Хотя, стоило мне об этом подумать, как я уже был у неё на крючке. Я тоже поддался теории заговора.

Поддался.

— Можно сказать, и боялась узнать. Но не могу же я вечно бояться. Если мою сестру убили, инсценировав автокатастрофу…

«Если убили».

Гаэн употребила слово, не подразумевающее компромиссов.

Скандальное слово.

— Мне, как её младшей сестре, тоже нельзя исключать, что моя жизнь в опасности. Ради защиты своей драгоценной шкуры я обязана докопаться до истины.

…В такой формулировке чувствуется некоторое оправдание.

Словно она насильно, логически пытается придать убедительности причине, по которой планирует воскресить мёртвую сестру. Но на самом деле она просто хочет её воскресить.

Просто хочет, вот и всё.

— Верно подмечено. Возможно, угроза нависла над всем родом Гаэн.

Но на эту прозрачную риторическую уловку Кайки, видимо, решил поддаться — и заговорил, соглашаясь с Гаэн. Да ты никогда в жизни не думал ни о каком «роде Гаэн»!

Как я уже говорил, связь Кайки с Тооэ возникла после того, как она «бросила» фамилию Гаэн. Возможно, самой Гаэн-сэмпай это не касается, но вот к роду Гаэн, который враждовал с Тооэ, у Кайки, скорее всего, отношение не самое лучшее.

Не могу его осуждать.

В конце концов, этот человек демонстративно бросил Сёрэйкай, чтобы наглядно продемонстрировать шок от смерти Тооэ. Формально — «откликнувшись на вызов Гаэн», но даже если бы это было просто приглашение выпить, он бы, наверное, всё равно завязал с Сёрэйкаем.

Но и нельзя сказать, что это чистая софистика.

Если с родом Гаэн что-то случится, это повлияет на всю нашу сферу. Если Гаэн попадёт в «автокатастрофу», сам университет Сакаимияко, без сомнения, изменится до неузнаваемости, и, если говорить эгоистично, мои собственные перспективы после выпуска станут крайне туманными.

Раз уж мне представилась такая возможность.

Я не могу её игнорировать. Впрочем, ситуация того и не позволяла.

— Резюмируя, — сказала Кагэнуи.

Ты ещё и резюмировать тут будешь?

— Стало быть, план такой: чтоб разобраться в автокатастрофе, воскресить жертву автокатастрофы?

— Если кратко изложить суть в одном предложении — да.

Гаэн кивнула.

С таким видом, будто иной причины воскрешать сестру, с которой она была в контрах, и быть не может.

— Иной причины воскрешать сестру, с которой я была в контрах, и быть не может.

Она это сказала.

Вслух. Хотя могла бы и промолчать.

— Какие-то проблемы, Ёдзуру?

— Никаких проблем. Есть одна сложность.

— Хм. И что за сложность?

— Для воскрешения нужен труп. Вызвать её с помощью итако[✱]Итако — кто-то вроде синтоистских экстрасенсов, способных разговаривать с синтоистскими духами, ками и в том числе духами мёртвых. и просто поговорить голосом — это ж не то, да?

— Не то. У меня много знакомых итако, но, к сожалению, в этот раз я не хочу посредников. Не то чтобы я им не доверяла… Но я хочу услышать правду от неё самой, её собственными словами.

Правду от неё самой.

В самом деле, если бы это был детективный роман, сейчас была бы сцена, где герои собираются с друзьями из детективного кружка, чтобы раскрыть тайну смерти покойной Тооэ. Но студенты этого университета действуют иначе — они прибегают к методам не столько экстраординарным, сколько сверхъестественным.

Полагаются на спиритизм, вызывание духов, гадания, откровения.

Можно и в хрустальный шар заглянуть.

Мистерия мистерией, но мы всё-таки состоим в клубе изучения оккультизма.

Однако даже так, «намеренно» воскрешать мёртвых — это табу среди всех табу. Но Кагэнуи, в отличие от Кайки, который поначалу пытался возражать Гаэн с позиций здравого смысла, похоже, с самого начала не испытывала подобных терзаний на этот счёт. Она повторила: «Если так, то труп всё-таки нужен».

— Труп твоей старшей сестры, попавшей в автокатастрофу.

— Эксгумируем. К счастью, сестру похоронили в регионе, где ещё хоронят в землю. Так ведь, Кайки-кун?

К счастью ли?

Она же объявляет, что собирается разрыть могилу. Но Кайки, к которому обращён вопрос, то ли уже смирился, то ли с самого начала был готов:

— Да. Если надо — я готов.

Почему Кайки…? Ах да, это ведь его родные места. Потому она и спросила у него подтверждения — он должен знать местные обычаи.

Но разрыть могилу — это вам не экзаменационные задачки продавать, совсем другого масштаба поступок…

Пусть даже он готов пойти на это ради своей первой любви, мне тревожно за его будущее.

Впрочем, если есть разрешение родственников, пусть и отрёкшихся, — может, и сойдёт.

— Трупа мало. Э-э… Нужно типа ДНК кровных родственников… Ну, кровь и плоть Гаэн-сэмпай подойдут, наверное?

— Кровь — ладно. С плотью сложнее, но ладно, потерплю.

— И ещё нужен катализатор. Что-то вроде любимых вещей умершей, или наследство… Короче, что-то материальное, в чём сильно запечатлелись её чувства.

Кагэнуи быстро перешла к делу.

Ловко у неё получается.

Гаэн, родная сестра Тооэ, или Кайки, питавший к ней нежные чувства, — их интерес ещё можно понять. Но почему эта девочка так активно участвует в воскрешении человека, о котором до недавнего даже не слышала?

Даже если она специалист — нет, именно потому, что она специалист, в такой ситуации следовало бы проявлять осторожность. Неужели это просто юношеское любопытство? Желание нарушить табу?

— Есть кое-что. Кое-что особенное.

«Подумала, что может пригодиться, и захватила с собой», — Гаэн засунула руку за пазуху. «Подумала, что может пригодиться»? Да ты же сама всё и затеяла!

Но то, что она достала, меня поразило.

Потому что вытащила она его из своего декольте — я чуть было не подумал, она его из собственной груди вытащила. Я отшатнулся назад и едва не упал.

То, что Гаэн довольно небрежным жестом водрузила на кафедру.

Было, вне всякого сомнения, человеческим сердцем — причём высохшим, мумифицированным человеческим сердцем.

— Это не человеческое сердце. Это сердце, которое я приберегала примерно семь лет, готовясь к воскрешению сестры. Особенное сердце демона. Я мельком упоминала, помните? Странность, которую создала моя сестра, когда была старшеклассницей. Это мумифицированное сердце того самого «Демона Рэйни».

«Сестра оставила мне его как память».

«Оно идеально подойдёт, чтобы исполнить заветное желание воскресить человека, правда?»

005

На следующий день — хотелось бы мне так сказать.

Но уже в тот же день я оказался на Кюсю в одном городке, откуда был родом Кайки. Билеты на самолёт Гаэн забронировала заранее — более того, она их купила со скидкой за раннее бронирование.

Стоит ли этому удивляться?

Эта женщина целых семь лет готовилась воскрешать сестру, умершую на днях.

Впрочем, я приехал не могилу разорять.

С этим Кайки и один справится — на словах он благородно заявил, что не хочет впутывать друга и старшеклассницу в преступление, но на деле просто не желает, чтобы кто-то другой участвовал в эксгумации тела Тооэ.

Своенравно, но, честно говоря, я ему даже завидую.

Быть настолько преданным женщине, которую любил в юности, — или просто женщине. В конце концов, я не стал сильно возражать и отправился в эту поездку, возможно, потому что меня подкосила его решимость.

Что ж, у нас с Кайки были разные роли, но даже с учётом этого я считаю, что весь этот проект совершенно не похож на то, чем обычно занимается Гаэн — хотя, конечно, я не настолько хорошо её знаю, чтобы судить о том, что для неё характерно, а что нет…

Короче говоря, моей задачей было обследовать место автокатастрофы. Своими глазами увидеть место, опросить местных жителей, прочувствовать атмосферу.

Так сказать, заняться полевой работой.

— И чё, часто у вас такое? — спросила старшеклассница с заднего сиденья.

Не стану отрицать, что я и сам фактически сбежал с пар и умотал чёрт знает куда, так что не мне читать нотации, но согласитесь, что студент, прогуливающий лекции, и школьница, прогуливающая уроки — это несколько разные вещи, не так ли?

Нет, конечно, я и сам был далеко не примерным старшеклассником, но у меня в школе не было одноклассников, которые могли бы мне продать решения задач или отметить моё присутствие вместо меня.

— Да ты не парься. Я поступаю по рекомендации.

— Понятно… А «такое» — это какое?

Переспросил я, поворачивая руль.

Не уловил сути её расплывчатого вопроса.

— Ну, два здоровых мужика, вызванные мелкой сэмпай, безропотно подчиняются и делают всё, что она скажет.

Мелкой? А, в смысле низкого роста? Гаэн не то чтобы очень маленькая, но по сравнению со мной и Кайки, наверное, так и выглядит.

К тому же Кагэнуи, скорее всего, тоже выше Гаэн — и руки с ногами у неё длиннее.

Если смотреть издалека, Гаэн может показаться самой младшей из нас.

Так что, возможно, с точки зрения старшеклассницы, здоровые мужики, которые подчиняются, выглядят жалко. Конечно, и наше поведение (особенно моё) трудно назвать мужественным.

Что уж тут увиливать, я просто прогибался.

Прогибался.

До жалкого звукоподражания.

— В своё оправдание могу сказать, что до того, как ты вошла в аудиторию, мы вообще-то пытались сопротивляться.

— А не думали отмудохать её, чтобы знала?

— Ха-ха! А ты, я смотрю, бодрячком! Случилось что-то хорошее?

Рассмеялся я.

Фальшивым смехом.

В манге в таком месте у меня на лице появились бы вертикальные линии.

— Если мы с Кайки показались тебе такими людьми, то я, как представитель всего мужского пола, чувствую огромную ответственность.

Сказал я, обращаясь к заднему сиденью, одновременно крутя педали. Да, не нажимая на педали, а именно крутя педали. Отмудохивать я никого не собирался.

Почему я кручу педали?

Потому что мы ехали на велосипеде, взятом напрокат в аэропорту, к месту автокатастрофы, где погибла Тооэ. В аэропорту, конечно, можно было взять и машину, но ехать на машине к месту аварии мне почему-то было решительно не по себе.

Хотя, если уж на то пошло, велосипед — тоже транспортное средство, и езда вдвоём на одном велосипеде — нарушение правил дорожного движения.

Можно, конечно, считать, что если сзади сидит старшеклассница, то это автоматически оправдание, но вряд ли закон со мной согласится.

Шлемов нам выдали ровно по количеству взятых велосипедов, поэтому шлем был надет только на Кагэнуи. И то мне пришлось её упрашивать, потому что она переживала за свою причёску.

Казалось бы, можно было взять два велосипеда — это было бы законопослушно и экономически целесообразно — но оказалось, что Кагэнуи не умеет на нём ездить. Она же из Киото — как такое вообще возможно?!

— Так я ж говорю, что с самой окраины Киото — это уже почти Осака. В Киото меня за свою не считают.

— Они там себе на уме, да?

— Да вообще бесят.

Может, Кагэнуи просто лень было крутить педали? Не то чтобы она была тяжёлой — старшеклассница всё-таки, — но я к езде вдвоём не очень-то привык.

Кстати, дядька в прокате велосипедов сказал, что в этих краях, куда мы едем, местные почти не ездят на велосипедах. Слишком уж много холмов — видимо, для велосипедистов это не самая приятная местность.

Как фирменное блюдо, которое едят только туристы.

— Ну и? Почему не хотите отлупить её, чтобы перестала вами командовать?

— И думать об этом не хочу. И это касается не только Гаэн, и не только женщин — я не применяю насилие ни к старикам, ни к детям, ни даже к здоровенным мужикам.

— А если противник — странность?

— Всё можно решить словами. Даже если противник — странность.

— Экий ты моралист. Что ж, поверим словам Осино-куна, который без колебаний отдал мне единственный шлем.

— ...

— Но не все, кто подчиняются этой особе, такие, как ты, верно?

— Кайки тоже против насилия. Хотя и выглядит страшно.

— Я правильно понимаю, что все студенты мужского пола, помимо вас с Кайки, да что уж там, все взрослые мужчины подчиняются Гаэн и не применяют насилие? С чего это вдруг?

Что ж она так зациклилась?

На концепции насилия. Я думал, она просто от скуки подкалывает меня с заднего сиденья, но, может, это серьёзнее?

Её выражения лица я всё равно не вижу, так что непонятно.

—Просто знаешь, у меня пунктик есть — люблю бить людей, которые думают, что их никто никогда не ударит.

— Не самое лучшее хобби.

— Наверное, у меня это с детского сада. Помню, как какие-то старики-гамадрилы колотили меня, якобы для тренировки, а я вмазала им в ответ со всей дури — никогда их рожи не забуду. И ведь странности такие же — они думают, что их никто не ударит, верно? Так что, хоть меня это и жутко бесит, но приходится слушаться родителей, чтобы в будущем стать специалистом по истреблению странностей.

Мечта, продиктованная травмой, — и она так легко об этом болтает. Видимо, сама она травмой это не считает.

— …Нехорошо называть учителей «гамадрилами». Ты же девушка.

— И чё? То есть, будь я парнем, было бы можно? Не нравятся «гамадрилы», тогда пускай будут «черти». Проклятые черти.

Интересно, в Кансае все так говорят, независимо от возраста? Или это лексикон девушки, воспитанной в храме (или святилище)? В любом случае, никакой вины за собой она не чувствует.

Может, для неё это чистая, светлая мечта. Что ж, мотивы стать специалистом у всех разные. Гаэн, Кайки, я — у каждого своя причина, и каждый живёт своей студенческой жизнью.

Даже если цель одна, пути разные.

Что ж, тогда, пожалуй, серьёзно отвечу на вопрос, который мог быть серьёзным.

— Все подчиняются Гаэн потому, что, по крайней мере, все студенты этого университета перед ней в долгу.

— Так отплатили бы злом, и делов-то.

Абсурд.

Хотя и в этом абсурде есть своя логика.

— Трудно объяснить, да и не обязательно это вообще проговаривать вслух, но, конечно, благодарность, долги, обязанности или, скажем, компромат, который у неё есть на каждого — возможно, это всего лишь предлоги. Возможно, в глубине души все просто думают: «Если уж кому и подчиняться, то ей — не ошибёшься».

— Не ошибёшься?

— Поймёшь, когда поступишь. В мире, где не на кого опереться, осознавать, что есть человек, на которого можно положиться, — это чувство безопасности. И чувство удовлетворения от того, что на тебя самого полагаются. И то, как здорово — говорить с ней на равных.

— Не похоже, чтобы вы говорили с ней на равных. Даже если ты и правда так думаешь, уж она-то точно не считает вас равными.

Видимо, она не оценила моё объяснение.

Всё-таки когда превращаешь мысли в слова, получается немного не то.

Нет, это моя вина — большинство нынешних студентов поняли бы, что я имею в виду. Наличие сэмпая, который, ну, «в случае чего обязательно поможет», — это то, ради чего хочется стараться. А для тех, кто метит в специалисты по странностям, в мире, где этих странностей пруд пруди, — это огромная ценность.

Однако в моём случае — и в случае Кайки — трудно говорить об отношениях с Гаэн, не затрагивая её сестру, Тооэ. Кайки ни за что не станет распространяться об этом перед только что встреченной Кагэнуи. Значит, и мне не пристало разбалтывать. Тут тоже нужен баланс.

Баланс.

Прямо как езда на велосипеде.

— ...Если уж на то пошло, это к тебе вопрос.

— А?

— Я не очень понимаю, почему ты вообще согласилась участвовать в затее Гаэн. Ты сказала, что уже, по сути, поступила по рекомендации, но если станет известно, что ты участвовала в таком табуированном проекте, как «воскрешение мёртвого», без чьего-либо разрешения, твоё зачисление могут аннулировать. Семья у тебя, видимо, знатная, но именно поэтому приговор может быть суровым.

Очевидные вещи приходится проговаривать.

Но мне настолько не даёт покоя, что хочется сказать даже то, о чём и говорить не стоило. Как сказал бы Кайки — «пешке неймётся».

И вообще, если говорить об отщепенцах вроде нас, то тут всё и так понятно, но стала бы Гаэн втягивать в эту свою дикую авантюру старшеклассницу, у которой всё впереди?

Её слова о том, что она приносит только выгодные для всех новости, хоть и звучат шутливо, но обычно всё так и есть — можно даже сказать, что она постоянно оказывает всем услугу. Концепция, прямо противоположная моей теории баланса.

Как было верно замечено, я безропотно подчинялся Гаэн и не решился тогда спросить, но, если дело только в юношеском любопытстве, может, стоит вставить словечко здесь и сейчас? Пускай мне и самому чуть за двадцать, едва ли меня можно назвать взрослым, но всё же я её будущий сэмпай.

Это тоже баланс.

— Мой род издавна специализируется на бессмертных странностях.

Резкая смена темы?

Нет, не резкая.

Это, видимо, объяснение, почему Гаэн завербовала именно её. Бессмертные странности — надо же. Прямо скажем, не совсем её специализация, но, можно сказать, из поколения в поколение они занимались «исследованиями неумирания» — род Гаэн давно имел дело с «неумирающими странностями».

С другой стороны, тот факт, что она не завербовала, скажем, откровенного некроманта или профессора Кидзасиму, указывает на то, что проект строго секретен. Причина, по которой выбрали старшеклассницу, а не студента, в конечном счёте, тоже в этом?

Профессионалам, для которых это основная работа, или студентам, которые чётко намерены стать профессионалами, такое поручение не дашь — мало того что откажут, так ещё и есть риск, что помешают.

С точки зрения утечки информации, на «посвящённых» как раз «положиться нельзя».

Поэтому «положиться можно» на таких отщепенцев, как мы с Кайки, у которых есть личные связи с покойной и которые вдобавок — свои люди для Гаэн. Или на старшеклассницу, которая хоть и не совсем дилетант, но ещё не профессионал — чистый лист.

Понятно.

Только это всё же логика Гаэн, а не логика самой Кагэнуи.

— Хочу прояснить кое-что, для определённости. Что ты сама думаешь о воскрешении мёртвых?

— Чего это вдруг? Перед Гаэн такой робкий, а тут вдруг осмелел, Осино-кун? При том у самого тыл открыт.

Тыл открыт?

Она интерпретирует свою позицию на заднем сиденье (точнее, на багажнике) как стратегическое преимущество?

— Не знаю. Может быть, я во всём этом участвую именно для того, чтобы понять, что мне об этом думать.

К счастью, Кагэнуи не столкнула меня с велосипеда на асфальт за то, что этот «разгильдяй» неподобающе с ней разговаривает, и ответила на вопрос. Хотя ответом это назвать трудно.

— Предки, конечно, были бы против, если бы узнали, что я в таком участвую. Меня, как и Тооэ, наверное, выгнали бы из семьи.

— Да, серьёзное дело.

Хотя.

Как человек без семьи, я не очень понимаю, насколько это серьёзное наказание в действительности.

— Но Ёвари думала иначе.

— Ёвари?

— Ага. Ёвари.

Я переспросил, имея в виду: «Что за Ёвари?», но Кагэнуи просто повторила те же слова. Подумала, что я не расслышал из-за шума ветра? Нет, может, она просто не умеет поддерживать разговор?

Она не старалась понять собеседника.

Возможно, идея «отлупить, чтобы слушались» — тоже из той же оперы. Решив, что она, похоже, рассматривает насилие как средство коммуникации, я терпеливо переспросил заново, стараясь понятно донести мысль.

— Ёвари — это кто?

— А. Младшая сестра.

Похоже, насилие не понадобилось — до неё дошло. Кагэнуи ответила. Всё-таки разговаривать полезно.

Значит, это было имя.

— Пишется как «остаток» и «делить» — Кагэнуи Ёвари.

— Ёвари. Хорошее имя.

У самой Кагэнуи тоже необычное имя — Ёдзуру, что записывается так же, как «косинус», может, у них семья потомственных математиков[✱]Имя «Ёвари» записывается как 余割, что при классическом прочтении (yokatsu) значит «косеканс». Имя же Ёдзуру записывается как 余弦, что обычно читается как yogen и значит «косинус».? Интересно, факультет, куда её приняли по рекомендации, тоже математический?

— Ёвари говорила: «Мы же делаем массаж сердца, искусственное дыхание, переливание крови, продлеваем жизнь — принимаем реанимационные меры, верно? Чем это отличается от воскрешения человека?»

— М-да…

Тоже верно.

Но, пожалуй, это какое-то детское мышление. Спор Кайки и Гаэн, начавшийся с фразы «наличие близнецов не оправдывает клонирование», в этом смысле был более взрослым.

По сравнению с ним слова Ёвари кажутся просто попыткой казаться взрослой, тыкая в противоречия «взрослых обстоятельств». Верно, но только ради того, чтобы взять верх.

Хотя здесь есть своя правда — признаю.

Я бы тоже не смог бы сказать перед умирающим: «Это естественный ход вещей, не делайте массаж сердца, дайте ему спокойно умереть».

Сколько же лет Ёвари?

Она в десятом классе? Или, может быть, в восьмом?

— Ёвари говорила: «Как это нельзя воскрешать людей? Ваши предки что, „Жемчуг дракона“ не смотрели?»

— ...

Походу младшеклассница.

Если уж принимать этот аргумент всерьёз — в том аниме многие злодеи как раз стремились к бессмертию. Воскрешать близких и пытаться стать бессмертным самому.

Казалось бы, противоположности, а на деле — одно и то же.

Баланс добра и зла соблюдён.

— Впрочем, передовая медицина полна споров. Этично ли применять подобное лечение? Или, скажем, лечение существует, но недоступно из-за своей дороговизны.

Последнее — немного другой разговор, но в плане отбора жизней — то же самое. Разве может быть так, что одни жизни спасают, а другие нет — из-за чьих-то этических представлений? Одни спасают, а другие нет — из-за денег?

Не может.

Но так и есть.

— М-м, не в этом сложность. Ёвари просто любила бессмертных странностей.

— Любила?

— Может, ей было их жалко — их истребляют только за то, что они бессмертные. Или ей было жалко, что их истребляют, потому что они не такие, как люди? Поэтому она, будучи ребёнком, придумывала хитроумные оправдания и защищала их.

Мысль не столько сложная, сколько наглая.

Может, она мечтала о сосуществовании людей и странностей?

Нет, вот это уже точно звучит и сложно, и нагло.

Может, истина в том, что она просто говорила «люблю» тому, что любила? Действительно, с возрастом такое говорить всё труднее.

— Но люди и странности, в сущности, и так сосуществуют. Такие семьи, как ваша, вставая между ними, поддерживают баланс.

— Ага. Конечно, мнение Ёвари было детским, но уже то, что у неё было мнение, — лучше, чем ничего. У меня, например, был интерес только к оттачиванию техники. Поэтому я вечно оказывалась меж двух огней — между родителями и сестрой. То есть вечно подстраивалась, делала хорошую мину при любом раскладе.

Вот как она балансировала.

Но погоди, «было детским»? В прошедшем времени?

Значит, мнение Ёвари изменилось?

Она повзрослела?

— Не. Моя сестра умерла, — сказала Кагэнуи.

Так же, как Гаэн, когда говорила о смерти своей сестры, — бесстрастно.

— Поэтому… да, баланс? А нет его больше. В один прекрасный день я превратилась в человека, который, хоть и с недовольной миной, просто подчиняется родителям, и который считает бессмертных странностей своими врагами — злейшими, принципиальными врагами. И что-то мне стало неуютно. А тут как раз такое предложение подвернулось.

«Теперь понял, почему согласилась?» — сказала Кагэнуи с таким видом, будто это само собой разумеется. Для неё, наверное, так и было.

Как вода течёт сверху вниз.

Так и сознание течёт сверху вниз.

— То есть тебе не нравилось быть просто «хорошей девочкой» без причины?

— Не «хорошей девочкой», а, скорее, «справедливой». Для справедливости нужна причина. Или мотив. Я хочу понять, является ли воскрешение справедливостью или злом. Вот мой мотив. Понял?

— …Понял.

Или не понял. Не уверен.

В каком-то смысле я смутно понимаю, что участие в этом проекте для Кагэнуи — своего рода поминки по сестре, и смутно понимаю, что Гаэн этим воспользовалась. Но кое-что для меня пока остаётся неясным.

Если она решит, что воскрешение людей — если не справедливость, то хотя бы не зло, захочет ли она тогда воскресить свою мёртвую сестру?

Мир, где мёртвых воскрешают одного за другим по принципу «раз можно это, значит и то можно» — мир, где можно запросто умирать и воскресать.

Звучит как дурная шутка, но, если перейти определённую черту, тормоза перестанут срабатывать, и обратного пути не будет.

Прямо как с распространением автомобилей.

— ...Кстати, отчего умерла Ёвари?

— Её убили. Мою сестру, которая любила бессмертных странностей, убила бессмертная странность, к которой она пошла по своей воле. Её любимая странность — Дэстопия Виртуозо Суицидмастер.

006

Можно сказать, мои мимолётные опасения в одно мгновение оказались напрасными — таинственная странность, известная лишь посвящённым, бесстрашный, отчаянный, смертоносный вампир, Дэстопия Виртуозо Суицидмастер.

В университете Сакаимияко даже есть спецкурс, посвящённый только «ей» — если сестру Кагэнуи, Кагэнуи Ёвари, убила она, то тела не осталось.

Эта гурманша наверняка сожрала её без остатка — отравлено ли её блюдо или нет, она всегда съедает всё до конца.

Я не решился подробно расспрашивать, каким именно образом дочь храма — или святилища? — на границе Киото и Осаки погибла от рук заморской странности, но если нет тела, то о воскрешении и речи не идёт.

По крайней мере, реанимация, которую затевает Гаэн, не сможет послужить примером — но именно поэтому атмосфера прощания с усопшим чувствуется ещё сильнее.

Старшая сестра — для умершей младшей.

Младшая сестра — для умершей старшей.

Будучи во всех смыслах единственным ребёнком в семье, я не могу сказать наверняка, насколько уместна подобная параллель — но, если Гаэн воспользовалась такими чувствами, чтобы заручиться помощью старшеклассницы, это было бы, пожалуй, в её стиле, хотя стиль этот нормальным никак не назвать.

Он скорее мерзкий, нежели нормальный.

Уж лучше бы она заманила её, сказав: «Если всё получится, может, и твою сестру сможем воскресить» — так было бы честнее и более практично.

В стиле Кайки — равноценный обмен.

Удовлетворять сестринскую любовь, которая не может найти выход, через воскрешение постороннего человека — это как-то… Впрочем, я же сам везу эту старшеклассницу на багажнике велосипеда, так что не мне судить.

Я такой же соучастник.

Как бы я не оправдывался тем, что меня попросила Гаэн, и что я пытаюсь предотвратить саморазрушение Кайки — но я и сам не лишён желания, чтобы Тооэ воскресла. Ведь я многим ей обязан.

Очень многим.

Нельзя платить злом за добро.

Это даже хуже, чем ехать на багажнике велосипеда — это разрушит баланс.

Но оставим это. Пока мы беседовали, наш велосипед добрался до места автокатастрофы, где погибла Тооэ — вернее, мы добрались, но поняли это не сразу.

Одна из причин заключалась в том, что я увлёкся историей Кагэнуи, но даже если бы я был сосредоточен исключительно на кручении педалей по холмистой дороге, я бы мог запросто проехать мимо.

Потому что перекрёсток этот был похож не столько на место аварии.

Сколько на строительную площадку.

— …

Причём не на какой-то там обычный ремонт дороги — территория была окружена высоким забором, и всё это напоминало масштабную городскую стройку, когда всё переделывают с нуля.

Мне показалось, будто я где-то сбился с пути — дороги, можно сказать, почти не было.

— Говорят, раз тут произошла такая авария, чтобы такое не повторилось в будущем, сейчас строят объездную — я только что у тех мужиков спросила.

Как и следовало ожидать, Кагэнуи действовала быстро и расторопно — хоть и старшеклассница, но уже мыслит, как специалист. Или, может, рабочие просто проболтались, потому что имели дело со школьницей.

Вот она, сила матроски.

Не зря же она произошла от военной формы.

До меня дошло, зачем Гаэн отправила её со мной на полевую работу.

А главное — зачем отправила меня.

Честно говоря, я считал предположение Гаэн о том, что автокатастрофа может быть прикрытием, пусть и смелой догадкой, но… скажем так, сильно натянутой. Я воспринял это как естественную реакцию человека, не желающего мириться со смертью родной сестры — но теперь я больше не могу так просто отмести эту версию.

Не могу всё время быть голосом разума.

И, будучи человеком, чья сильная сторона — полевая работа, где чутьё важнее, чем теория, я не могу оставаться спокойным, когда само «поле» разорено — не могила, но место происшествия. Это до боли похоже на уничтожение улик.

Даже если отбросить эмоции, администрация действовала слишком быстро.

Не хочу звучать, как политик, но подобные бюджеты не выделяют по щелчку пальцев. А высоченный забор — ну вылитое ограждение места преступления.

Или тюремная стена.

Просто невероятное ощущение, что всё происходит за закрытыми дверьми.

Особенно бесит эта благовидная логика, навязывающая согласие: «Чтобы трагическая автокатастрофа не повторилась». Это всё равно что сказать: «Заткнитесь и не мешайте».

Это я-то, человек с языком без костей, должен «заткнуться»?

— ...Подробности аварии узнать удалось?

— Не-а. Они все, похоже, не местные. Знают только, что там типа была авария.

И это тоже подозрительно, что разбираться поручили посторонним людям, не сообщая им никаких подробностей — будто всех причастных намеренно держат подальше.

Словно возвели барьер.

Хотелось бы в таком случае найти свидетелей, но поблизости от этого перекрёстка (или его стоит называть «бывшим перекрёстком»?) не было жилых домов.

Вокруг одна природа — не то что домов, вообще никаких строений нет.

Но и рисовых полей тоже не было.

Дорога хоть и оборудована, но место диковатое — почти посреди леса. Для велосипедного маршрута местечко приятное, но останавливаться здесь никто бы не стал.

Соответственно, и на место, где могла бы случиться авария, это не похоже.

Сейчас здесь шумно из-за строительных работ, но в обычное время это такая глухомань, что увидеть здесь сразу две машины, наверное, было той ещё редкостью. Искать свидетелей будет совсем непросто.

Но именно поэтому здесь вряд ли могла произойти автокатастрофа — впрочем, это не автомагистраль, так что ожидать камер наблюдения на такой спокойной дороге тоже не приходится.

— Ничего не поделаешь. Сходим в местную библиотеку, посмотрим старые газеты. Информации мало, но, может, на местном уровне это было нашумевшее дело, да и с библиотекарями можно поговорить.

— Слишком медленно. Я пойду в полицию.

Кагэнуи предложила разделиться. Поскольку мне не хотелось задерживаться здесь на ночь, само предложение было уместным, но как номинальный опекун я испытывал некоторые сомнения, отпуская старшеклассницу одну в незнакомом месте.

А уж то, что она идёт в полицию, вызывает особое беспокойство.

Сердце заходится.

Частота пульса выше, чем когда крутил педали.

— Ну а чё? Раз это всё равно оформлено как автокатастрофа, это же юрисдикция полиции, да? Не поговорив с ними всё равно не уедем.

— …Только без арестов, ладно?

Я не мог не попросить её, после всех разговоров о насилии, вести себя законопослушно.

— Скажешь тоже. Не парься. Ничего подобного я делать не собираюсь, — заверила меня Кагэнуи и легко рассмеялась.

Когда она так смеётся, сверкая белыми зубами, она — обычная беззаботная старшеклассница своего возраста. Я с облегчением выдохнул, но она добавила:

— У меня ж условка.

007

Я пытался строить из себя номинального опекуна, но, оказывается, Кагэнуи и без меня была под надзором — в семейные обстоятельства я лезть не хочу.

А то они меня самого затянут.

Если уж искать что-то хорошее в этой ситуации, то сам тот факт, что ей, условно осуждённой, дали рекомендацию в университет, парадоксальным образом говорит о её выдающихся способностях.

Ломая голову над тем, с кем же я связался, я добрался до ближайшего посёлка, мы назначили время встречи, чтобы успеть на обратный самолёт, и разделились — ехать вдвоём на велосипеде до полиции у меня смелости не хватило. Особенно со старшеклассницей на испытательном сроке.

Полицейский участок в посёлке наверняка есть, а вот библиотека — под вопросом. Посёлок так себе, ни рыба ни мясо.

В зависимости от обстоятельств, возможно, придётся двигаться дальше, в районный центр. Там, должно быть, в детстве жил Кайки, а позже — Тооэ, когда вышла замуж.

Даже если так, вряд ли мы попадём в неловкую ситуацию, случайно наткнувшись на Кайки. Он не из тех, кто по пути с кладбища, где только что разорил могилу, станет заезжать к родителям — его, конечно, из семьи никто не изгонял, но отношения у них всё равно были сложные.

В зависимости от того, что считать семьёй.

Однако, судя по карте, районный центр отсюда неблизко — если на местных дорогах нет попутных траволаторов, то за день точно не обернуться. Может, стоило-таки взять машину?

Ладно, план не фонтан, но в крайнем случае позвоню в домофон какого-нибудь частного дома и попрошу почитать старые газеты, которые всё равно хотели выбросить. Хуже не будет — даже если меня как подозрительного студента сдадут в полицию, там я встречусь с Кагэнуи.

Будем вместе в обезьяннике сидеть.

С такими примерными и расплывчатыми планами я крутил педали по посёлку на велосипеде, который стал легче на одну старшеклассницу, приглядываясь к обстановке, как вдруг:

— Нужна газета?

Меня окликнули.

Даже не окликнули, а, скорее, преградили путь. Ребёнок, внезапно выскочивший из-за угла, сунул сложенную газету прямо перед велосипедом, нет, перед моим лицом.

Я чуть не сбил его.

Приехать расследовать автокатастрофу и самому стать виновником аварии — плохая шутка. Как в той пословице: «Искал мумию — сам стал мумией».

К счастью, я успел резко затормозить. Поскольку я ехал небыстро, высматривая библиотеку, обошлось. Но сердце всё равно колотилось.

Сердце мумии...

— Нужна газета?

Почему-то я вспомнил о «катализаторе», который принесла Гаэн, но, будто обрывая эту мысль, ребёнок повторил вопрос. В его голосе не было ни страха, ни растерянности — хотя его чуть не сбили.

Может, сегодня в этих краях праздник?

Одет ребёнок был не в юкату, а в рубашку с короткими рукавами и шорты — не летнее кимоно, — а на лице — маска змеи.

Кстати, и то, как он выскочил из-за угла, напоминало змеиные повадки. Я уж думал, укусит.

— ...Почём?

— Все деньги, что есть.

Вот наглец.

Но пришлось купить — потому что дата на газете, которую он протянул, была не сегодняшняя.

И не просто не сегодняшняя.

Это была утренняя газета следующего дня после смерти Тооэ.

Для кандидата в специалисты это был подходящий момент проявить навыки ведения переговоров, но в такой безвыходной ситуации не до того. Придётся покупать по цене, которую назвали, без торга.

Ну, по крайней мере, у меня есть обратный билет.

— Спасибо за покупку.

Не хотелось бы регулярно проводить такие невыгодные сделки, но я обменял свой кошелёк на старую газету — результат, к сожалению, оказался плачевным. Не стоило мне пропускать этап переговоров — к непривычным вещам лучше не привыкать. Я внимательно изучил газету от криминальной хроники до телепрограммы, вычитал всё до последней буквы (говорят, в одной газете текста на несколько романов, но я старался), и в самом уголке, дальше которого уже некуда, в таком сжатом виде, что никак больше не сократишь, я нашёл ту самую заметку.

Такая, что не найдёшь, даже если жизнью рискнёшь. Почему-то в разделе финансовых новостей, которые никакого отношения к дорожно-транспортным путешествиям не имеют, словно какая-то строчная реклама, было написано: «На границе посёлков произошла авария».

Настолько неинформативная заметка, что даже не заслуживает права находится в информационном издании.

«На границе посёлков» — но даже не написано, каких именно посёлков.

В результате досконального изучения газеты удалось найти лишь крошечную заметку, будто говорящую: «Вот, смотрите, публикуем, ничего не скрывая», и похожую скорее на попытку создать алиби. Да уж, Пулитцеровскую премию за такую статью не дадут.

Ни тебе подробностей аварии, ни даже краткого описания — а ведь информация из первых рук с места происшествия является ключом к расследованию, но даже у младшей сестры, которая живёт далеко отсюда и не поддерживала с потерпевшей постоянную связь, информации было больше, чем здесь.

Но была от этой газеты и своя польза.

Сам факт, что даже местная газета так обошлась с этой новостью, был очень показательным — возможно, информация о том, что духовой оркестр префектурной старшей школы даёт концерт в общественном центре, тоже когда-нибудь пригодится.

К тому же.

— ...Ну и?

— Чего «Ну и»?

Я окликнул ребёнка в маске змеи, наблюдавшего, как я читаю газету на обочине. Она — только сейчас заметил, что это маленькая девочка, — склонила голову набок и повторила мои слова.

Я вздохнул.

Ладно, это тоже часть процедуры.

Будем соблюдать ритуал.

— Газета, которую я купил, отдав все деньги, оказалась не лучше макулатуры. Я разочарован. Ну что, теперь, когда я ослаб духом, какое предложение ты мне сделаешь? Если тебе так нужен мой обратный билет на самолёт, я могу отдать и его.

— Как и подобает человеку, который может «видеть» мою истинную сущность, вы быстро соображаете, дяденька в гавайской рубашке, — сказала девочка в змеиной маске.

С таким видом, будто добилась своего, — усмехнулась.

Впрочем, из-за маски и не понять, усмехнулась ли она. Если и усмехнулась, то по-змеиному.

Улыбаются ли змеи — вопрос отдельный.

— Люди, приезжавшие сюда расследовать правду о «той аварии», и до вас были, но все проходили мимо. Проходили сквозь меня. Наконец-то пришёл человек, с которым можно поговорить.

Вот оно что.

Это, наверное, ещё одна причина, по которой Гаэн включила меня в команду и отправила на место происшествия. Действительно, эту девочку…

Не то что любитель — не каждый профессиональный специалист заметит.

— …Ты видела ту «аварию»?

— Нет, я не видела «ту аварию», — ответила девочка в змеиной маске, будто цитировала учебник английского для начальных классов. Шаблонный ответ. Как и её маска, она повторяла шаблоны, скрывая свою истинную сущность.

— Однако в тех краях прячется много моих сородичей. В траве.

Сородичи, прячущиеся в траве.

Иными словами...

— Змеи?

— Ядовитые змеи. Однако той большой стройкой их разогнали, жилища разрушили, уничтожили... Они серьёзно пострадали.

Значит, в отместку они хотят слить мне информацию? Змеи — существа злопамятные. С другой стороны, это довольно милая форма мести, вроде ябедничества на плохих одноклассников.

— Окей. Сделка. Говори, змеиная мордашка, чего ты на самом деле хочешь?

— Имя.

Сказала девочка без колебаний, как будто вцепившись в добычу. Вцепившись в нечто ценное.

— Я хочу имя. Пожалуйста, дайте мне имя.

— ...

Честно говоря, я подумал: «А, всего-то?» Я готовился расстаться с обратным билетом, велосипедом, всем своим имуществом и, может, даже несколькими годами жизни. Я настроился проявить свои навыки специалиста (будущего специалиста) и провести те самые переговоры, которых только что избежал, а тут такой облом.

Только вот примеров на ум не приходит.

Странности, которые просят угадать их имя, — таких было полно во все времена и у всех народов. Но чтобы просили дать имя?

— Любое?

— Да-да. Не задумывайтесь. Подойдёт то, что первым придёт в голову.

Из-под маски чувствовалось сильное желание, чтобы я не размышлял слишком долго. Наверное, не хочет, чтобы я перемудрил и дал какое-нибудь странное имя.

— М-м-м...

Надо подумать.

Нет, не надо.

Следую интуиции. Хочется избежать ситуации, когда Кагэнуи, закончив свои дела раньше, явится сюда. Для старшеклассницы, которая мечтает отлупить тех, кто мнит себя неуязвимыми, эта загадочная девочка в змеиной маске — идеальная мишень.

Впрочем.

Не факт, что Кагэнуи вообще сможет её увидеть.

— ...Уроко, — сказал я.

Девочке в змеиной маске — той, чьи руки и ноги, а может, и кожа под одеждой, и лицо под маской были покрыты чешуйками, — девочке со змеиной кожей.

— Как насчёт Араундо Уроко?

008

То, что я здесь, совершенно легкомысленно дал имя случайно встреченной маленькой девочке, однажды обернётся ужасными последствиями, но, так или иначе, это был первый раз, когда я кого-то «нарёк», поскольку в будущем я дам имена многим странностям.

Как она и просила, я положился на внезапную мысль.

Увидев её сплошь покрытую чешуёй кожу, от которой даже специалист предпочёл бы отвести взгляд, я почти инстинктивно произнёс «чешуя», то есть «уроко», а иероглифы подобрал, надо полагать, под влиянием имени Гаэн — Идзуко, которое у меня ассоциируется с водной стихией.

Всё-таки я сейчас действую под её командованием.

Можно сказать, под её владычеством.

«Уро» значит «дождь и роса», но также созвучно со словом «объезд», и тут явно на меня повлияла стройка, которую мы только что видели. По словам Кагэнуи, там как раз сооружают объездную дорогу.

И вот, будучи вынужденным изучить местность вокруг этой стройки, я наткнулся на маленькую девочку, которая знала об аварии — думаю, такое имя вполне уместно.

«Араундо» — тоже оттуда. Просто калька с английского слова «around», то есть «объезд».

То ли интуиция и инстинкт.

То ли прямая констатация.

Если копаться ещё глубже — раз я ищу правду об автокатастрофе, то поэтому и использовал иероглиф «мыть»[✱]Глагол «мыть» (洗う, arau) в переносном смысле значит «расследовать».? А что насчёт «человека»?

Может, тут и нет глубокого смысла.

Может, это просто транскрипция — но, если уж притягивать интерпретацию задним числом, тут может быть и другой смысл.

Каждый, кто стремиться быть человеком, — человек.

Она, желавшая имени, — мне, студенту, она показалась странностью, стремящейся стать человеком.

— В тот день на том месте — случилась авария с участием пяти машин, онии-тян.

Поскольку разговор на ходу ни к чему, я решил выслушать эту «страшную историю» от Араундо Уроко, переместившись в ближайший фастфуд — любой бы здравомыслящий студент на моём месте поступил бы также, но вот только в этом посёлке не было ни «Макдоналдса», ни «Мистера Доната», да и сама девочка не любила людные места, так что мы переместились в ближайшие заросли травы.

Место, где змеям самое место прятаться.

Если сейчас Кагэнуи по какой-то причине приведёт сюда полицейского, меня могут привлечь за то, что при первой же встрече я завёл маленькую девочку в кусты, — не сносить мне головы. А если Кагэнуи явится одна — тем более не сносить. Это уж точно.

Но теперь, когда у Араундо Уроко есть имя, её, наверное, увидят все. Потому что, как только я дал ей имя, с её кожи разом слезла вся чешуя.

Словно она сбросила кожу.

В тот момент я подумал, не совершил ли я сгоряча нечто ужасное, но быстро отбросил в сторону эти мысли.

Закрыл на это глаза.

Не важно.

— Вот как… Значит, авария с участием пяти машин — цепная авария… Всё-таки странно. В таком месте, где и машин-то почти нет…

Даже в оживлённом месте такая авария не каждый день случается, а уж при тех условиях… В том месте настолько мало трафика, что хоть спи посреди дороги — ничего не случится.

Поэтому пять машин — это подозрительно много. Что может за этим скрываться? Я уже было погрузился в размышления…

— Я не говорила «цепная авария», онии-тян.

Араундо Уроко покачала головой. Хотя чешуя исчезла, двигала головой она всё ещё по-змеиному —поворачивая только шею.

— Я сказала: «авария с участием пяти машин».

— А? Но…

Чтобы столкнуть пять машин, это же неизбежно будет цепная авария, разве нет? Не могли же все пять машин столкнуться лоб в лоб… Или могли?

— Это же перекрёсток.

— Перекрёсток…

— Можно сказать, сингулярность. Настолько это была особая авария. Кстати, «цепные аварии» ведь ещё называют «бильярдными», да? А порой их сравнивают с падающими фигурками сёги, но есть мнение, что нехорошо так говорить — портит образ сёги.

— Бывает.

Интересно, что бы сказал Кайки Дэйсю, бывший участник Сёрэйкая, если бы это услышал? Может, обратил бы внимание, что фигуры сёги не для игры в домино предназначены?

Хотя, костяшки домино тоже предназначены не для того, чтобы строить из них цепочки.

— Ты хочешь сказать, что эту аварию не стоит называть цепной, потому что это портит имидж бильярда?

— Конечно, нет. Скорее наоборот.

— Способствует улучшению имиджа бильярда?

— Не способствует. Как и имиджу гейтбола тоже, разумеется. Я имею в виду, это была вовсе не цепная авария, онии-тян — э-э… ну, в первую очередь, в центре перекрёстка находился кей-кар, верно?

Находился кей-кар?

Мне-то откуда знать такие подробности.

— Кей-кар, за рулём которой была Камбару Тооэ.

— Камбару?

А, вот оно что. Это же её фамилия после замужества. И надо же узнать это вот так — от девочки, свидетельницы аварии, которую я впервые вижу.

— Кей-кар, значит. Как-то не вяжется с образом. У меня было впечатление, что Тооэ скорее на спорткаре гоняет.

— Удобно же. Налоги ниже.

Когда девочка лет семи-восьми рассуждает о налогах, это звучит диковато, но вряд ли её реальный возраст соответствует внешности — хотя, может, и соответствует.

Впрочем, говорят, что Тооэ сбежала из дома. Возможно, в отличие от города с развитым общественным транспортом, здесь ей было не обойтись без автомобиля, а шиковать она не могла — пока звучит похоже на правду.

Хоть местность вокруг и дикая.

— Кстати, на пассажирском сиденье находился её господин.

— Господин?

— Мужчина-спутник.

А… я уж подумал, это какой-то оккультный термин. Значит, он тоже был в машине, тот, с кем она сбежала. Повезло ли ему? Говорят, в авариях вероятность выжить, находясь на месте водителя, ниже, чем на месте пассажира.

— И что? Что произошло в центре перекрёстка?

— В неё врезались сзади.

— Сзади, значит.

— Десятитонный грузовик, доверху гружёный древесиной.

— Десятитонный грузовик?

Десятитонный грузовик против кей-кара.

Нет, это не поединок, конечно, но, если такой грузовик врежется сзади, её должно было вышвырнуть далеко вперёд одной только разницей в весе. Тут даже закон сохранения импульса не нужно знать.

— Нет, не вышвырнуло. Потому что почти в тот же момент спереди в кей-кар влетел бензовоз.

— Бензовоз?!

…Что там вообще произошло?

Мой мозг на секунду отказался вспоминать, что такое «бензовоз», настолько мне не хотелось представлять результат. Бензовоз. Такая здоровенная цистерна на колёсах, перевозящая бензин и керосин. Хотите сказать, Тооэ зажало между ним и десятитонным грузовиком?

Удар сзади и спереди одновременно?

Даже если бы между ними не было кей-кара (не то чтобы его наличие на что-то влияло), там должен был произойти мощнейший взрыв. А тут ещё и десятитонный грузовик с огромным количеством древесины.

Это как подбрасывать дрова в большой костёр.

Пассажирское сиденье, водительское — неважно. Где бы ты ни сидел, пристёгнут или нет, есть ли подушки безопасности — никаких шансов выжить.

— А затем слева…

— Слева?!

А… это же перекрёсток.

Мы уже говорили об этом.

Слева тоже могут ехать машины. Но в данном случае хочется узнать — нет, не хочется узнавать, — что за машина ехала слева. Десятитонный грузовик и бензовоз уже столкнулись лоб в лоб (с кей-каром посередине). И что за машина туда влетела следом?

— Бетономешалка. В них врезалась бетономешалка. Как бы просочившись в щель между десятитонником и бензовозом.

Да разве в такую щель можно просочиться? Там же кей-кар!

Причём бетономешалка — это ведь та машина, которая крутит барабан с незастывшим цементом или бетоном, да?

Не спорю, это «рабочая лошадка», буквально составляющая основу цивилизации — но в данном случае кажется, что она влетела туда, чтобы буквально забетонировать следы аварии.

Чтобы замести угли большого пожара, чтобы замуровать повреждённые машины, включая себя, в не поддающуюся экспертизе массу.

— И наконец, справа…

— Можешь не продолжать. Меня уже ничем не удивить.

— И всё же, думаю, вы удивитесь. И вдобавок испытаете отвращение.

— Отвращение?

Странный выбор слов.

Если говорить о неприятных эмоциях, то я уже давно их испытываю. Сколько бы Гаэн не говорила: «Моя сестра не могла погибнуть в автокатастрофе», если она услышит подробности, возможно, изменит мнение.

В такой ситуации умрёт даже сверхчеловек. Не может не умереть.

Если тебя зажало между десятитонным грузовиком, бензовозом и бетономешалкой… И что же ещё могло влететь справа?

— Автобус.

— Автобус…?

— Школьный автобус. Битком набитый младшеклассниками.

009

Вот оно что. Отвратительно. Слишком отвратительно.

Настолько отвратительно, что чувствуешь, как мысли насильно подавляются усталостью. Я думал, одной машиной больше или одной меньше — уже неважно, но это оказалось совсем не так.

Это бьёт по эмоциям.

Смерть Тооэ, самого важного для нас человека, в одно мгновение уменьшилась до одной десятой, до одной пятнадцатой. Конечно, если уж на то пошло, у лесовоза, бензовоза и бетономешалки тоже были свои водители, и то, что я до сих пор не думал о них, — это бессердечность и чёрствость, от которой не отмыться.

Разумеется, это не задачка с подвохом, и водителя школьного автобуса тоже следует честно причислить к погибшим.

Более того, погиб ведь и «господин», ехавший вместе с Тооэ, которую я почти не оплакивал с момента её смерти, пускай подходящего момента и не было — и мне стыдно за это. Но автобус, да ещё школьный…

Я надеюсь, в этой истории сейчас не появится злодей, охотящийся на автобусы с детсадовцами…

— Чувствуете, дяденька в гавайской рубашке? — сказала Уроко.

Обвиваясь вокруг, как змея.

— Какую проделку придумал «преступник» — увеличить число жертв, чтобы стало непонятно, кто был настоящей целью.

— ...

«Проделка»? Это злой умысел в чистом виде.

Если бы это происшествие попало в газеты обычным порядком, не в виде крошечной заметки, то наибольший размах получило бы сообщение о пострадавших детях из школьного автобуса — а вовсе не о кей-каре, зажатом между огромными машинами со всех четырёх сторон.

Нельзя же считать, что его «обесценили» только потому, что он маленький.

Это настолько чудовищная авария, что наложение ограничений на распространение информации начинает казаться разумным шагом.

Нет, наверное, в этом тоже была доля правды.

Или, скажем, слишком быстрая и эксклюзивная стройка на месте аварии — я не могу воспринимать её иначе как уничтожение улик, и сейчас это моя основная версия, но не исключено, что после такой чудовищной трагедии администрация могла в экстренном порядке принять решение о сооружении объездной дороги.

Объездная дорога…

Араундо…

В самом деле, если бы я не услышал всего этого от Уроко, меня бы, возможно, убедили. Меня бы обезоружили этой грубой силой, обессилили. Если бы я не услышал эту историю по такой крайне необычной цепочке — в игре в испорченный телефон, где новость передавалась от змеи к змее, — моё самообладание, несомненно, включилось бы и подсказало: «Смерть Тооэ — трагедия, но по сравнению с гибелью всех этих детей...»

Или, возможно, именно такую самодисциплину мне и нужно было проявлять — возможно, именно здесь мне следовало остановиться. Моё чувство баланса подсказывало мне, что если я собираюсь сдаться, то сейчас самое время.

Оно уже не шептало, а кричало.

Это уже не сокрытие улик.

Это диверсия.

Гаэн шутила, но при такой чудовищной тщательности исполнения остаётся лишь удивляться тому, что с неба не упал самолёт.

Если это дело рук какого-то «преступника», то перед нами тот тип людей, кто без малейших колебаний втянет в это дело ни в чём не повинных детей из школьного автобуса, не говоря уже о водителях всех этих огромных машин. И всё это — лишь для того, чтобы уничтожить одного-единственного человека, «бывшего члена рода Гаэн». Уж не знаю насчёт Гаэн-сэмпай, но на таких, как мы, подобный тип даже не взглянет.

Разумеется, и на старшеклассницу тоже.

Я метил в специалисты по странностям, мне не впервой чувствовать угрозу для жизни, я пережил немало критических ситуаций и, если честно, был готов в случае чего и жизнью рискнуть. Но это... как бы это сказать? Слишком всё физично. Слишком материально.

Как в том ощущении, что нож порой страшнее пистолета.

Машины страшнее призраков.

Я самонадеянно заявлял, что вероятность попасть в автокатастрофу выше, чем встретить странность, — но, выходит, более страшное из двух как раз и должно было случиться.

…И всё же, если я приму здесь умное и мудрое решение повернуть назад — смогу ли я убедить Кайки, Гаэн или Кагэнуи поступить так же?

Скорее, мне кажется, Кайки это только подстегнёт — мрачно так подстегнёт. Он не из тех, кто будет молчать, узнав, что его первая любовь погибла такой чудовищной смертью. Хочется думать, что под этой мрачной оболочкой скрывается сердце, пылающее магмой, но мотивация, которую он явит миру, скорее всего, окажется столь же мрачной.

Он может зациклиться на этом до такой степени, что заявит, будто хочет умереть в такой же аварии. И если Кайки не отступит, то и я не смогу. А что насчёт Гаэн?

Неужели она не может избрать стратегическое отступление из заботы о своём безрассудном, убитом горем кохае? Неужели не может с горькой улыбкой принять, что такая чудовищная смерть достойна её сестры?

Неужели не может сказать, что ничего не поделать?

Неужели не может отказаться от идеи воскресить мёртвую сестру — нет, конечно, нет.

Я просто не могу представить Гаэн, поступающую таким образом.

Я даже не хочу, чтобы она была такой.

Или, может, мне сделать то, к чему подталкивала меня Кагэнуи, и остановить её силой?

…Я знаю Кагэнуи совсем недолго, поэтому трудно сказать, удастся ли мне её переубедить. У неё нет настоящей причины желать воскрешения Тооэ, так что, возможно, логикой её удалось бы урезонить. Но, с другой стороны, она — старшеклассница, которая согласилась участвовать в таком опасном проекте без особой на то причины.

Возможно, она ненавидит логику, и даже если ей скажут, что риск многократно возрос, она просто ответит: «И чё?» — кстати, это вообще можно считать кансайским диалектом?

Пока что из системы ценностей Кагэнуи я знаю только, что ей нравится бить тех, кто считает себя неуязвимыми. Сможет ли она остаться в стороне и не попытаться надавать тумаков «преступнику», который спланировал такую ужасную аварию, чтобы убить одного человека?

Может, её уже арестовала полиция.

В таком случае уговоры можно оставить её надзирателю.

Специалисту в своей области — в той самой области.

— Тяжело, наверное, пришлось полиции. И пожарным тоже. Разбираться с последствиями такой катастрофической аварии, с огромным пожаром, да ещё и ни одного выжившего — это не просто тяжёлый труд, а работа, после которой дня три кусок в горло не лезет.

— Я не говорила, что никто не выжил, онии-тян.

— А?

Кто-то сумел выжить в таком аду?

Впрочем, Уроко действительно не говорила, что все погибли. Я сам так решил, посчитав это само собой разумеющимся.

— Один ребёнок выжил. Причём остался почти невредимым.

— Это... это почти чудо.

Нет. Это не почти чудо.

Это чудо и есть.

Такие истории иногда случаются — чудо, когда кто-то выживает в эпицентре катастрофы благодаря невероятно удачному стечению обстоятельств, которое при обычном раскладе невозможно даже представить.

Звучит как городская легенда, но это реальное событие, произошедшее на самом деле, — и, в каком-то смысле, источник утешения.

Судя по нашим данным, школьный автобус втянули в аварию совершенно необязательно, исключительно как часть прикрытия. Так что если хоть один из тех школьников выжил...

— Онии-тян, выживший ребёнок был не из школьного автобуса.

— Тебе обязательно опровергать каждую мою фразу?

Несмотря на всё это, среди однокурсников у меня была репутация «Осино, который видит всё насквозь». Но ладно, кто же это был?

Она что, скажет мне, что в кабине десятитонного грузовика, бензовоза или бетономешалки на пассажирском сиденье сидел маленький ребёнок?

Это всё бы изменило, но...

— Не на пассажирском сиденье.

Сказала Уроко, снова мне противореча.

Вогнав мою самооценку ниже плинтуса, она продолжила.

Свою подачу информации.

— Она сидела сзади.

— Сзади чего? Велосипеда?

— Кей-кара.

Она сказала, что на пассажирском сиденье кей-кара, которым управляла Тооэ, ехал «господин». Но, если подумать, о заднем сиденье она ещё ничего не говорила. Это сиденье, которого не было ни в десятитонном грузовике, ни в бензовозе, ни в бетономешалке. И, в отличие от велосипеда, человек на заднем сиденье автомобиля — это абсолютно законно. Да, законно, но что ребёнок там делал?

— Ну же, онии-тян. Неужели не очевидно? Это был ребёнок супругов Камбару. Дитя любви Камбару Тооэ и Камбару Сюна[✱]Камбару Сюн (神原駿 Kanbaru Shun). В его имени использован тот же иероглиф, что и в имени Суруги (駿河 Suruga). Кажется, её звали... Камбару Суруга.

010

Наверное, мне стоило бы прокомментировать такой пафосный выбор слов, как «дитя любви», но, если подумать, свидетелями аварии были ядовитые змеи, так откуда же Уроко знала не только имя водителя, Тооэ, но и имена её мужа и дочери? Это было довольно загадочно.

Однако новость о том, что единственная дочь Тооэ выжила, быстро отодвинула эту загадку на второй план — а заодно и моё благоразумное суждение о том, что пора отступать.

Я больше не мог повернуть назад. Ни шагу.

Нет — я должен был двигаться вперёд.

В ином случае — баланс будет нарушен.

— Чё? Девчонка со змеиной мордой? Вся в чешуе? Жуть. Не хотелось бы встретить такую на улице, так что я уж точно не забуду имя, которое ты ей дал, Осино-кун.

И тоном, предполагавшим, что к завтрашнему дню она всё забудет, Кагэнуи тем не менее повторила, как мнемоническое заклинание: «Араундо Уроко, Араундо Уроко».

С заднего сиденья велосипеда, педали которого я крутил.

Сидя в своей матроске, закинув ногу на ногу.

Она что, на гимнастическом мяче? Я бы попросил её не закидывать ногу на ногу на багажнике велосипеда, да ещё и в юбке. Но я стоял на педалях, пытаясь сдвинуть с места тяжёлый велосипед, гружёный массой двух человек, не говоря уже о моральном истощении, так что сил на нравоучения юной леди у меня не было.

— Кагэнуи-тян, слушай. А что, если бы ты слезла с велосипеда и побежала?

— Ага, щас. Ты прям как мой папаша. Вечно он твердил: «Если уж встала на путь оммёдо, то крепко стой на ногах и сохраняй душевный покой», — поэтому я чувствую душевный покой, когда мои ноги не касаются земли.

Значит, у неё переходный возраст.

Хотя, судя по этой девочке, он у неё продлится всю жизнь.

— Ну слушай, мы же в итоге добыли неофициальную инфу. Разделились — и правильно сделали. Инфа, которую принёс ты, Осино-кун, и инфа, которую принесла я, — они сошлись без противоречий, значит... так всё и было, да?

— ...

Да. Так всё и было.

Она сказала «раздобыли неофициальную инфу», но, когда Кагэнуи отправилась одна в местное отделение полиции — вернее, это был маленький полицейский участок, — она совершенно спокойно и без каких-либо проблем раздобыла официальную версию.

Учитывая плачевное состояние той газетной заметки, я думал, от полиции мы ничего не добьёмся, но она же протеже Гаэн, собственноручно отобранная.

Сертифицированная и одобренная.

Она выудила у полицейского устный рассказ о фактах аварии, почти идентичный тому, что услышал я, — и это несмотря на то, что у неё условка.

— Хя-хя-хя. Полицейский, знаешь, оказался очень дружелюбным парнем. Когда я сказала ему, что приехала издалека с родителями почтить память родственницы, но заблудилась, он мне кучу всего порассказывал.

Она без малейших колебаний нагло врала дружелюбному офицеру.

У неё что, совсем совести нет?

— У него дочь примерно моего возраста, так что это, наверное, сыграло роль. Сказал, что не имеет права ничего говорить официально, но мы можем просто «поболтать». А ещё напоил меня чаем со сладостями. Очень вкусные, кстати. А чай из Удзи.

— Я думаю, мне стоит вернуться и извиниться за твоё поведение.

— Э-э? Да ладно тебе. Блин, а как его звали… То ли Хаттори, то ли Фума — в общем, какое-то имя, больше подходящее для ниндзя, чем для полицейского.

Если она забыла имя человека, который так ей помог, то уж имя какой-то там Уроко она и подавно не запомнит. Хотя я и сам чувствовал себя как-то странно.

Мои собственные воспоминания о ней уже начинали потихоньку тускнеть. Таяли.

Я не мог вспомнить, какое у неё было лицо — впрочем, это естественно, раз она была в маске, но я не об этом.

Воспоминания медленно отслаивались.

Как змеиная кожа — чешуйка за чешуйкой.

— ...Короче, теперь, когда у нас есть информация, полученная из «болтовни» с полицейским, сомнений, наверное, не остаётся. То, что авария такого масштаба действительно произошла.

— Честно говоря, я думала, что тот тип просто морочит мне голову. Или что это тануки или кицунэ меня разыгрывают — или это какое-то ниндзюцу. Или, с другой стороны, раз уж мы зашли так далеко, может, это вообще была просто старый добрый несчастный случай?

— Несчастный случай? Такое безумное одновременное четырёхстороннее столкновение?

В бильярдных терминах — невероятный «золотой разбой»[✱]В пуле «золотым разбоем» называют ситуацию, когда при первом же ударе (он же «разбой») забивается девятка. В таком случае партия считается мгновенно выигранной..

Один удар — и всё кончено.

— Я имею в виду, если это было спланированное убийство, они бы не стали заходить так далеко, понимаешь? Достаточно было просто её сбить — причём даже не обязательно автомобилем. Люди и от удара велосипеда умирают.

Значит, понимаешь всё-таки.

В таком случае прекрати сию же секунду сидеть нога на ногу на багажнике. Человек может умереть, просто упав с велосипеда, если неудачно приземлится, — а шлема на тебе нет.

Не считая неспособности видеть собственные недостатки, точка зрения Кагэнуи была в корне верна.

Однако, по той же логике:

— Она была из тех людей, для убийства которых, наверное, и потребовалось бы зайти так далеко. Старшая сестра Гаэн, Гаэн Тооэ...

Хотя теперь она Камбару Тооэ.

Интересно, дали ли ей посмертное буддийское имя? Надо будет потом спросить у Кайки.

— А. Ты про эту историю. Про то, что университет Сакаимияко — тот самый, куда ты ходишь и куда я скоро поступлю, — изначально был основан как учреждение с единственной целью — взращивать талант этой самой Тооэ?

Кагэнуи говорила так, будто не верит ни единому слову.

Что ж, трудно винить человека за неверие в такое.

Тогда как насчёт этого?

— Важно то, что она так и не поступила в это учреждение, которое якобы для неё и создали. Она отмахнулась от него одной фразой: «С учёбой покончено».

— ...

— Даже когда перед ней расстелили красную ковровую дорожку, она могла проигнорировать всех, глазом не моргнув, и следовать собственной воле — вот что я имею в виду.

На неё бы никогда не подействовало давление окружения.

Даже если для неё проложили рельсы, она бы и их проигнорировала. Разворотила бы любую асфальтированную дорогу.

В современном обществе это, пожалуй, величайшая сила. Полная противоположность нам с Кайки, которые притворяются отщепенцами, но покорно плетутся в строю за Гаэн.

Неважно, иерархия это или социальный порядок — сила, позволяющая сказать: «Мне плевать».

Можно также назвать это полным отсутствием колебаний в пренебрежении окружающими. То, как она «бросила» род Гаэн, — тоже часть её натуры.

— ...Восхитительно, — прошептала Кагэнуи.

Тихо.

Так, словно была глубоко впечатлена. Как я и думал, это история, которая действительно нашла отклик в сердце девушки-бунтарки.

— Несмотря на свои слова, я всё равно делаю то, что говорит отец, прохожу обучение как наследница, поступаю в университет по блату. Да-да, какая же я замечательная.

— Ты не ошибаешься, поступая так. Если уж на то пошло, ты поступаешь правильно. Общество бы развалилось, если бы все вели себя как Тооэ.

Хорошо, конечно, что в ней есть и послушная сторона.

Но в таком случае о том, что последует дальше, Кагэнуи, наверное, лучше не рассказывать — это уже оккультная тема. Для нас, конечно, оккультизм — это практически общий язык, независимо от жанра, но даже тут есть пределы, а наша история как раз выходит за них.

Когда речь заходит о том, как для Тооэ расстилали красную ковровую дорожку, эти эпизоды граничат со сверхъестественным — основание университета как раз такой случай. Но тот факт, что в тот самый момент, когда Гаэн решила воскресить Тооэ, так удобно, слишком удобно, при университете оказалась старшая школа, и в ней оказалась девушка-бунтарка с отличным моральным компасом, из почтенного рода, дочь то ли храма, то ли святилища (до сих пор неясно)…

Как будто.

Школа при университете была построена именно для этой и только для этой цели. Как будто род Кагэнуи существовал множество поколений только ради этого момента.

Или как будто, когда бы Гаэн ни задумала воскресить сестру — семь лет назад или сразу после аварии, — история полностью переписывалась заново, мгновенно расставляя всё по местам. Вот настолько всё удобно.

Некая всеобъемлющая сила, задним числом расставляющая предзнаменования.

Если расширить эту интерпретацию, даже моя встреча с Уроко, даже встреча Кагэнуи с дружелюбным полицейским — всё это казалось тщательно подготовленным маршрутом. Природа Тооэ была настолько мощной, что её нельзя было объяснить простыми словами вроде «судьба» или «удача», да и понять её было невозможно.

К этому стоит относиться с долей скепсиса — может, даже с одной сотой доли скепсиса, — но, будучи тем, кто воочию переживает часть этой мифологии, я не мог просто отмахнуться со смехом.

И что действительно поражало, так это её эгоизм, способный запросто перевернуть ту дорожку, которую постоянно перед ней стелили со всех четырёх направлений: прошлого, настоящего, будущего и идеального.

Со всех четырёх направлений…

— ...Надеюсь, ты не будешь против, если я спрошу из вежливого беспокойства, но...

— Ты говоришь, как старая бабка. А я внучка, которую постоянно донимают разные бабки. Терпеть их не могу. Когда вижу в манге этих приторно-сладких бабулек — рву на части.

— Не бабулек, надеюсь?

Хотя и мангу рвать не стоит.

С книгами надо обращаться бережно.

— Хорошо. Тогда спрошу по-молодому. Кагэнуи-тян, тебе не кажется, что пора валить?

— Кого?

— Не кого, а отсюда.

— А смысл?

Ответ, которого я ожидал. Но, хоть я и спрашивал по молодости душевной, я всё же старше, так что обязан был это сказать. Тем более что сам я твёрдо решил не отступать.

Упрямец.

— Потому что даже в эту самую минуту на нас со всех четырёх сторон могут обрушиться всевозможные транспортные средства.

— Даже несмотря на то, что мы не на перекрёстке?

— Оттуда, с обрыва, может скатиться «Фиат».

— Это же не «Замок Калиостро»[✱]«Замок Калиостро» — полнометражный аниме-фильм 1979 года из серии «Люпен III», где героиня Кларисса спасается от преследователей, скатываясь на автомобиле с обрыва.. И кто тогда, по-твоему, Кларисса?

— Не ты.

Впрочем, то, как Кларисса обращалась с рулём автомобиля, не совсем соответствовало образу грациозной, нуждающейся в защите невесты из мужских идеалов — она была невестой-воительницей. Не так уж далеко ушла от нашей бьющей морды старшеклассницы. Но всё же.

— Неважно, прямая это дорога, заброшенная или звериная тропа — авария может случиться где угодно. Сколько бы ты ни думала, что соблюдаешь правила, авария случается, когда случается.

Говоря это, я вдруг понял, что это, возможно, исключение из темы, которую мы с Кайки обсуждали сегодня утром — о том, что хвалят тех, кто соблюдает правила.

Правила дорожного движения не всегда работают так — нет, конечно, закон следует соблюдать, и я не пытаюсь исподтишка оправдать тот факт, что мы на обратном пути снова едем вдвоём на одном велосипеде, но существует множество дорожных условий, где соблюдение скоростного лимита будет, наоборот, опаснее.

Тем, кто соблюдает правила до последней буквы, будут постоянно сигналить, и в крайних случаях это даже может привести к аварии — если во время езды на велосипеде придерживаться приоритета безопасности, то лучше тогда ехать по тротуару, чем по дороге. И хоть звонить в звонок на пешеходов вряд ли придётся, ситуации, когда без этого не обойтись, тоже не исключены.

Каким бы совершенным ни было правило, если вы не можете ему следовать, оно становится совершенно несовершенным.

Жертвой может стать каждый.

Преступником может стать каждый.

Одностороннее разыгрывание роли жертвы, как дорога с односторонним движением, — это меня коробит.

— ...Или, может, самолёт, на который мы сядем, рухнет с неба. Прямо на голову Гаэн.

— Если мы, конечно, на него не опоздаем.

— Это совершенно иная форма опасности по сравнению с риском нарушить табу воскрешения. Реальная, практическая опасность. Будь я твоим родителем, я бы ни за что тебя не отпустил.

Это было ошибкой. Я заговорил о родителях, хотя сам своих не знал, — просто ответил штампом. И кому? Кагэнуи, у которой с родителями явно нелады.

Я думал, что разговоры о Тооэ немного сократили дистанцию между нами, но, как и следовало ожидать, старшеклассница, оскорблённая моей бестактностью, сказала:

— А сам-то, Осино-кун?

Перевернув ситуацию.

Полный бак враждебности. Со старшеклассницами так же трудно обращаться, как с бензином. Может, вместо багажника велосипеда мне стоит посадить её в цистерну бензовоза?

— Судя по твоим словам, это ты тут перепугался и пытаешься слинять. Будь ты ёкаем, тебя бы звали Нэдзуми-Отоко.

— Такого, значит, ты обо мне мнения?

Строго говоря, Нэдзуми-Отоко — получеловек-полуёкай.

Я бы предпочёл зваться Комори-Нэко.

— С чего это ты, Осино-кун, вдруг так воспрял духом, когда узнал, что дочь Тооэ выжила? Ты же больше всех тормозил. У тебя же на роже было написано: «Моя работа — осаждать Гаэн и Кайки, когда они сходят с рельсов».

— И как же выглядит рожа «Моя работа — осаждать Гаэн и Кайки, когда они сходят с рельсов»?

— Да вот как твоя и выглядит.

Как моя, значит — что ж, не буду спорить.

Пытаться сохранять баланс в группе — это не столько черта характера, сколько привычка. Если вижу кого-то с высокой мотивацией, моя собственная падает. Если вижу кого-то с пылающей страстью, я остываю. Гаэн как-то сказала мне, когда назначала на другое дело: «В каждой команде нужен такой человек». Но правда ли это?

Когда мне говорят, что я нужен, я чувствую себя ненужным.

Может, это тоже от моего чувства баланса.

— Конечно, это хорошая новость, что один человек выжил, но наши шансы на выживание от этого не повышаются.

— Моя мотивация не отсюда. Это не так, что я нашёл способ выжить, услышав о чуде спасения одного человека.

Философия «Не купишь лотерейный билет — не выиграешь» — не про меня. То, что кто-то где-то выиграл сто миллионов иен, не соблазнит меня присоединиться к азартной игре.

Дело не в этом.

— ...Если бы один-два ребёнка из школьного автобуса выжили и остались невредимыми — это было бы чудо. Или, если бы водители участвовавших машин как-то выкарабкались, пусть даже не без повреждений, пусть даже с серьёзными травмами — для этого могло бы найтись разумное объяснение. Например, что на водительском сиденье легче сгруппироваться. Но если единственная дочь Тооэ, сидевшая на заднем сиденье кей-кара, выжила? Это совсем другая история.

— Другая? Чем? Мне кажется, то же самое. Все жизни равны, разве нет?

Для такой дерзкой девчонки она иногда выражалась удивительно по-детски. В этом смысле её ментальный баланс никуда не годится.

Это результат воспитания или характер, который она сама в себе выработала?

Так или иначе, глядя на неё, мне хотелось восстановить равновесие.

— Или ты хочешь сказать, что она выжила, потому что была в детском кресле на заднем сиденье? Как там её звали — полицейский на посту не сказал, но ты, Осино-кун, называл её имя. Эм... Камбару Ирука.

— Суруга. Ирука звучит мило, но, при всех историях о Тооэ, даже она не стала бы давать дочери имя с иероглифом «свинья»[✱]海豚 (iruka) значит «дельфин», но если переводить иероглифы по отдельности, то получается «морская свинья»..

— А как насчёт того, что детей порой называют «поросятами»?

— Боже, да никто так не говорит. Да и Суруга уже не в таком возрасте, чтобы ей требовалось детское кресло. Если я не ошибаюсь, она то ли в третьем, то ли в четвёртом классе.

— Этого я не знала. Значит, она выжила не просто потому, что была очень маленькой. Ну, по такой логике, дети в школьном автобусе тоже бы выжили.

Её способ мышления был таким плоским.

Не то чтобы она была совсем бесчувственной, но, видимо, гибель школьников не потрясла её так, как меня. Что неудивительно для той, кто заявляет, что все жизни равны.

Отчасти это было, наверное, потому, что она ближе по возрасту к тем детям, чем я. Но я сказал это.

Причину, по которой я так воспрял.

— Суруга выжила потому, что Тооэ её спасла, очевидно. Это не чудо и не случайность. Просто закономерный исход.

— ...Она отдала жизнь за дочь, да? Потому что была матерью?

Поскольку я крутил педали, обернуться не мог, но понял по голосу — выражение лица Кагэнуи выражало серьёзное сомнение в моих словах.

Судя по её бурной реакции на моё «вежливое беспокойство» ранее, такими вещами, как материнский инстинкт или материнская любовь, её не купишь. Да и я сам не настолько хорошо это понимаю, чтобы бездумно рассуждать.

Однако мне казалось, что я неплохо понимаю, что за человек была Тооэ. Возможно, даже лучше, чем влюблённый в неё Кайки или её собственная сестра Гаэн.

— По крайней мере, «преступник» наверняка так и думал. Он предвидел, что, если напасть на неё, когда рядом дочь, Тооэ не станет спасаться бегством. Её единственную дочь взяли в заложницы...

— ...То есть ты хочешь сказать, что в обычной ситуации она бы вышибла люк в крыше кей-кара и катапультировалась в небо, как пилот истребителя, но из-за дочери не смогла? Этот путь отступления был перекрыт?

Ну, это же не «Люпен III», вряд ли у того кей-кара была система катапультирования, да и люк не факт что был. Но даже если бы Тооэ ехала в кабриолете, она бы всё равно не сбежала.

Только не в случае, когда её дочь рядом.

— Не знаю... Мне кажется, ты проецируешь на мёртвого человека довольно дикий образ. Несмотря на свою спокойную, легкомысленную, непринуждённую клоунскую маску, не ты ли привязан к ней сильнее всего?

— Этого я тоже отрицать не буду. Я не собираюсь утверждать, что всё, что я говорю, — истина. Но если Тооэ рисковала жизнью... Если она пожертвовала собой, чтобы спасти другого, значит, я должен продолжить её волю.

Это предсмертное желание.

«Преступник» был предельно тщателен.

Возможно, ему было недостаточно просто убить Тооэ, и он может напасть на дочь, которую изначально планировал убить вместе с матерью.

Кайки, вступая в проект, говорил что-то о том, что если не докопаться до сути, то целью может стать и Гаэн-сэмпай, а значит, и весь род Гаэн. Не то чтобы он говорил это серьёзно.

Но его слова вдруг начали звучать правдоподобно.

Влияние на род Гаэн, не говоря уже о целой индустрии, было далеко за пределами того, с чем мы могли бы справиться, и прославленный род Гаэн вряд ли ждёт защиты от таких, как мы.

Но наследие легенды — вот что мы должны были защитить.

— Довольно трудно уследить за моей логикой, правда? Поэтому я и сказал — если собираешься выйти из игры, то сейчас самое время.

— Я и не пытаюсь следить за твоей логикой. Я просто иду своим путём.

— С заднего сиденья?

— Может быть, я пойму, когда сама стану матерью. Это чувство — броситься навстречу опасности, чтобы защитить своего ребёнка. Ну, говорят, даже сами роды — это риск жизнью.

— ...Я не совсем это имел в виду.

Хотя, может, и это тоже.

В первую очередь, в тот единственный раз, когда я контактировал с Тооэ, она была старшеклассницей — того же возраста, что сейчас Кагэнуи. Пока Уроко не сказала мне несколько минут назад, я даже представить себе не мог, что она стала матерью.

Я как-то убедил себя, что замужество — это ещё куда ни шло. Но как убедил себя Кайки? Есть даже вероятность, что он не знал, что у Тооэ есть дочь.

— В любом случае, если Осино-кун, который всё это время ныл, наконец-то завёлся, это хорошо. Давайте все вместе возьмём и воскресим Тооэ.

— ...Я не преувеличиваю, это действительно может стать вопросом жизни и смерти. Вместо поступления в университет ёкаев ты можешь поступить в загробный мир.

— Лучше и не пожелаешь.

— То есть ты готова зайти настолько далеко...

Я недооценил её безрассудство.

Если уж на то пошло, она казалась мотивированнее всех прочих — словно от всего сердца наслаждалась этим приключением, противостоянием могущественному, подлому «преступнику», готовому на всё, чтобы убить одного человека.

Но, конечно, это было не всё, и с фразой «Кстати, Осино-кун» Кагэнуи задала конструктивный — или, скорее, фундаментальный — вопрос.

— Не хочу портить тебе настрой, но, кажется, есть одна довольно большая проблема с тем, возможно ли вообще то, что мы затеяли.

— Проблема?

Суждение Кагэнуи как специалиста (потенциального) по бессмертным странностям было таково — проблем нет, есть только сложности. Неужели эта оценка обновилась?

Неужели за время этой полевой работы возникла какая-то новая переменная? Но...

— Даже после того, как мы узнали подробности аварии и то, что дочь выжила, наша задача остаётся, по сути, той же, верно? Воскресить Тооэ и спросить её, что на самом деле произошло. Так?

— Ага, верно, но...

Даже если окажется, что «это действительно была просто авария», это тоже нормально — нет, возможно, это даже лучший исход. Мы могли бы даже воссоединить дочь с матерью...

— Ага, очень трогательно. Прямо слёзы наворачиваются. Но вот эта самая часть с «воскрешением», возможно, только что стала невозможной.

— А? Что ты вдруг такое говоришь?

— Я с самого начала это говорила. Нам нужно её тело.

— Верно. Поэтому Кайки и отправился разорять могилу. Чтобы добыть свежий труп Тооэ.

— На месте аварии, которое залили тоннами жидкого топлива, завалили тоннами растопки, а потом погребли под тоннами бетона, — ты правда думаешь, что человеческое тело могло уцелеть?

«Даже уголька бы не осталось».

«Ни тени, ни следа, ни клочка плоти».

011

На следующий день.

Вернее, хотелось бы мне так сказать, но, к сожалению, это был всё ещё тот же самый день — тот самый день, когда я подписался на проект по воскрешению Тооэ. Солнце давно село, небом правили звёзды, и мы, участники проекта, снова собрались в университете Сакаимияко.

У разных университетов разные порядки, но университет, специализирующийся на паранормальных явлениях, неизбежно работает круглые сутки — по сути, это практически вечерняя школа.

Мы встретились не в той пустой аудитории, что в прошлый раз. У проекта Гаэн не было постоянного места встречи — каждый раз, в зависимости от обстоятельств, целей и количества людей, где-то в кампусе выбиралась подходящая база.

На этот раз мы собрались в морге медицинского факультета.

Поскольку мы планировали доставить тело взрослой женщины, не было во всём университете помещения более подходящего, чем эта подвальная комната. Само собой разумеется, будучи хозяйкой этого университета, Гаэн имела полномочия использовать любую комнату, когда ей заблагорассудится.

Даже аудитории прямо посреди лекции, даже кабинет ректора. Хотя принести труп в кабинет ректора было бы перебором даже для Гаэн.

Тем не менее, хоть она и потрудилась забронировать морг, это могло оказаться напрасным — бронь вот-вот могли отменить.

Поскольку авария произошла в регионе, где до сих пор сохранился обычай захоронения в землю (для справки отмечу, что захоронение в землю на самом деле не противоречит никаким законам этой страны. Поэтому, говоря «сохранился», я не имею в виду, что со временем этот обычай обязательно должен исчезнуть), мы строили основу нашего проекта на предположении, что раздобудем свежий труп для воскрешения. Но наше предположение сильно разошлось с действительностью.

Тут уже трудно не думать, что даже это было подстроено — что одной из машин, участвовавших в столкновении, специально был бензовоз, гружёный жидким топливом. Чтобы не оставить в этом мире ни следа тела Тооэ.

Грандиозная кремация.

Скорее даже сожжение на костре.

Не осталось бы ни костей, ни плоти. Но отчаиваться пока рано. Ещё был шанс.

Даже в аварии такого масштаба был один выживший — защитила ли её Тооэ (во что я твёрдо верил) или нет, но Суруга осталась практически невредимой, без единого ожога.

Так что, даже если Тооэ погибла, всё ещё оставался шанс, что её тело уцелело... И мы, парадоксальным образом, возлагали наши призрачные надежды на бетономешалку.

Залить место преступления бетоном, чтобы уничтожить улики, — погребение в бетоне вместо земли — это уже скорее из романа ужасов, чем из детектива. Но бетон, который крутился в миксере, находился в жидком состоянии.

Точнее, в гелеобразном.

Почти как молочный коктейль в «Макдоналдсе». И если это так, то не мог ли он сыграть роль огнетушителя?

В отличие от древесины в десятитонном грузовике, бетон сам по себе является огнестойким. Так что, если пламя, возникшее при столкновении, накрыло свежим бетоном, пока оно не успело разгореться, возможно, ущерб удалось бы минимизировать?

Порой избыток — это так же плохо, как недостаток.

Вполне возможно, что тщательность прикрытия сыграла нам на руку.

Рассчитывать на полную сохранность было бы слишком самонадеянно, но, если тело, по крайней мере, представляет собой цельный объект, можно будет провести бальзамирование... И, неся эту мимолётную, слабую надежду в сердце, мы с Кагэнуи быстро прошли досмотр, сели на самолёт (арендованный велосипед, как и полагается, вернули) и с триумфом вернулись в горячо любимый университет Сакаимияко, вернее, в университет Сакаимияко, откуда выехали сегодня утром.

— Я откопал. Ничего не повредил.

Он произнёс это так, будто горный ямс выкапывал. Кайки вытащил свою добычу из мешка — мешка для трупов, если хотите подробностей, — и водрузил её на стол.

Не на обычный стол.

Это был секционный стол морга медицинского факультета — холодная версия двуспальной кровати, на которой с комфортом разместился бы взрослый мужчина, хотя в данном случае хватило бы и половины размера.

Даже не половины.

Хватило бы места размером с подушку.

Потому что то, что Кайки вытащил из своего мешка, было свежеотрубленной головой.

— Насчёт «свежей» я бы поспорила. Вся обугленная.

Гаэн, будучи не сильно шокированной, поскольку я успел заранее ввести её в курс дела, смотрела на останки родственницы — своей старшей сестры — от которых осталась лишь одна голова.

Что ж.

Это был не обезглавленный труп, а голова, лишённая тела. Однако тем, кого пугает подобное зрелище, в университете ёкаев делать нечего. Внутренне я был изрядно потрясён, но в компании Гаэн, сохранявшей невозмутимость, Кайки, который принёс эту голову, и профессиональной старшеклассницы, у которой с трупами, судя по всему, не было никаких проблем, я не мог позволить себе дать слабину.

Скорее даже не слабину, а желание вывернуться наизнанку.

Если бы это была не обгоревшая голова кого-то, кого я знал, я бы, пожалуй, прямо сейчас выбежал из помещения.

Четыре человека в университетском морге, посреди ночи, собрались вокруг отрубленной головы.

Напоминало какой-то странный ритуал — впрочем, по сути, так оно и было.

— Её девичья фамилия Гаэн теперь звучит немного иронично. Просто чтобы уточнить, Кайки-кун. Это всё, что там было?

— Да, Гаэн-сэмпай. В этой убогой могиле внутри гроба госпожи Тооэ была только эта обгоревшая голова. И поскольку через досмотр в аэропорту я бы это не пронёс, мне пришлось потратить уйму времени, чтобы покрыть всё это расстояние на поезде, так что я заслуживаю похвалы.

— Хороший мальчик, хороший мальчик. Ты у меня лучший, ты моя правая рука.

Гаэн двинулась в сторону Кайки и протянула руку, чтобы потрепать его по голове, но он с недовольным видом отступил назад — не совсем то, чем стоит заниматься перед обгоревшей головой Тооэ.

Не то чтобы меня раздражало, что она назвала Кайки своей правой рукой, но я перевёл взгляд на обгоревшую голову.

Сколько лет прошло с тех пор, как я видел её в последний раз? Сейчас она выглядела, конечно, иначе. Но даже так, возможно, это было благословением, что уцелела хотя бы часть.

Потому что её можно было похоронить и оплакать — хотя мы пошли на всё, чтобы выкопать её обратно. Настоящее кощунство.

Мне не хотелось протягивать руку, чтобы потрепать его по голове за это, но...

Но это действительно была работа, которую мог сделать только Кайки.

На моём месте я бы закопал её обратно — и сделал вид, что ничего не видел.

— Они сильно отличаются, да? Тооэ и Гаэн.

Учитывая, что на лице не было читаемого выражения, различимого цвета и почти не осталось кожи, я понятия не имел, как она сделала такой вывод из этих обугленных черт, но Кагэнуи сказала это, сравнивая обгоревшую голову с головой Гаэн.

Возможно, это был профессионализм специалиста по трупам.

Или, может, она была более чувствительна к этому, как девушка с младшей сестрой — как девушка, чья младшая сестра умерла. Девушка, чья младшая сестра была сожрана без следа, не оставив даже частички...

— Мы с сестрой были разными, и не только внешне. Во всём, — сказала Гаэн, отказавшись от идеи потрепать Кайки по голове и вернувшись на своё место. Возможно, она была скромна, сравнивая себя с сестрой, которая не вписывалась ни в какие рамки, но последняя фраза заходила слишком далеко для простой скромности.

Скорее, чем скромность.

Это напоминало неприязнь.

— Итак, что ты думаешь, Ёдзуру? Хотелось бы услышать твоё мнение, не сдерживайся. Требовалось тело моей сестры, но благодаря моей правой руке нам удалось добыть голову. Этого будет достаточно для воскрешения?

— Ну, лучше, чем ничего. Но это всё, что можно сказать — «лучше, чем ничего». Хотя, тот факт, что уцелела именно голова, может быть нам на руку.

Кагэнуи говорила практически вежливо, но даже с Гаэн она ни на йоту не смягчила ни свою дерзкую манеру, ни густой диалект. Даже перед отрубленной головой, разговаривая с родственницей покойной, она не сдерживалась.

Что ж, ей и сказали не сдерживаться.

Но капля такта не помешала бы...

— В конце концов, в голове находится мозг. Если бы это была нога или палец, у нас не было бы и шанса.

— Но он, по сути, запечён в скорлупе. Так ты говоришь, что шанс всё же есть?

— Придётся немного раскрыть свои карты, но да, есть. Однако реальность такова, что с такими исходными данными сложность взлетела до небес — и, рискну предположить, возникнет некоторое психологическое сопротивление. По крайней мере, со стороны Осино.

— А?

Она выделила меня специально — да ещё в контексте психологического сопротивления.

Как будто у меня слабая психика.

Неужели она думает, что раскусила меня после одной совместной поездки? Хотя, наверное, то же самое можно сказать и обо мне.

— Не смей насмехаться над моим любимым кохаем, Ёдзуру. Осино — один из кохаев, на которых я больше всего полагаюсь.

Гаэн вступилась за меня. По сравнению с тем, что она назвала Кайки своей правой рукой, быть названным «одним из» кохаев, на которых она больше всего полагается, звучало как-то сомнительно, но меня радует любая высокая оценка, полученная от этой женщины.

— О как. Что ж, приношу извинения.

— Итак, не соизволишь ли объяснить? Что нам нужно делать?

— Суть в том, что свежей головы… или уже не очень свежей головы, в общем — одной головы недостаточно. Даже с сердцем мумии в качестве катализатора — в конце концов, это всего лишь сердце монстра, которого она создала.

Но даже так, у нас есть мозг и сердце.

Можно сказать, это минимальный набор частей, необходимых для того, чтобы составить живого человека. В этом смысле нам действительно невероятно повезло. Для людей, чья старшая сестра, первая любовь и величайший благодетель встретили такую чудовищную смерть.

— Итак, варианты, которые мы можем рассмотреть. Во-первых, подход с воскрешением только головы.

— ...

— Если всё, что вам нужно, — это правда об аварии, способности говорить было бы достаточно. Хотя это не совсем то, что я бы назвала «воскрешением человека».

— Отклоняется.

Прежде чем Гаэн успела высказаться, ответил Кайки.

Технически, это было невежливо во время мозгового штурма, но я понимал, почему он так сделал — есть люди, которые захотели бы воскресить любимого человека, даже если бы он остался одной головой, и это чувство я мог уважать, но, если после этого «во-первых» имеется и другой вариант, я хотел его услышать.

Интуиция подсказывала мне, что вряд ли он будет намного лучше — раз уж старшеклассница намекала на психологическое сопротивление с моей стороны.

— Ой, боюсь-боюсь. Не нужно так горячиться, Кайки-кун. Понимаешь, на обратном перелёте я придумала два потенциальных варианта.

— Ты хочешь сказать, что мы должны выбрать между ними?

— Я впервые летела на самолёте, так что было очень волнительно.

— Ты хочешь сказать, что мы должны выбрать между ними?

— Кусок металла, летящий по небу, — это настолько же сверхъестественно, как и воскрешение, не правда ли?

— Ты хочешь сказать, что мы должны выбрать между ними?

В ответ на вопрос Кайки, который отказывался позволить разговору сбиться с пути, Кагэнуи наконец сказала:

— Нет, придётся использовать оба. Два запретных искусства.

Значит, оба этих варианта были запретными искусствами?

Мало того, что мы собирались нарушить табу, так ещё и с использованием запрещённых методов — мы неуклонно сворачивали с пути всё дальше.

Стремительный спуск по дороге, которой не существует.

— Ну, ты же с самого начала сказала, что это была автокатастрофа, так что я предполагала, что с телом могут быть проблемы. И я заранее подумала о способах восполнить недостающие части.

— М-м. И что же ты придумала, Ёдзуру?

— Ну, у меня есть родственники — младшая ветвь нашего рода. Тэори. Слышала о них?

Семья Тэори.

Я не знал их — и, судя по всему, Кайки тоже.

Но, разумеется, наша Гаэн их знала, сказав: «Семья Тэори? Которые кукол делают?»

Кукол?

— Да. Мой двоюродный брат — или, может, троюродный? — он сейчас должен учиться в этом универе. Ну, если я попрошу, думаю, он сможет сделать протезы рук и ног, искусственную кожу, парик, прочие части тела. Я подумала, что мы могли бы взять этот План «А» и расширить его — что, если сделать протез для тела Тооэ?

— ...

«Не в её стиле» — не совсем точное описание, но.

Я заметил, как Гаэн на мгновение заколебалась. Мимолётный проблеск внутреннего конфликта при мысли о том, чтобы включить искусственные компоненты в воскрешение собственной сестры.

Я понимал это чувство.

Но, с другой стороны, мы уже слишком далеко зашли.

Тооэ происходила из древнего рода специалистов и была сверхчеловеком, даже по оценкам Гаэн, но в каком-то смысле она всё ещё была обычным человеком современного общества. Она вышла замуж и сменила фамилию, родила и стала матерью, и, когда болела или получала травмы, ходила в больницу, как все. Если бы у неё был кариес, она бы, наверное, его вылечила, а если бы сломала кость, пошла бы и вставила пластину.

Сама попытка воскресить мертвеца была чем-то неестественным — не тот конфликт, который стоило бы ожидать в медицинской школе, как ни крути.

Словно наложить повязку на порез — ну, или не совсем. Однако, как и говорила Кагэнуи, этот сценарий был предусмотрен заранее.

Как и говорила Ёвари, младшая сестра Кагэнуи.

Это ничем не отличается от медицинского лечения.

Как надеть очки.

Протез всего тела.

— Возможно, это и так ясно, но всё же, Ёдзуру. Даже с протезным телом, сохранятся ли память и личность моей сестры с того периода, когда она была человеком?

— Скорее всего.

— Скорее всего?

— Её мозг остаётся её собственным, так что этого стоит ожидать, но есть ещё и физическая память. «То, что помнит тело», и всё такое — без тела, кто знает, что может случиться? Даже в старых записях моей семьи нет подобных примеров, так что, честно говоря, я не могу сказать наверняка.

— Ты хочешь сказать, что собираешься превратить Тооэ-сэнсэй в киборга?

Вопрос Кайки был окрашен недоверием, и Кагэнуи ответила: «В куклу — куклу в форме человека».

— Это отличается от механического тела... В первую очередь, материалы, которые семья Тэори использует для своих кукол, — это не целлулоид и не пластик, а трупы.

—? Трупы?

— Именно. Они делают кукол из трупов.

012

Если это была ветвь семьи Кагэнуи, специализировавшейся на бессмертных странностях, то не стоило рассчитывать, что создаваемые ими куклы окажутся обычными. Тем не менее, в зависимости от точки зрения, разве это не уменьшало психологическое сопротивление?

Учитывая, что мы находились в подвале медицинского факультета, я мог бы продолжить аналогию с медицинским лечением и сказать, что это похоже на трансплантацию от одного трупа к другому. Или, выражаясь ещё менее спорно, ближе к переливанию крови. Может, здесь даже присутствовал элемент донорства волос? В любом случае, даже если кукла оставалась куклой, оттенок «искусственной конструкции» исчезал — хотя, конечно, по сравнению с трансплантацией от живого тела к живому телу, уровень сложности был несомненно выше.

Трансплантация от живого тела к живому телу…

— ...Этот твой двоюродный брат. Ты имеешь в виду Тэори Тадацуру?

— Ага. Или, возможно, троюродный.

— Он тебе не двоюродный и не троюродный. Вы с ним более дальние родственники.

— О, правда? Ты знаешь мою семью лучше, чем я. Мы, может, и сидели за одним столом на какой-нибудь встрече, но я с этим парнем почти не разговаривала.

— Я с ним тоже не общалась. Но у меня есть связи, которые можно задействовать. Нет нужды, чтобы ты нас знакомила.

Как и следовало ожидать от хозяйки этого университета.

Она держала руку на пульсе практически каждого студента. Не было сомнений, что она также прорабатывала и других потенциальных студентов по рекомендации, не только Кагэнуи.

Вместо хозяйки её, возможно, стоило бы называть королевой.

— Честно говоря, у меня была мысль привлечь его к проекту по воскрешению моей сестры. Но я решила, что превращать её в куклу из трупа — это уже слишком, так что отказалась.

«Но сейчас, по-видимому, нужда заставляет идти на крайние меры», — сказала Гаэн с ноткой смирения в голосе.

Или, может, наоборот.

Она решила не мириться с судьбой.

— Потому что труп можно обменять на жизнь.

— Ну, если ты так к этому относишься, это сильно упрощает дело, Гаэн-сэмпай. Видишь ли, это и есть второй вариант. План Б.

Она уже говорила, что нам придётся идти сразу двумя запрещёнными путями — и судя по тому, что она откладывала обсуждение, задачка будет не из простых.

— На случай, если трупа Тооэ не хватит, помимо плана с дополнением его куклой-трупом, был ещё план дополнить его сырой мёртвой плотью — это был вариант на случай, если бы повреждений было не очень много, но на деле всё оказалось иначе.

Речь шла не о количестве повреждений. Тела не было вообще.

Если бы нам понадобилось добывать мёртвую плоть, это в итоге превратилось бы в нечто вроде операции по пересадке головы — ситуация становилась всё более жуткой с каждой минутой.

— Именно. И особенно с твоим Планом Б возникает та самая проблема, которую ты подняла ранее, — проблема физической памяти. Мало того, что будет потеряна значительная часть исходных воспоминаний, к ним добавятся ещё и чужие. Если присоединить голову моей сестры к чужому телу, нет гарантии, что сознание моей сестры возьмёт верх.

— Ага. Один орган, аорта, ключевая группа мышц — я думала о более традиционном уровне «присоединения», когда придумывала это.

С оккультной точки зрения, даже отдельные части тела могут передавать «воспоминания» и «сознание» — в кино и тому подобном есть распространённый троп о том, как после операции по трансплантации у человека меняются вкусы в еде или характер.

— Даже если Тооэ — тот сверхчеловек, о котором вы все говорите, я не могу гарантировать полное отсутствие загрязнения памяти. Чем больше частей пересаживаешь, чем больше объём трансплантации, тем хуже.

«Это как разбавлять выдержанное вино», — заключила девушка-бунтарка.

Метафора про разбавление вина, кажется, пересекала границу того, что может позволить себе несовершеннолетняя девушка... Но я понял, что она имела в виду.

Даже Гаэн идёт на компромиссы там, где это необходимо. Но пойти на то, чтобы её сестра вернулась к жизни без памяти и сознания или с полностью изменившимися характером и темпераментом, — это не то, на что она бы согласилась.

По крайней мере, даже номинально, наша цель — услышать «правду об аварии» от её воскрешённой старшей сестры, ради семьи Гаэн.

— В таком случае, этот подход отпадает, как догоревшая палочка благовоний. Или свеча, если хотите. С того момента, как я принёс одну лишь обгоревшую голову... Голова, безусловно, важная часть, потому что в ней находится мозг, но по объёму это лишь около одной восьмой.

Одна восьмая? Должно быть, у Тооэ были идеальные пропорции.

Неужели у неё действительно была модельная фигура...?

— Ага. Ну, в таком случае, первый план, по сути, тоже отпал. Даже если бы мы дополнили эту голову обработанными, лишёнными идентичности трупами, иначе говоря, куклой-трупом, та часть, которую нужно восполнить, просто слишком велика.

— ? В чём проблема, если часть, которую нужно восполнить куклой-трупом, слишком велика? Ты говорила так, будто в конечном счёте, если у нас есть мозг и сердце, это осуществимо.

— Для изготовления куклы-трупа всё равно нужны материалы, понимаешь? Даже молодой вундеркинд из семьи Тэори не может сделать куклу из ничего. А добывать эти «материалы» придётся нам.

— ...Осино-кун. Подведи итог разговора.

Гаэн обратилась со мне с этой просьбой — и, как кохай, поклявшийся в абсолютном послушании, у меня не было выбора, кроме как подчиниться, но, честно говоря, я не был в восторге от этой роли. Если бы она не назвала меня «самым надёжным кохаем» (или одним из них) ранее, я, возможно, отказался бы.

— В общем, мы будем придерживаться Плана А, подхода с использованием куклы, но, поскольку повреждения тела Тооэ слишком серьёзны, нам также понадобится дополнить его Планом Б, подходом с трансплантацией мёртвой плоти. Хотя, скорее, чем трансплантация, это больше похоже на прививку.

— Прививку...

— Помощь семьи Тэори будет необходима — это потребует переговоров со стороны Гаэн-сэмпай, но здесь трудностей быть не должно. Трудная часть — предоставить нашему будущему создателю кукол «материалы» для куклы, воспользовавшись неофициальными каналами... Иными словами...

Взрослая женщина.

Одно тело.

Нам придётся раздобыть его самим.

— М-м. Какова твоя оценка?

— Это нереалистично. Если бы семья Тэори, будучи профессионалами, добыла его законными способами, это одно. Но для нас, специалистов-любителей, добыть целый труп? Это совершенно точно преступление.

— Совершенное преступление?

— Нет, это совершенно точно преступление. Ни малейшего места для оправданий. По сути, чтобы воскресить Тооэ, нам нужно кого-то убить.

Я говорил со страхом в сердце, боясь услышать в ответ: «И что в этом плохого?» — но боялся я вовсе не того, что мне придётся пойти против воли Гаэн.

Я боялся, что она меня убедит.

Я бы не стал утверждать, что хочу непременно воскресить Тооэ, но не могу отрицать, что хочу увидеть её живой — потому что я ещё не вернул ей долг.

Если бы мне приказали кого-то зарезать, чтобы воскресить Тооэ — смог бы я отказаться? Конечно, я мог бы отказаться — но смог бы я отказаться решительно, без малейшего колебания?

Без колебаний — без дьявола, шепчущего на ухо.

— Тут не о чем терзаться, — сказал Кайки.

Зловеще — нет, губительно.

Я приготовился к тому, что он сейчас скажет.

— Не нужно никого убивать — нужно просто кое-кого откопать. Другой труп, из другой могилы.

— ...

Он говорил тоном человека, которому всё равно: «Убить одного или двух — мне без разницы». Но, честно говоря, я был даже немного разочарован. У меня чуть не подкосились колени — потому что я готовился к чему-то вроде: «Я пойду и убью какого-нибудь случайного человека. Самое время, как раз ночь на дворе».

Но даже так.

Выдвинутое им предложение было не тем, что я мог легко принять.

— Ха-ха... Какой ты бодрый — случилось что-то хорошее?

Я нарочито притворился весёлым клоуном.

Затем понизил голос, обращаясь к своему подельнику.

— Это то же самое, Кайки. Это тоже равносильно убийству кого-то другого ради Тооэ. По крайней мере, когда мы грабили могилу Тооэ, у нас было оправдание, что мы пытаемся воскресить её саму. Не скажу, что это разумное оправдание, но хоть какая-то форма оправдания у нас была. Но грабить могилу какого-то совершенно постороннего человека, чтобы её воскресить? Это переходит черту.

Не просто черту, а линию фронта.

Что ж, мы уже прошли точку невозврата в тот момент, когда ограбили могилу Тооэ — но всё же, это совсем другое.

Гаэн молчала.

Неужели она была согласна с Кайки?

— А что, если речь не о постороннем человеке? Осино.

— Вариант, что ты умрёшь и предложишь своё тело в качестве донора, не рассматривается. Такое самопожертвование — просто извращение.

— Безусловно. Я не настолько извращён.

Не настолько? А насколько он извращён?

Взять отрубленную голову своей возлюбленной на свидание в поезде — это уже было за гранью.

— Осино-кун. Кайки хочет сказать вот что: нам не нужно специально создавать новые трупы, когда их и так полно. Другие трупы, которые стоило бы воскресить — целая куча.

— ...

Другие трупы, которые стоило бы воскресить?

В широком смысле, возможно, каждый труп должен быть воскрешён, и это конечная цель медицины. Но если начать так рассуждать, можно зайти слишком далеко. И да, «целая куча»?

Мне показалось, я уже слышал это слово раньше.

Точно, я слышал его от девчонки со змеиным лицом. Хм? Если так подумать, почему я не упомянул ту девчонку, когда докладывал Гаэн о результатах полевой работы?

Не только я, но даже Кагэнуи — мы говорили только о местном полицейском, и Гаэн, казалось, это очень заинтересовало. Но почему мы не упомянули ту девчонку?

Ту девчонку, которая рассказала мне о школьном автобусе с целой кучей детей...

— Ты... ты хочешь сказать, что мы должны использовать останки детей? Потому что они находятся в том же районе, похоронены тем же способом. Тела детей, которые были принесены в жертву в той аварии, целью которой, как мы предполагаем, была Тооэ.

Трупы мальчиков и девочек — груды тел.

Воскресить их части.

В виде тела, созданного, чтобы заместить тело Тооэ — какое извращение.

Нет, «извращение» — это слишком слабое слово. Даже сама формулировка извращена.

Сегодня я не стал брать машину на прокат, но водительские права у меня были, и получил я их сразу же после поступления в университет. И, как знает любой, у кого они есть, на обратной стороне прав есть галочка, где можно указать своё желание пожертвовать органы.

Естественно, можно также указать и нежелание. Но если понимать буквально, это можно понять как предупреждение о том, что само вождение автомобиля несёт риск остановки сердца или смерти мозга.

Можно прочитать и так. Но каким бы циником вы ни были, как бы ни была извращена ваша интерпретация, у детей, ехавших в том школьном автобусе, не было времени выразить какое-либо намерение.

— Если оставить мораль в стороне, они идеальные «материалы». Во-первых, тот факт, что они погибли в той же аварии, означает глубокую связь — они будут совместимы как доноры. И даже если переработать их в кукол, нельзя с уверенностью сказать, что физическая память стирается полностью. А в этом случае детские трупы становятся ещё более предпочтительными, поскольку физически содержат меньше массы для хранения воспоминаний.

То, что говорила Кагэнуи, имело смысл.

Но разве не с морали как раз и нужно начинать разговор? Особенно перед обугленной головой нашей благодетельницы — не стоит вести обсуждение, которое опозорило бы её.

— К-кроме того, тела детей вряд ли в лучшем состоянии. Как и Тооэ, в лучшем случае от них остались только части.

— Сложить все «части» — и получится «одно целое тело», — сказал Кайки.

Его взгляд всё сильнее походил на взгляд мертвеца.

— И это даже удобнее, правда? Поскольку объём памяти, хранящейся в каждой отдельной части, будет меньше.

— Ага. Если так рассуждать, собрать тела детей для нас будут предпочтительнее, чем тела тех же водителей… Э-э, не то чтобы я говорю, что мы должны так и поступить, да?

Хотя сейчас это казалось уже немного поздновато, Кагэнуи развела руками.

Как бы говоря, что решение не за ней.

— Я просто излагаю варианты, Осино-кун. Я знала, что ты сильнее всех будешь против, и я не собираюсь заходить так далеко. Даже я не хочу делать что-то подобное. Раскапывать детские могилы.

— Я предложил. Я и сделаю.

— Это я подняла эту тему. Решение за мной, и ответственность несу я.

Гаэн заговорила, прервав слова Кайки, и, пожав плечами, добавила: «Это почти как создать Франкенштейна».

— Или, наверное, следует сказать, монстра Франкенштейна. Что ж, называть изобретения именем их создателя — обычное дело в академической истории.

«Как гильотина», — привела пример Гаэн. Не тот пример, который хотелось бы слышать перед обугленной головой.

Но, Франкенштейн? Одна из самых известных странностей, о которой знают все, даже не обучаясь в университете ёкаев. Но одно упоминание этого имени ещё не давало впечатление, будто мы продвинулись вперёд. Не могу представить, чтобы доктор Франкенштейн поддержал нашу идею. Да и в оригинальном романе, был ли тот парень вообще доктором?

Учиться в Сакаимияко и не прочитать это произведение — это говорит обо мне, как о не самом хорошем студенте.

«Франкенштейн» Мэри Шелли.

Или «Современный Прометей».

Прометей был богом из греческой мифологии, создавшим людей из глины, а также богом, укравшим огонь, чтобы отдать его людям. Девичья фамилия «Гаэн», которая значит «тушить огонь», была названа немного ироничной самой Гаэн, носящей ту же фамилию. Возможно, именно из-за этой ассоциации у неё в голове и всплыло имя монстра — прямо в разгар обсуждения, стоит ли раскапывать останки детей, сгоревших в пожаре.

Целью нашего обсуждения ведь является нахождение варианта, не требующего раскапывания могил, верно?

— ...Грабить детские могилы, чтобы собрать части их тел, — не вариант. После этого я не смогу смотреть в лицо моей сестре.

— Гаэн-сэмпай.

— Однако, если мы сможем получить части, не раскапывая могилы, тогда этот вариант стоит рассмотреть.

Не дожидаясь немедленного возражения Кайки, Гаэн выдвинула своё условие — сформулировала задачу, которая разрешила бы текущую проблему.

Точно её обозначила.

Кайки подозрительно прищурился. Возможно, он не сразу понял, что ему только что сказали, как раз когда он собирался возражать.

Я чувствовал то же самое.

Я мог видеть в этом только просьбу достать содержимое из коробки, не открывая саму коробку — получить останки, не раскапывая могилы.

Это не какая-то дзен-загадка.

Или, может, это был манёвр, чтобы взвалить на Кайки невыполнимую задачу и заставить его отступиться? Но трудно было представить, чтобы Гаэн прибегла к такой риторике, которая могла стоить ей доверия её ближайшего круга в столь отчаянной ситуации.

— Неужели непонятно? Я имею в виду, что нужно пойти к родителям или опекунам погибших детей, как следует попросить их, умолять со всей искренностью и принести с их разрешения часть останков каждого ребёнка.

Невыполнимая задача — абсолютно никаких перспектив.

Мне даже не нужно было иметь собственную семью, чтобы знать, что это невозможно.

Наш замысел переставал быть неортодоксальным и становился еретическим.

Это не то, о чём можно просить родителей, только что потерявших детей. И как бы отчаянно ты ни умолял, это не то, что кто-то отдаст со словами: «Конечно, пожалуйста».

Тем более, что единственная дочь Тооэ выжила и осталась совершенно невредимой — исход, который для любого, кто не знал эту женщину, мог показаться лишь чудом. Нетрудно было представить, как этих родителей съедает мысль: «Почему этот ребёнок спасся, а мой нет?»

Возможно, я повторюсь, но в таком масштабном пожаре лучший вариант — если уцелела хотя бы небольшая часть тел. Клочок плоти или осколок кости. И из этого «лучшего варианта» он должен попросить: «Можно мне этот кусочек?», как будто прося кусок чьей-то жареной курицы на званом ужине?

Это была просьба, за которую могли убить.

Он сам мог стать трупом — что, в некотором смысле, могло быть его целью. Но у него не было бы права жаловаться, если бы его труп потом облили бензином и сожгли дотла.

Он заслуживал бы любого возможного осуждения.

Это была несбыточная мечта, казавшаяся даже менее правдоподобной, чем безудержная серийная охота за трупами. Даже если бы он был специалистом, способным договориться с богами, ему не по плечу провернуть такие переговоры…

— «Умолять со всей искренностью» — если убрать этот пункт, то это не невозможно, — сказал Кайки.

Почти без колебаний — то есть после едва заметного колебания.

Едва-едва заметного.

Этому человеку потребовалось всего мгновение, чтобы подавить совесть, гнездившуюся внутри, и согласиться стать — не переговорщиком, не специалистом — а мошенником.

— Иными словами, если я смогу со всей искренностью обмануть их.

013

Наконец-то наступил следующий день.

И всё же был ещё ранний предрассветный час, солнце ещё не взошло —на двойном сиденье в задней части так называемого ночного автобуса я приоткрыл заспанные глаза.

Нельзя было ожидать, что усталость от однодневной поездки на Кюсю со старшеклассницей исчезнет в автобусе, который беспорядочно трясло на каждом ухабе, так что назвать меня «проснувшимся» было сложно. Я едва осознавал происходящее, как вдруг:

— Проснулся?

Сидящая на соседнем сиденье Гаэн прошептала мне это прямо в ухо, и я мгновенно пришёл в себя — хоть она и была дружелюбным сэмпаем, не любила формальности и не соблюдала дистанцию, нечасто мы говорили на таком близком расстоянии.

— …Гаэн-сэмпай, вы не спали?

— Было о чём подумать, — ответила Гаэн, улыбаясь с некомфортно близкого расстояния.

Выглядела она точно не как человек, который только что проснулся.

Что ж, в конце концов, мы всё ещё были в разгаре расследования аварии. Школьный автобус и ночной автобус — разные вещи, конечно, но… Даже если бы он стоял на парковке у автострады, даже если бы у неё не было забот, выспаться было невозможно.

Поскольку в автобусе были другие пассажиры, нам не оставалось ничего другого, кроме как говорить на таком близком расстоянии. Не оставалось выбора, кроме как вести разговор вплотную, даже в междугороднем автобусе. Особенно если мы собирались обсуждать такие вещи, как воскрешение мёртвых или получение донорских тел.

И всё же, это была действительно редкая ситуация.

Можно даже сказать, исключительный случай. Несмотря на авторитетное положение хозяйки университета, Гаэн была на удивление мобильна, но, в отличие от меня, она была не из тех людей, которые предпочитают выезжать на место.

Она не занималась полевой работой.

Из-за силы её влияния даже малейшая оплошность могла вызвать всевозможные подозрения. Её эффект наблюдателя был настолько силён, что она могла исказить само поле, которое наблюдала. И поэтому, чем важнее было дело, тем меньше вероятность, что она будет действовать лично.

Отчасти это, наверное, было связано с её желанием как лидера дать молодому поколению набраться опыта. Именно на этих условиях она поручила расследование аварии мне и Кагэнуи, а ограбление могилы — Кайки.

Но, раз уж дело приняло такой оборот, она, видимо, не могла больше сидеть сложа руки.

Как только мы вышли из морга, Гаэн и я сразу направились к терминалу ночных автобусов. К слову, Гаэн всё ещё не сказала мне, куда мы едем.

Куда меня везут?

Это «Донна Донна»[✱]Песня на идише, написанная композитором Шоломом Секундой, рассказывающая о телёнке, которого ведут на бойню. Ещё в 1964 году была переведена на японский, после чего исполнялась различными певцами, обрела популярность и была включена в программу уроков музыки японских школ.?

Это ранние главы «Слэм Данка»?

— Мне пришлось заставить моего милого маленького кохая играть роль мошенника. Не могу же я просто сидеть сложа руки, уютно устроившись в отапливаемой комнате, совсем одна.

— Не то чтобы морг был отапливаемой комнатой — там было холодно и темно. И вы не заставляли его. Он сам всё решил для себя, Гаэн-сэмпай.

— Ты злишься? Что твой лучший друг в одиночку отправился на тёмную сторону?

— Я не злюсь, я в отчаянии. Я никогда не думал, что он такой дурак. Всё моё терпение и привязанность к нему сошли на нет.

— Ты действительно хороший парень.

Сказав это, Гаэн положила голову мне на плечо — положила голову мне на плечо?

— Эм, Гаэн-сэмпай?

— Тсс. Мы притворяемся парочкой.

— Зачем?

— Чтобы не вызывать подозрений. Нам нужно правдоподобное объяснение, почему мы с тобой вместе путешествуем на ночном автобусе в такое время.

— Если распространится слух, что я встречаюсь с вами, мне конец.

Речь даже не об отчислении из университета, меня могут депортировать из страны — или даже изгнать с планеты.

— Пожалуйста, не забывайте о своём статусе.

— Тьфу. Мог бы хоть немного порадоваться. Я никогда не пользовалась такой популярностью, как моя сестра.

Сказав это, Гаэн всё же подняла голову — с ней я никогда не мог понять, где заканчивается искренность и начинается шутка. Это раздражало, потому что я чувствовал, что меня вынуждают подыгрывать, но всё равно ответил:

— В отличие от Кайки, я не был безумно влюблён в Тооэ, знаете ли, — прошептал я.

Я никогда не думал, что буду вести такой откровенный, личный разговор с Гаэн. Но усталость и недосып — опасные вещи.

— Если так подумать, мы с ней едва пересеклись, и то на миг.

— Украсть чужое сердце в одно мгновение — это по части моей сестры. Без неё ты бы не стал тем, кто ты есть, верно?

— Да, не стал бы. И, конечно, без вас я бы тоже не стал тем, кто я есть, Гаэн-сэмпай.

— Какой же ты хороший парень. Люблю тебя!

— Прошу, давайте без этого. Но ведь к вам это тоже относится, правда, Гаэн-сэмпай?

— Да. Без сестры я бы не стала той, кем являюсь. И поэтому теперь, когда её нет… я словно больше не существую.

— ...

Но она ведь явно существует?

Сидит рядом со мной — практически на мне.

Куда бы мы ни направлялись, казалось, времени до прибытия автобуса не хватит, чтобы снова заснуть. Собравшись с духом продолжать разговор до прибытия, я понизил голос.

— Могу я кое-что спросить в качестве награды за то, что мы притворяемся парой? Гаэн-сэмпай, какой сестрой была для вас Тооэ?

— Домашней тиранкой. Мы постоянно ссорились.

— Это отличается от моего впечатления. О вас обеих.

— Конечно, дома и на людях — разные вещи. Ещё она постоянно теряла вещи. Чем важнее была вещь, тем больше шансов, что она её потеряет — чем важнее была вещь, тем больше шансов, что она её выбросит.

— Та самая памятная вещь — я имею в виду сердце мумии. Когда она отдала его вам?

— Ну, оно стало памятной вещью уже задним числом. Она отдала его мне, когда уезжала, чтобы выйти замуж. Примерно десять лет назад, но кажется, будто прошла вечность. Свалила его на меня, вместе с кучей других хлопот. Тем не менее, я всё это время хранила его в своём шкафу.

— У вас были другие братья или сёстры?

— Нет. Только мы вдвоём. Но, хотя разница в возрасте была не такой большой, она была мне скорее как мать, чем как сестра. Если сейчас оглянуться, ей, наверное, велели присматривать за мной, и она была этим очень недовольна.

Хоть я и сам спросил, но от того, что мне раскрывают такую личную информацию о неземной Гаэн, сердце так и колотилось.

Гораздо сильнее, чем когда её голова лежала у меня на плече.

— Значит, для Тооэ вы были почти как дочь, Гаэн-сэмпай?

— Потом у неё появился свой ребёнок. Возможно, она на мне тренировалась.

— А вы знали, что у Тооэ есть дочь?

— Я знаю всё.

Она произнесла это с обычной бравадой, но, что ж, конечно, она должна была знать. Даже если отношения с семьёй Гаэн были разорваны, сёстры, вероятно, поддерживали связь по своим каналам. Возможно, Тооэ по-своему приглядывала за младшей сестрой — строго по-своему.

— Не то чтобы она присылала мне новогодние открытки с фотографией каждый год. Но, судя по всему, после замужества её характер заметно смягчился, а после рождения ребёнка — ещё больше, насколько я смогла выяснить через Кайки. По крайней мере, так считаю я, как человек, знавший сестру в её самом остром проявлении.

Вот почему она последние семь лет методично готовилась воскресить Тооэ — даже если и не предвидела, что та погибнет в автокатастрофе.

Достав сердце из шкафа.

— Когда она училась в старшей школе, она сказала мне кое-что. «Если не можешь быть лекарством, будь ядом. Иначе ты просто вода», — сказала она.

— Характер моей сестры всё время менялся, но вот что оставалось постоянным на протяжении всей жизни— это её девиз. Возможно, он не изменился даже после её смерти.

«Она постоянно повторяла мне это, когда я была маленькой», — сказала Гаэн с ноткой ностальгии в голосе.

— Уверена, она продолжала говорить это и своей дочери.

— Я верю, что Тооэ защитила свою дочь в той аварии. А что думаете вы, Гаэн-сэмпай? Мне бы хотелось услышать ваше мнение на этот счёт.

— Ты же знаешь, я не такая романтичная, как вы все. Мне легче представить версию моей сестры, которая без колебаний бросила бы собственную дочь или даже использовала бы её как щит, если бы это помогло ей выжить в аварии.

— Вот как?

Даже услышав противоположное тому, во что я верил, у меня не возникло желания спорить — когда я слышу эти слова из уст Гаэн, я буквально сам себя убеждаю в том, что они звучат правдоподобно, и что Тооэ вполне могла так поступить.

Наши интерпретации совпали.

— Но в то же время эта моя сестра всегда была той, кто бросал вызов моим ожиданиям. Сбежать с любимым, родить ребёнка, умереть в автокатастрофе. Даже если допустить, что она на мне тренировалась, трудно поверить, что она смогла стать хоть сколь-либо хорошей матерью, по крайней мере, до самого конца.

— ...Если она вернётся к жизни, этот «самый конец» уже не будет концом.

Как мы вообще это объясним?

Я понимаю, что бегу впереди паровоза, но у меня не получается даже представить, как отреагирует дочь, когда её похороненная мать придёт к ней. Она будет в шоке? Счастлива? Или в полном недоумении?

И вообще, как эта дочь сама чувствует себя, будучи единственной выжившей в такой масштабной аварии…?

— Осино-кун.

Неожиданно для меня Гаэн произнесла:

— Вот почему мы едем встретиться с этой дочерью — ты и я, прежде чем это сделает моя сестра.

И с этими словами она открыла мне цель этой поездки, которую до сих пор скрывала. Она назвала мне наш пункт назначения.

014

— ...Для начала, кем был человек, за которого вышла замуж Тооэ? То есть с точки зрения дочери — отец.

Мне казалось, я слышал это имя во время полевой работы.

От кого я его слышал?

— Камбару — Камбару Сюн, верно?

— Ага. Похоже, он учился в той же старшей школе, что и моя сестра, но я никогда с ним не встречалась. Его семейный дом — это как раз то место, куда мы направляемся. Иными словами, мы направляемся с визитом в имение семьи Камбару.

— Я не знал.

Я не знал, что они учились в одной школе.

И я не знал, что направляюсь с визитом в имение семьи Камбару, — рассказать мне об этом до того, как мы сели в автобус, она конечно же не могла, да?

Для человека настолько дружелюбного и обладающего всеобъемлющими знаниями, она была довольно скрытной.

— Выжившую дочь приняла к себе эта семья, вместе с останками Камбару Сюна.

— Значит, останки Камбару Сюна удалось извлечь? С того места аварии.

— Большая часть тела, по-видимому, испарилась, но, говорят, несколько небольших фрагментов костей нашли.

Испарилась.

Что ж, полагаю, температура там была безумной.

— ...Ваш план — получить эти фрагменты костей и использовать их как часть тела Тооэ?

— Ни в коем случае. В первую очередь, Кайки никогда бы не одобрил идею использовать кости Камбару Сюна в искусственном теле моей сестры.

М-м… Что ж, правда. Это же Кайки — человек, который, скорее всего, даже не признавал замужнюю фамилию Тооэ. Логично. Хотя не то чтобы была большая разница между использованием останков детей из школьного автобуса и использованием останков Камбару Сюна — или была?

Эта жуткая логика, согласно которой детские тела лучше подходят в качестве материалов для искусственного тела… Боже мой, это вам не возрастные ограничения в Сёрэйкае.

Ладно, оставим кости в стороне. Похоже, переехав с Кюсю, дочь Тооэ начала здесь новую жизнь.

Что ж, хоть она выжила, она, конечно, не была достаточно взрослой, чтобы жить самостоятельно. Я не очень разбираюсь в законах об опеке, но в таком случае, разве не логичнее было бы семье Гаэн взять её к себе?

— Семья Гаэн всё-таки порвала с ней все связи.

— Но, если они сбежали вдвоём, значит, Сюн тоже порвал связи с семьёй Камбару, верно?

— И то правда.

— Семья Камбару просто оказалась более сострадательной, чем семья Гаэн?

— Какого ты вообще мнения о моей семье? — ответила Гаэн с усмешкой.

Хорошо, похоже, моей любимой сэмпай было смешно — я знал, что это была немного рискованная шутка. Я бы не удивился, если бы после этой шутки полетел вниз с эстакады.

— У моей сестры была никудышная младшая сестра, а мой шурин был единственным ребёнком. В этом вся разница.

Хм? А, понятно… Наследование, продолжение рода, семейное древо, всё такое. Даже Кагэнуи представили нам как «дочь и наследницу» — даже Кагэнуи, чья собственная младшая сестра была убита.

И поэтому, даже если она была хулиганкой, её никогда не выгонят. Хулиганка или нет, по крайней мере сегодня, как только взойдёт солнце, она отправится обратно в свой семейный дом в Киото (прямо на границу с Осакой).

Другими словами, в этот предрассветный час Кагэнуи, вероятно, ещё спала… Я дал ей ключ от своей квартиры и позволил переночевать, велев чувствовать себя как дома.

— С другой стороны, в семье Кайки, наоборот, куча детей, да?

— Только вот он незаконнорожденный.

Хотя он сам этого не скрывал. Это была причина, почему с ним обращались так, будто его не существовало, и почему он жил так, будто его не существовало — пока не встретил Тооэ.

— Когда Кайки учился под началом моей сестры и влюбился в неё, она уже была замужней женщиной с ребёнком, верно? Я бессовестно пользуюсь его чистыми чувствами, так что мне неловко это говорить, но, честно говоря, яблоко от яблони недалеко падает.

— Вряд ли он надеялся на роман или что-то в этом роде.

— Значит, он хотел её украсть?

— Тоже вряд ли. Сомневаюсь, что он, будучи старшеклассником, был готов обзавестись падчерицей. Ещё вопрос, знал ли он вообще, что у неё есть ребёнок.

— Какой же он всё-таки лопух.

— Вы делаете только хуже.

В первую очередь, запретный роман между учеником и частным репетитором — или вообще любым учителем — это довольно распространённая тема в сериалах и манге, но в этом случае проблема была бы в самой Тооэ. Если бы она ввязалась в отношения с несовершеннолетним.

— Мою сестру это бы не волновало. Ни закон, ни общественные нормы.

— Мне бы хотелось, чтобы её хоть немного это волновало. Ради душевного спокойствия моего лучшего друга.

— Кажется, ты говорил, что потерял всякое терпение и привязанность к нему? В любом случае, даже для Кайки, если бы все его братья и сёстры по какой-либо причине умерли, его незаконнорожденному отцу не оставалось бы ничего, кроме как принять его.

— «Незаконнорожденному отцу», значит[✱]Да, Гаэн действительно взяла выражение «незаконнорожденный ребёнок» (隠し子 kakushigo) и просто заменила «ребёнка» на «родителя» (隠し親 kakushioya), хотя это выражение в японском языке звучит так же абсурдно, как и в русском.…

Это вообще ещё возможно в его случае?

Продолжая своё непрерывное путешествие, Кайки сел на другой ночной автобус — или то был ночной поезд? — и отправился обратно в свой родной город. Начиная с сегодняшнего дня, он собирался обойти дома всех скорбящих семей с одной и той же просьбой: «Отдайте мне тело вашего мёртвого ребёнка». Возьмут ли его обратно в семью после такого?

Прежде всего, Кайки ни за что не захотел бы, чтобы его сейчас забрал его «незаконнорожденный отец» — будь он хоть бизнес-магнатом, хоть политиком. Даже если бы все его сводные братья и сёстры, которых он никогда не встречал, по какой-то причине умерли. Но, в любом случае, суть я уловил.

По большому счёту, у семьи Гаэн не было особых причин брать к себе дочь Тооэ. А вот у семьи Камбару причина была.

Дело было не в сострадании. Дело было в обстоятельствах.

Семейных обстоятельствах.

Хотя — возможно, всё было не так однозначно.

У Кагэнуи и Кайки были свои сложные обстоятельства, но для меня, семьи не имеющего, было довольно странно рассуждать о семейных делах с моими поверхностными знаниями.

— И всё же, если идея наследования — одно из оснований для их решения, значит, сама семья Камбару должна быть довольно влиятельным домом, верно?

— Похоже на то.

— Чем они занимаются?

— Знаешь, в каждом городе есть семья, которая занимается не пойми чем, но кажется загадочно богатой?

— Ага.

— Вот семья Камбару именно такая.

Загадочно богатые, получается — мне, одинокому студенту, остаётся только позавидовать. Однако Сюн сбежал из такой семьи, чтобы жениться на возлюбленной, так что семьи действительно бывают разными.

Каждая по-своему непостижима.

— Значит эта семья не занимается, скажем, духовными практиками?

— Неа. И именно поэтому они отказались одобрить брак своего единственного сына с моей сестрой. Создающая монстров семья Гаэн, должно быть, казалась им крайне подозрительной группировкой. Подозрительной и неблагонадёжной.

«Не могу сказать, что они ошибались», — добавила Гаэн.

Мне хотелось ответить: «О, это совсем не так», чтобы утешить её, но даже я не отрицаю, что её семья была подозрительной. Даже университет Сакаимияко для некоторых покажется подозрительным и неблагонадёжным учебным заведением.

Типа, что это вообще за «университет ёкаев»?

Только взгляните на нашу группу: мы в данный момент бросали вызов вопросу «Почему нельзя воскрешать людей?» с той же наивной невинностью, что и вопросу «Почему нельзя убивать людей?» Мы были опасной компанией. Семья Камбару была права.

Абсолютно права.

— М-м. Значит, не только у Тооэ, но и у вас нет настоящей связи с семьёй Камбару?

— Никакой. В то время, когда моя сестра всё бросила и сбежала, я была ещё девочкой.

— Вы и сейчас, вроде, не мальчик.

— Ха-ха-ха.

Моя шутка не попала в цель.

И может аукнуться мне в будущем.

— Будь я той, кем являюсь сейчас, возможно, я смогла бы выступить посредником между двумя семьями. Ну, я собираюсь туда не для того, чтобы с опозданием сделать то, что не смогла тогда, так что не волнуйся. У меня нет намерения бороться за опеку над Суругой.

— Ага… Нет, я и не думал, что окажусь втянут в подобную сцену.

Не могла же она ворваться в дом Камбару, настаивая на том, что она должна воспитывать дочь своей сестры. Если бы это было конечной целью нашей игры в парочку, я бы такую тяжёлую роль, наверное, не вывез.

Пришлось бы уже играть не парня, а мужа.

— Конечно, если бы моя племянница, едва выжившая, оказалась потом на улице, это был бы другой разговор. Но раз её взяла к себе загадочно богатая семья торговцев, мне нет нужды вмешиваться, как человеку, чьи единственные активы — это знания и широкая сеть связей.

— Знания и широкая сеть связей — это уже не мало. Но, полагаю, это означает, что, естественно... вы никогда не встречались со своей племянницей, Суругой?

— Именно так. Даже на руках не держала. Я слишком занята, нянчась с вами.

— Вы совершенно правы.

— Хотя я не уверена, держала ли её на руках даже моя сестра.

Наверняка хотя бы это она делала — так я подумал, но не мог сказать с уверенностью. Может, и нет. Я мог представить, как Тооэ жертвует собой, чтобы защитить дочь в той масштабной аварии, но представить, как она держит дочь на руках, было на удивление трудно.

Здесь, вероятно, имело место некое когнитивное искажение. Чувство, что не хочется, чтобы моя благодетельница, изменившая мою жизнь, объект моего восхищения, выглядела такой… домашней.

Хотелось, чтобы она оставалась трансцендентной, сверхъестественной — наивная, неловкая фантазия, которую поклонники проецируют на кумира.

Фантазия, или заблуждение, оставим в стороне.

— Итак, что вы планируете делать, когда встретите Суругу? Если речь не идёт о восстановлении старых связей или об извинениях за отсутствие контакта. Вы собираетесь выразить соболезнования семье Камбару как сестра Тооэ?

— Это тоже, но это не главная цель.

Эм, даже если это не главная цель, это всё равно выражение соболезнований.

Прежде всего, единственный из нас, кто носил траурную одежду, был Кайки. Я был в своей обычной гавайской рубашке, а Гаэн была в своём повседневном мальчишеском прикиде. Матроска Кагэнуи, полагаю, могла бы сойти за траурную одежду старшеклассницы…

Кстати, я видел студентов в гакуране в группах поддержки и тому подобном, но ни разу не видел студентку в матроске. Почему?

Гаэн, с её всезнанием, вероятно, знала ответ, но это был не тот вопрос, который я хотел бы ей задавать прямо сейчас.

Причина нашей поездки была иной.

— Ну же, соберись, Осино-кун. Я рассчитываю на тебя — ты же моя вторая правая рука.

— Вторая правая рука?

Я был её второй правой рукой?

С каких это пор я стал столь причудливой частью тела?

— Наша цель — докопаться до сути аварии, которая убила мою сестру, верно?

— ...Ну, да.

— Тогда опросить «выжившую» в той аварии совершенно логично, разве нет? Она может что-то знать, и даже отрывочная информация может быть полезна для расследования.

«Это же полевая работа, в которой ты так хорош», — прошептала Гаэн.

Ах — точно.

Это было оправдание, э-э, то есть, это была основа нашего проекта.

С помощью заготовленного оправдания мы могли обходить этические аспекты наших табуированных действий. И хотя эта основа уже пошатнулась в тот момент, когда мы решили использовать останки детей, но даже так, иного морального ориентира у нас не было.

Он ещё не исчез окончательно.

И всё же я предполагал, что он исключительно номинален — что мы просто произносим это вслух. Я никогда не думал, что кто-то на самом деле будет действовать в этом направлении, и уж тем более, что Гаэн займётся этим лично.

Наша команда уже состояла из минимального количества людей, а теперь мы выделяли двух её членов на поддержание видимости.

— Хм? В чём дело? Собираешься сказать, что человеку твоего уровня стоит поручить более достойную задачу?

— Нет, черновая работа — это моё призвание. Просто я думаю, что вам следовало бы поручить эту дымовую завесу целиком мне. Разве вам не нужно вести переговоры с создателем кукол из семьи Тэори, Гаэн-сэмпай?

— Этот вопрос решается одним телефонным звонком.

— Мне остаётся только впечатляться.

— Я же уже говорила, нет? Я взвалила на одного Кайки работу из «Останься со мной»[✱]«Останься со мной» — американский фильм 1986, экранизация повести Стивена Кинга «Тело». По сюжету четыре друга узнают о пропаже мальчика, и о том, что за нахождение его тела объявлено вознаграждение, после чего отправляются в путешествие на поиски.. Я не могу просто сидеть сложа руки и расслабляться.

— «Останься со мной»...

Жестокий фильм, должно быть.

Я читал только оригинальную повесть.

Даже если мы далеко друг от друга, мне хотелось сказать ему, что я с ним.

— Прошло десять лет, так что если мы действительно воскресим её, будет довольно неловко, если нам не о чем будет говорить и повиснет неловкое молчание. Прежде чем воскрешать её, мне нужно как следует разобраться в том, что случилось. Посмотреть в лицо последним мгновениям моей сестры и...

«Той версии моей сестры, которую я не знаю».

— ...Мне нужно посмотреть этому в лицо. Не отворачиваясь, — сказала Гаэн лёгким тоном — легко и светло.

Что делало её слова тяжелее и мрачнее.

Насколько я знаю —действительно знаю — будь то фигура речи или оговорка, это был первый раз, когда я услышал слова «я не знаю» из уст Гаэн.

И, вероятно, последний.

Как только она узнает о последних мгновениях Тооэ.

— ...Я польщён, что вы позволили мне отправиться с вами в это путешествие, Гаэн-сэмпай.

— Ещё бы. Да ещё и в качестве моего парня — ты должен чувствовать себя привилегированным.

— Ха-ха, как замечательно. Знаете, я всегда хотел иметь милую маленькую племянницу.

— Не забегай вперёд, Осино-кун.

015

К счастью, обошлось без романтической комедии.

Нет, к несчастью.

Не поймите неправильно, не то чтобы я считал отсутствие романтической комедии с участием Гаэн несчастьем само по себе. Под «несчастьем» я имел в виду, что ничего хорошего нас здесь не ждало.

Мы прошли довольно большое расстояние после конечной остановки ночного автобуса, но в тот момент, когда я наконец ступил на территорию городка, где находился дом семьи Камбару — у меня в голове словно сработала сигнализация: «би-би-би». Прямо как Нэдзуми-Отоко.

Нет, на самом деле не как Нэдзуми-Отоко.

Если мне позволено такое дерзкое сравнение — скорее, как антенна ёкаев Китаро.

— Гаэн-сэмпай. Давайте вернёмся.

— Что случилось? Ты что-то заметил?

— Да. Я кое-что заметил. Не могу сказать точно, что именно. Однако я чувствую что-то нехорошее. Нет, я физически ощущаю что-то нехорошее — в этом городишке собралось слишком много всякой нечисти.

Даже для меня это было возмутительно грубое высказывание о незнакомом регионе, и, если бы кто-то из местных услышал меня, меня бы побили, но иначе было не сказать. На самом деле это выглядело как совершенно обычный жилой район в провинциальном городе, значительно более современный, чем деревня, которую я посетил на велосипеде со старшеклассницей днём ранее.

Здесь даже был не полицейский пост, а настоящий полицейский участок. С точки зрения здравого смысла, бояться было нечего.

Однако.

Я был специалистом, выходящим за рамки здравого смысла.

Ну, будущим специалистом, если быть точным.

— Нечисти? Ты имеешь в виду «нехорошие вещи»?

— Скорее всего. Этот городок похож на место, покинутое богами.

Моя собственная грубость выходила из-под контроля.

Мне следовало говорить ещё тише, чем в автобусе.

Честно говоря, если бы меня избили и выгнали из города, я был бы благодарен.

— Или, возможно, это город, который отвернулся от богов.

— Ты же сейчас это не выдумываешь только потому, что не хочешь играть со мной в любовников?

— Если бы вы сосредоточились, вы бы тоже это почувствовали, Гаэн-сэмпай. Вы же Гаэн, в конце концов.

— Это не то, что мне хотелось бы чувствовать, сосредоточившись. И хоть я и Гаэн, ты всё равно подмечаешь мелкие детали куда лучше меня — прямо как электронный микроскоп. Что ж, как поступим? Не можем же мы просто развернуться и убежать.

«Наш обратный автобус только через двенадцать часов», — сказала она.

Значит, обратный путь нам предстоит проделать снова на ночном автобусе. Даже для энергичных молодых студентов это было тяжело. Впрочем, не настолько тяжело, как атмосфера этого города.

— Видимо, другого выхода нет. Осино-кун, я оставлю это на тебя. А я пойду к дому Камбару одна, одинокая и несчастная — я не жду, что ты сделаешь что-то опрометчивое, но на всякий случай скажу. Не делай ничего, что помешает моим «переговорам».

— Вы слышали, что я только что сказал?

— Можем поменяться ролями, если хочешь, но, если ты появишься в доме Камбару один, они никогда не позволят тебе увидеть Суругу.

Что ж, она была права — у меня не было абсолютно никакой связи с этими людьми.

Я бы выглядел как подозрительный тип.

Будь я старшеклассницей в матроске, как Кагэнуи, которая умудрилась вытянуть всю информацию у местного офицера, было бы иначе — но прогуливающий пары студент в гавайской рубашке не обладал её обаянием.

И не вызывал защитного инстинкта.

Я вздохнул. Воздух был настолько тяжёлым, что даже дышать было трудно, но вздохнуть я всё ещё был способен.

— Понял. Согласен, если сравнивать расследование причины и визит в дом Камбару, это, пожалуй, сопоставимые по сложности задания…

И оба этих задания были всяко легче той роли, которую сейчас исполнял Кайки на своей малой родине— по крайней мере, легче с точки зрения совести.

Это тоже был баланс.

— ...Я займусь причиной. Хотя, даже если я пойму, что происходит, сомневаюсь, что смогу это остановить. Я просто надеюсь, что это не связано с тем, что дочь Тооэ привезли в этот город.

Моей текущей мотивацией, и не только как предлогом, была защита девочки, которую спасла её мать, и исполнение предсмертной воли той матери. И если моё беспокойство окажется напрасным, тем лучше.

Это была лишь интуиция, озарение аутсайдера, едва ступившего за пределы города, но миазмы, висящие в воздухе, ощущались очень старыми — эта атмосфера созрела не за одну ночь.

И всё же, при всех своих достоинствах и недостатках, она была дочерью Тооэ.

Я бы ничуть не удивился, если бы она каким-то образом стала причиной чего-то сверхъестественного. Не то чтобы я реально имел представление о её достоинствах и недостатках.

— Ладно. Тогда это будет твоим заданием. Докажи, что атмосфера этого города и моя племянница никак не связаны. И в заключение не забудь сказать свою коронную фразу: «Что и требовалось доказать».

— Эта коронная фраза звучит так, будто я какой-то великий детектив.

— Ну, возможно, «преступник», убивший мою сестру, находится в этом городе.

— И что мне делать, если это так?

— Отлупи его как следует и свяжи. Я нанесу завершающий удар.

Вы что, Кагэнуи?

Как всегда, я не мог понять, серьёзна она или шутит. По крайней мере, я должен был быть абсолютно серьёзен, иначе мне не справиться.

Время посвятить себя работе за кулисами.

— Хорошо, тогда я направлюсь в центр этого дурного тумана, этой дурной дымки — как мотылёк на пламя, нырну прямо к источнику. Как думаете, в этом городе есть прокат велосипедов?

— Похоже, здесь нет туристических мест или велосипедных маршрутов. Управишься и на своих двоих. Если хочешь управиться побыстрее, можешь бежать.

— Пожалейте мои ноги.

— Если успешно выполнишь миссию, я в автобусе буду массировать тебе икры всю ночь на обратном пути.

— Невероятно.

Хотя, наверное, мне стоило бы помассировать плечи — потому что на них взвалили работу, которая обещает быть тяжёлой.

— Ладно, я рассчитываю на тебя.

— Одних этих слов достаточно для мотивации. Вы тоже будьте осторожны, Гаэн-сэмпай.

И вот.

После краткого стратегического совещания мы разошлись в разные стороны, чтобы начать полевую работу. Честно говоря, вчерашняя велосипедная поездка дала о себе знать, и к этому моменту всё моё тело было одной большой мышечной болью. Но я не мог позволить себе ныть перед любимым сэмпаем о том, что сон в ночном автобусе не восстановил мой запас сил.

Скорее, это провоцировало меня покрасоваться перед ней.

Держаться с достоинством.

Она всё-таки оплачивала мои расходы на проезд и еду.

И даже тогда сама Гаэн не сомкнула глаз в автобусе, так что она, по сути, не спала всю ночь — впрочем, она была не из тех, кто задремлет посреди важного разговора с племянницей.

Моё настроение было тяжёлым, тяжёлым был и воздух, но стоило мне сделать этот головокружительный первый шаг и углубиться в город, как всё остальное стало походить на фридайвинг.

Всё дело было в инерции.

Мне даже карта не понадобилась.

Словно ведомый дорожными указателями, я целенаправленно шёл туда, где миазмы были гуще всего — если я отдамся этому течению, то в конце концов достигну пункта назначения моего расследования.

Если представить, будто это чья-то чужая проблема, и сделать предположение, то казалось, что моим пунктом назначения была та, едва различимая вдалеке гора. Академический зуд так и подталкивал зайти в библиотеку и покопаться в истории города, но ни вчера, ни сегодня библиотекам и мне было не суждено встретиться.

И тут.

Не то чтобы она попалась мне на глаза, потому что я как раз думал о библиотеках, но, пройдя некоторое время по этому незнакомому городу — как раз когда я начал привыкать к тяжёлой атмосфере, похожей на давление воды, — я заметил на дороге впереди девочку с книгой в руках.

Девочка с косичками и в очках, выглядевшая весьма интеллигентно.

016

Книга, которую она держала, была книжкой с картинками… Нет, детским романом в твёрдом переплёте.

Называлась она «Лоскутушка из страны Оз».

Седьмая часть — если я правильно помню — цикла Лаймена Фрэнка Баума о стране Оз. Я знал о ней, но, как и «Франкенштейна», никогда не читал.

Даже просто по экранизации первой книги я мог сказать, что это исторический шедевр, достойный восхищения. И в этой серии было целых четырнадцать книг, верно?

Интересно, как сложилась судьба Тотошки к четырнадцатой книге?

Тем не менее, как и в случае с «Франкенштейном», это название буквально вынуждало меня читать между строк. «Лоскутушка». Я не мог не спроецировать нашу ситуацию на это название.

Но, как я уже сказал, не «Лоскутушка» привлекла моё внимание и заставила остановиться. Это произошло потому, что девочка с этим детским романом под мышкой — выглядевшая как ученица пятого или шестого класса — стояла с закрытыми глазами, сложив руки в молитве.

Лицом к светофору.

Лицом к цветам, возложенным к основанию светофора.

— ...

Может, у меня воображение заигралось?

Нет, я видел это своими глазами, которые даже Гаэн высоко ценила, так что мне не кажется — вокруг этой девочки словно образовалась зона, в которой воздух был чистым и полностью свободным от густых миазмов. Если прибегать к грубому и неизящному сравнению, она была похожа на высокопроизводительный очиститель воздуха.

Или как переворачивающиеся фишки в Отелло.

С чёрного на белый.

— ...Чем могу помочь? Дяденька.

Вскоре девочка открыла глаза, разжала руки, поправила книгу под мышкой и повернулась ко мне. Она действительно выглядела смышлёной.

Вроде младшеклассница, но уже обладает аурой университетского профессора.

Считать, что любой в очках и с косичками умён, — это самый типичный предрассудок, но, если я прав, эта девочка только укрепляет этот предрассудок.

Девочка со змеиным лицом, которую я встретил в Кюсю, по-своему вызвала у меня чувство подавленности и нехватки воздуха… Но и от этой девочки я чувствовал нечто подобное.

Присутствие чего-то не совсем человеческого. Хотя, в отличие от девочки со змеиным лицом, казалось, что эта девочка на самом деле существует.

Неужели сейчас во всей стране все дети такие?

Гении, разбросанные по земле?

Или это была одна из тех, «особенных» встреч?

Подготовленных от имени Тооэ — ещё одной ретроактивной расстановкой фигур на доске.

Та девочка была похожа на змею, а эта создавала впечатление… ну, кошачье.

Как дикий котёнок.

— Нет, я просто задумался, что здесь случилось.

«Дяденьку» я решил пропустить мимо ушей.

Нельзя винить ученицу начальной школы за то, что она называет парня чуть старше двадцати «дяденькой». Но, хотя я и сформулировал это как вопрос, было совершенно очевидно, что случилось.

Девочка с книгой даже не потрудилась ответить.

У основания светофора — букеты цветов, поставленные лицом к пешеходному переходу.

И не только это — здесь были разложены закуски, сок и даже игрушки. Мне не хотелось использовать такое определение, но это было стереотипное место смертельной аварии.

И, судя по типу оставленных игрушек, было ясно, что жертвой был ребёнок — вероятно, того же возраста, что и дети, чьи тела сейчас собирал Кайки.

— Твой одноклассник?

— Нет. Здесь лежали цветы, вот я и помолилась.

Девочка с книгой покачала головой.

Даже качая головой, она ни разу не отвела от меня глаз — она наблюдала за мной или осторожничала?

Она даже не моргала.

Это действительно было по-кошачьи. Хотя, говорят, у кошек три века?

Но знаете, её слова прозвучали как что-то вроде: «Потому что гора была там».[✱]Это немного изменённая цитата Джорджа Мэллори, альпиниста, считающегося первым человеком, предпринявшим попытку восхождения на Эверест. Когда журналист спросил у него, почему тот желает покорить Эверест, Мэллори ответил: «Потому что он есть». Мне, парню, который сейчас направлялся к той самой горе, девочка говорила о своей скорби, своей печали, своих молитвах — об этих явно человеческих эмоциях — как о непреложном законе.

О таком законе, где, если бы в аварии погиб бездомный кот, а не ребёнок, она бы точно так же сложила руки в молитве. Или о таком законе, где, если бы разразилась война, она была бы первым человеком, пытающимся её остановить.

Честная, искренняя, образцовая.

И следующая правилам.

— Кажется, здесь сбили девочку, когда она переходила дорогу на зелёный свет. Она шла из соседнего города встретиться с мамой, которую давно не видела.

— С мамой, которую давно не видела?

Какая драматичная формулировка. Как и ожидалось от любительницы книг.

Что ж, могу предположить, что речь идёт о матери, которая ушла из семьи после развода. Ситуация могла быть и сложнее, но даже если она была простой, менее драматичной она от этого не становилась.

Но всё же, они действительно случаются где угодно, в любом городе, на любой дороге, как будто это естественно.

Дорожные аварии.

Мы можем наслаждаться детективными романами, в которых полно загадочных убийств, признавая, что настоящий детектив с таким количеством убийств никогда не столкнётся. То же самое касается историй о странностях.

По крайней мере, здесь на первый взгляд не было никакой масштабной операции по сокрытию улик. Никаких запретных зон, никаких заборов, скрывающих место происшествия. Никаких объездных путей не требовалось.

Я полностью осознавал, насколько неуместно это говорить, но именно такую сцену я бы хотел увидеть в Кюсю. Будь там всё так же, я бы без колебаний сложил руки в молитве.

Но на самом деле, причина, по которой я остановился, была не в том, чтобы вознести молитвы несчастной жертве нашего автомобилецентричного общества, а в том, что это было единственное место во всём городе, где воздух был чистым. Лишь вокруг этой девочки… Я не собирался устраивать перерыв, и тот факт, что воздух был чистым на месте аварии, сам по себе казался довольно странным, но всё же.

— Я так понимаю, цветы оставила та самая мать?

— Да, госпожа Цунадэ.

— Цунадэ?

— Есть цветы, оставленные госпожой Цунадэ, и цветы, оставленные отцом, который пришёл в другой день. Похоже, отец также принёс эти игрушки, которые ему передали одноклассники.

— Ты что, всё знаешь, да?

— Я не знаю всего. Я знаю только то, что знаю.

Девочка с книгой использовала странно запоминающуюся фразу.

Можно ли назвать её крылатой фразой?

— Например, мне неизвестно это чувство — специально попасть под машину ради встречи с матерью.

— Она же не специально попала под машину. Не стоит так говорить. Плохая девочка.

Я не был настолько правильным человеком, чтобы читать нотации, но я решил оправдать ожидания и сказать то, что сказал бы «дяденька». Когда я это сказал, девочка с книгой ответила: «Извините», — и послушно склонила голову, всё ещё не сводя с меня глаз.

И правда, словно дикий котёнок.

— Вы правы. В конце концов, она может нас услышать. Прямо там, девочка, которую сбила машина.

— Хм?

— Она никак не могла упокоиться с миром — не с такими незавершёнными чувствами.

Не то чтобы она вынуждала меня к этому, но, увлекаемый словами девочки с книгой, я снова перевёл взгляд на пешеходный переход.

Можно было воспринять это как то, что я проиграл в гляделки и отвёл от неё свой взгляд — но там, куда мой взгляд упал, никого не было.

Ни человека. Ни призрака.

Ничего.

— Похоже, никого нет.

— Это хорошо.

— Не знаю, хорошо ли это — она может пропасть без вести, блуждать где-то. Искать свою мать.

— Это печально. Ведь этих родителей вокруг пруд пруди, — сказала девочка с книгой, ярко улыбаясь.

Не просто сказала — провозгласила. Если бы я был призраком потерянного ребёнка, одной этой фразы хватило бы, чтобы отправить меня в загробный мир.

Родителей пруд пруди?

Я не мог точно уловить смысл её слов, но по формулировке было ясно, что это нечто нехорошее. Стоит ли мне отчитать её и за это? Не стоит так говорить. Но по сравнению с разговорами о том, есть там призрак или нет, или разговорами о дорожных авариях, когда дело касалось родителей или семьи, я ничего не мог сказать.

Я также не знал отношений между этой девочкой и её родителями. Тот факт, что ей подарили детскую книгу в твёрдом переплёте, которая не могла быть дешёвой, предполагал, что родители у неё не самые плохие. Но не исключено, что они просто давали ей книги, но пренебрегали ею самой, так что я не мог быть уверен.

Честно говоря.

Нэдзуми-Отоко и Нэко-Мусумэ действительно не ладят.

— Потому что я читаю слишком много книг, — начала она.

Словно прочитав мои мысли, девочка с книгой заговорила.

— У меня испортилось зрение. Недавно.

— Вот как?

— Возможно, это и не из-за чтения — но я ещё не привыкла к очкам.

— Они тебе идут.

Они тебе настолько идут, что это может вызвать социальный кризис.

Этого я не произнёс.

— Дяденька, у вас хорошее зрение? Раз вы смогли понять, что там нет призраков. Я вот не могу сказать, есть там призрак или нет.

«Я их не вижу».

И всё же, даже говоря это, девочка с книгой не сводила с меня глаз.

— Моё зрение… Скажем так, моё зрение было улучшено. Одним человеком, которого я встретил очень давно. До этого я ничего не видел.

— Это было что-то вроде тренировки зрения? Как замечательно.

Было ли?

Моя жизнь определённо преобразилась, когда я встретил того человека. Не будет преувеличением сказать, что, если бы я не встретил Тооэ, меня бы сейчас не было в живых.

Но можно ли с уверенностью сказать, что это было «замечательно»? Необязательно. Например, прежде чем дойти до места аварии, я прошёл мимо одного особняка.

Это было настолько великолепное поместье, что я подумал, не дом ли это семьи Камбару, но судя по табличке с фамилией, это был не он. Что ж, было бы странно ожидать, что во всём городе не найдётся ещё одной загадочно богатой семьи.

Но что поразило меня ещё больше, чем сам особняк, так это…

Даже в мрачной атмосфере города, этот особняк был крайне примечателен из-за тёмных туч, окутывающих его. «Нехорошие вещи» кружились вокруг него, словно торнадо.

Угнетающее зрелище.

Скорее всего, там должно что-то случиться.

Прямо в этом доме. Скоро — через год, два или даже позже, я не мог сказать точно, но это было то, от чего я хотел бы отвести взгляд.

Но даже увидев это.

Я ничего не мог поделать.

Я мог только видеть.

Я был Кассандрой, зацикленной на беспокойстве о неизменном, несчастливом будущем, которое предвидел — я мог бы сказать, что поступил в университет ёкаев, потому что не хотел быть тем, кто только смотрит. Но в моём нынешнем состоянии, когда я осмелел, лишь войдя в ближний круг Гаэн, я ничего не мог сделать на самом деле.

И, кроме того, этот особняк просто «попался мне на глаза». Подобные дома были не особенно редки даже за пределами такого тревожного города, как этот.

В то же время такое место, как это, где я не видел абсолютно ничего, хотя здесь произошла авария, было скорее редкостью. Что ж, это потому, что здесь установили очиститель воздуха.

Кошкообразный.

— Кроме того, я не способен видеть всё. Даже на том пешеходном переходе всё ещё может оставаться что-то, чего я не вижу — неутолённая злоба жертвы, сожаление преступника или, возможно, что-то, что изначально вызывает аварии.

— Если бы оно было там, разве бы вы не увидели?

— Даже призраки видны одним людям и не видны другим. И даже если бы ты могла видеть всё, ты не смогла бы доказать, что не осталось чего-то, неподвластного твоему взгляду. Нет способа это проверить.

Это не доказательство от дьявола, а доказательство от злого духа[✱]«Доказательство дьявола» (Probatio diabolica) — термин, обозначающий необходимость предоставить невозможные или крайне затруднительные доказательства. Обычно применяется относительно доказательства отсутствия или доказательства недеяния..

Хотя необязательно злого духа — это мог быть и бог.

— Самого главного глазами не увидишь, правда?

«Маленький принц», да?

Она действительно любила книги — это была известная цитата, которая обрела собственную жизнь за пределами художественного произведения, но в случае этой девочки я уверен, что она прочитала всю книгу. Я бы не удивился, если бы она прочитала её в оригинале.

— Это правда. Однако то, что не является главным, тоже может быть невидимым. Это могут быть вещи по-настоящему ужасные или по-настоящему злые — по-настоящему плохие вещи. И иногда, увидев что-то, ты уже не можешь вернуться назад.

Например, если бы он не раскопал могилу и не увидел обгоревшую голову своей возлюбленной — Кайки, возможно, мог бы повернуть назад.

Он был моей противоположностью.

Когда-то он был на стороне видящих.

Но когда его безжалостно заклеймили лжецом за то, что он видел, он начал настаивать на том, что не видит ничего — он облачился в саму ложь, и сама способность видеть лишила его способности говорить правду.

И потому, что опекуны Кайки беспокоились о нём — или, скорее, о его социальном статусе, — это привело к найму замужней женщины и бывшего специалиста, Тооэ, в качестве его частного репетитора.

При их первой встрече он получил наставление.

И он действительно перестал видеть — ложь стала реальностью.

Стала реальностью — в противовес мне, который обрёл зрение благодаря Тооэ.

Другими словами, он поступил в университет ёкаев после того, как потерял способность видеть. Это был максимальный нонконформизм, но осознанно или нет, он решил поступить в университет, который был построен для Тооэ.

Хотя он никогда не скрывал, что был незаконнорождённым, было непросто вытянуть из него эту историю, и даже тогда, кто знает, сколько из этого было искренним. Это всё могло быть ложью. Но причина, по которой два человека, у которых практически нет общих черт характера, в итоге начали проводить время вместе, была в том, что у нас было одно общее — Тооэ.

Это была связь, которую она создала.

После того как я купил у него экзаменационные билеты, я иногда помогал ему с продажами, неожиданно объединялся для решения кризисных ситуаций, и думал, что мы довольно близки. Но на фундаментальном уровне мы не понимали друг друга.

Эмоциональные затраты на обход домов, поклоны скорбящим семьям жертв аварий, уговоры отдать части тел — я бы не сделал этого, сколько бы денег мне ни предложили. Я не мог.

Я просто не мог сделать что-то настолько дестабилизирующее.

Уверен, с точки зрения Кайки это я был тем, кто не поддаётся пониманию. Ныл и жаловался всё это время, а в итоге чуть не сыграл в любовников с Гаэн, младшей сестрой самой Тооэ.

У этого парня было начисто отбито чувство баланса — он ставил всё на свою собственную несбалансированность.

Он был моей противоположностью, и всё же, казалось, вовсе не считал Тооэ, которая «забрала его зрение», своей благодетельницей.

Его первой любовью — запретной любовью.

Возможно, этот мрачный парень до сих пор не оправился от потери. Я думал, что его первая любовь была слабой, горько-сладкой, но он всё ещё любил — даже после смерти Тооэ.

…Если вид обгоревшей головы разжёг в нём старые угли, и он погружался всё глубже в трясину, то у такого, как я, не было абсолютно никакой возможности его спасти.

Как человек, чей принцип — взаимопомощь, я не мог его спасти.

Он должен был спасти себя сам — другого пути не было.

— Получается так, дяденька, что вы лучше видели тогда, когда не могли видеть?

Вопрос от девочки с книгой.

Ни следа грязи или трясины в ней.

— Хм? Ты имеешь в виду, видел ли я главное?

— Нет, я просто задумываюсь об этом, когда читаю книги. Но если вы можете видеть призраков, иногда их позиции или координаты пересекаются, и они накладываются друг на друга, верно? Я не знаю, прозрачны призраки или нет, но, если они прозрачны, они всё равно ухудшают поле зрения. Мне было интересно, есть ли вещи, которые перестаёшь видеть именно потому, что способен видеть.

М-м.

Я не особо задумывался об этом, но она была права. Гора, которая была моим текущим пунктом назначения, отсюда выглядела размытой, и, хотя отчасти это было из-за расстояния, миазмы города создавали над ней неиллюзорный туман. И тот факт, что миазмы влияли на моё физическое состояние прямо сейчас, в широком смысле, был следствием того, что я был «способен видеть».

Увидел призрака, отвлёкся.

А потом попал под машину — такое тоже могло случиться.

И всё же, даже учитывая всё это...

— Хм. Не могу сказать, что я видел лучше, когда не мог видеть. Даже как литературное выражение.

— О, надо же. И почему же, дяденька?

Я не собирался отрицать классическую сказку, но девочка с книгой прищурилась с неудовольствием. Я всё это время великодушно пропускал мимо ушей, но её повторяющееся «дяденька» начинало ранить.

Хотя я считал, что у меня детское лицо.

Оставим это. У меня также было чувство, что я слишком много говорил некоторое время, но чистый, прозрачный воздух оставался вокруг девочки даже после того, как она закончила молиться — словно энергетическая абсорбция очистила его от миазмов, — и я не мог не задержаться в нём.

Что ж, при всей своей остроте, эта девочка, похожая на дикого котёнка, производила впечатление какой-то забывчивой, да и не то чтобы я разглашал какую-то секретную информацию. Даже если я продолжу так с ней разговаривать, это не вызовет никаких реальных проблем.

Способность понимать даже это — была благодаря этим глазам.

Этим глазам.

— Помнишь, я сказал, что человек, которого я встретил давным-давно, улучшил мои глаза?

— Да, говорили.

— И как я сказал, что до этого я ничего не видел?

— Говорили.

— Когда я это говорил, я не имел в виду, что раньше не видел призраков или духов. Я имел в виду, что буквально ничего не видел.

Вот почему перед Тооэ.

У меня был долг, драгоценный, как зеница ока.

017

Я попрощался с девочкой с книгой и трусцой побежал в сторону горы — нужно было наверстать потерянное время. Если я буду и дальше мешкать, то опоздаю на встречу с Гаэн. А меньше всего мне хотелось докладывать, что я провалил задание, потому что слишком долго болтал с маленькой девочкой. Потерянное время — это одно, но потерянное доверие не вернёшь.

Хотя, в отличие от Кюсю, мы не назначили точного времени встречи — никто из нас не мог сказать наверняка, сколько займут наши задачи. Но, будучи любимчиком, «второй правой рукой», я не хотел допустить бестактности, заставив уважаемого сэмпая ждать.

Сейчас было не время исцеляться лёгкой беседой с девочкой с книгой — потому я и перешёл на бег. Хотя велосипедов напрокат поблизости не оказалось, можно было бы поехать на автобусе, но, по моему опыту, нет ничего сложнее, чем система автобусных маршрутов в незнакомом городе. В расшифровке местных особенностей, конечно, есть свой кайф полевой работы, но сегодня я был лишён роскоши насладиться ею.

Бег был быстрее.

Некоторые любители полевой работы клянутся, что бег трусцой — лучший способ прочувствовать пейзаж и атмосферу города, так что это само по себе было продуктивно. Хотя с учётом предстоящего подъёма на гору это был скорее «трейлраннинг», чем просто «бег трусцой».

Веду здоровый образ жизни.

Будучи погружённым в глубоко нездоровый проект.

И тут впереди на моём пути показался ещё один спортсмен.

Не уверен, правда, что слово «спортсмен» здесь уместно — потому что это была девочка. Примерно того же возраста, что и та девочка с книгой, но, в отличие от её длинных кос, у этой была короткая стрижка выше плеч, из-за чего со спины было сложно сказать, девочка ли это — впрочем, на ней были надеты спортивные блумерсы, так что, скорее всего, девочка.

Похоже на школьную спортивную форму.

Может, самостоятельно тренируется после кружка?

Нет, её техника была ужасной, так что тренера у неё явно не было — темп тоже нестабильный. Видимо, самоучка и бежит как попало. Руки и ноги болтаются, словно она в панике от кого-то убегает.

Впрочем ладно, все бегают по-разному.

Как бы то ни было, хотя первое впечатление от города было ужасным, здесь, похоже, дети могут относительно безопасно заниматься спортом — хотя аварии тут тоже случались, так что надеюсь, она осторожна.

В любом случае, я тоже спешил.

Просто обгоню её.

— Извините, разрешите пройти.

— Не смей!

Девочка в спортивной форме закричала на меня, и я рефлекторно остановился. Хм, слева был проход, и я естественно двинулся туда, но, подождите-ка, в Японии даже на тротуаре принято обгонять справа? Левостороннее движение, правостороннее движение.

Даже когда я не пользуюсь автобусом, местные правила сложны. Тяжёлая жизнь нынче у Бэтобэто — хотя, технически, Бэтобэто-сан не жив[✱]Бэтобэто — это ёкай, преследующий людей по ночам. Считается, что избавиться от него можно, если сделать шаг в сторону и сказать: «После вас, Бэтобэто-сан». К слову, его имя является звукоподражанием шагов..

Но дело было не в этом.

— Не смей меня обгонять — одзи-дон.

— ...

Это бессмысленное требование, упрямое до нарушения этикета. И тот факт, что я слышал здесь диалект Кюсю, которого не слышал даже в самом Кюсю. И её угрожающее выражение лица, перешедшее от серьёзности к безумию. И её глаза, раскрытые до предела.

И, заодно, слово «одзи-дон», которое, по всей видимости, означало то же самое, что и «одзи-сан», то есть «дяденька».

Всё это не доходило до меня, потому что я был слишком ошеломлён. Девочка в спортивной форме, остановившаяся на шаг впереди, тяжело дыша, раздвинула руки в стороны, преграждая мне путь, — я лишился дара речи.

Я понял с первого взгляда.

Что эта девочка — дочь Тооэ.

Единственная выжившая в той автокатастрофе, ради встречи с которой мы сюда приехали.

Нет, не то чтобы она была точной копией Тооэ, которую я помнил — они были похожи, конечно, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза при первой встрече. Я видел Тооэ всего один раз, и тогда она была старшеклассницей — трудно сравнивать её с ученицей начальной школы.

И всё же, как я понял, что эта девочка — именно та, о ком я думал? Что она — та самая выжившая в аварии, с которой я сейчас должен встретиться вместе с Гаэн? Что она — та девочка, которую при других обстоятельствах я мог бы считать своей племянницей?

Это не имело никакого отношения ни к моему дару зрения, ни к духовным способностям, полученным в университете, ни к странностям. Совершенно не связано. Я просто это прочитал. На нашивке, пришитой к её спортивной форме, было крупными буквами написано: «4-1 Камбару Суруга».

018

Гаэн не договаривалась о встрече перед визитом в дом Камбару. Отчасти это была неизбежная грубость внезапного решения и внезапных действий, но, думаю, был и расчёт — появиться без предупреждения эффективнее, учитывая отношения между семьями Камбару и Гаэн, предварительный звонок с большей вероятностью привёл бы к отказу.

Так что сам визит без предупреждения не был с её стороны оплошностью, но она, конечно, с самого начала знала, что при такой внезапной атаке всегда есть статистический риск, что нужного человека не окажется дома — и, как оказалось, то, что она отказалась от плана с фальшивой парой и разделилась со мной, сыграло ей на руку. У этой женщины удача была под стать её старшей сестре.

Меня же, напротив, удачливым назвать было нельзя — я наткнулся на дочь моей великой благодетельницы, совершенно не подготовившись морально. Но это не значит, что я мог развернуться и уйти.

У меня была своя роль.

Не то чтобы у меня был приказ свыше: «Если случайно встретишь Суругу в городе, допроси её». Но если я не справлюсь хотя бы с такой импровизацией, то нечего называть себя (второй) правой рукой Гаэн.

— А? Погоди, что значит «не смей меня обгонять»? Что ты имеешь в виду? Оригинальное заявление. Расскажешь подробнее? Я бы с радостью помог, если смогу. Люди должны помогать друг другу, в конце концов.

«Меня зовут Эндзюгахама Эндзю», — сказал я, назвав вымышленное имя[✱]Для справки, Эндзюгахама (煙樹ヶ浜) — это реальное место в префектуре Вакаяма, а Эндзю (槐) — это дерево, софора японская. Так что, несмотря на созвучность, иероглифы в фамилии и имени не повторяются..

Я хотел придумать что-нибудь легко запоминающееся навскидку, но, возможно, на меня повлияла табличка на мрачном, зловещем особняке, который я мельком увидел ранее.

Наверное, можно было назваться и настоящим именем, но на случай, один из миллиона, если вдруг Тооэ рассказала своей дочери обо мне, о той единственной нашей встрече, дабы не возникло никаких сложностей, я решил проявить осторожность.

Скорее, один на миллиард, чем один на миллион. Кайки она могла бы запомнить, но сомневался, что Тооэ запомнила моё имя, не говоря уже о самом факте моего существования.

Такая уж она была.

— Я Камбару Суруга. Единственная дочь Камбару Тооэ.

Девочка представилась — на диалекте Кюсю.

Она действительно не нуждалась в таком откровенном подтверждении моей догадки, но любезно засвидетельствовала, что она и есть дочь Тооэ. По той же логике, она также была единственной дочерью Камбару Сюна, но — ах да, раз её взяла к себе семья Камбару, это само собой разумеется.

Более того, учитывая плохие отношения с семьёй Гаэн, быть дочерью Тооэ, вероятно, не то, чем стоит хвастаться. И именно поэтому открыто заявлять об этом незнакомцу было её маленьким актом неповиновения.

Хотя, может, дело было не только в этом?

Я не хотел вторгаться в чужие семейные дела, но вторжение было именно тем, зачем мы сюда приехали, так что я не мог позволить себе излишнюю щепетильность — особенно если подумать о Гаэн, которая проделала такой путь, чтобы встретиться лицом к лицу с памятью о покойной сестре, а сейчас торчит в доме Камбару, беззаботно болтая с семьёй, в то время как та, кого она ищет, даже не дома.

Хотя, не думаю, что их беседа действительно была «беззаботной».

Но и у неё были свои преимущества.

— Я не могу никому позволить себя обогнать, понятно? Если кто-то меня обгонит, я его убью, Эндзю-одзи-дон.

Суруга произнесла нечто тревожное.

Нет, то, что она продолжала называть меня «одзи-дон», даже после того, как я назвал ей (вымышленное) имя, — это было не самое тревожное.

Она сказала, что убьёт меня.

Даже та хулиганка с условкой не заходила так далеко. Она говорила, что ударит, но никогда не говорила, что убьёт.

— Звучит как непростая ситуация. Если хочешь, могли бы присесть на ту скамейку в парке, но... нет, давай лучше продолжим бежать и разговаривать.

Я заметил удобно расположенный пустынный парк и хотел было ненавязчиво направить нас туда, но что-то в том, как идеально он вписывался в ситуацию, показалось мне слишком удобным, и я передумал.

Очень в стиле Тооэ.

Лучше отвергнуть очевидную расстановку фигур.

— Да щас...

Суруга сделала озадаченное лицо.

Что это значило? Она против?

Ах, она имела в виду «Да, сейчас»… В таком случае это был не отказ, а скорее сомнение.

Ох.

Прямо как разговор Нэдзуми-Отоко с Иттан-Момэном.

— Не волнуйся, Суруга-тян. Я буду бежать за тобой с той же скоростью. Я ни в коем случае не обгоню. Показывай дорогу — вон к той горе.

Рецепт экономии времени.

Я каким-то необычным образом оказался ответственным за опрос этой выжившей в аварии, но не мог просто бросить первоначальное задание, которое дала мне Гаэн. Зловещая аура, исходящая от той горы, с мрачностью, затмевающей даже тьму Кайки, требовала выяснить её природу, иначе в городе, где росла эта девочка, могли возникнуть проблемы.

Для этого нужно было найти источник и вырвать его с корнем — или, может, не так радикально, но всё равно тем или иным образом устранить.

Никаких «да щас» — только устранить.

— Ладненько. Но ты меня ни за что не обгоняй, одзи-дон. Обгонишь — убью.

— Понял.

Это была не столько угроза, сколько констатация факта, произнесённая со всей серьёзностью, и мне не оставалось ничего, кроме как кивнуть. Дети часто бросаются фразой «убью», не понимая её тяжести, но её слова всё равно звучали очень осознанно.

Не этих слов я хотел услышать от племянницы, но не буду привередничать.

— На старт, внимание, марш!

Она сорвалась с места.

Пауза на знакомство, похоже, послужила ей хорошим отдыхом. Хотя техника бега всё ещё вызывала опасение, что она вот-вот упадёт, её неустойчивость как рукой сняло.

Более того, она ускорилась.

Что могло также означать, что она не умеет распределять силы.

— Может, чуть помедленнее, Суруга-тян? Я не поспеваю.

Настоящая причина была в том, что у меня в приоритете было поговорить с ней, но я призвал на помощь свою угодливую, подобострастную сторону, которой даже Кагэнуи отдала должное, и смиренно обратился с этой просьбой к младшекласснице. На что она ответила: «Ладно-ладно, Эндзю-одзи-дон. Просто следуй за мной», — и сбавила темп.

Как внимательно с её стороны — подстраиваться под жалкого подхалима.

Она казалась довольно прямолинейной.

Само по себе это не очень вязалось с образом дочери Тооэ — и вообще, бег должен вызывать прилив сил, так почему же от этой девочки веяло такой печалью?

Было ещё кое-что. Уже в процессе я понял, что студент, который трусцой бежит за размахивающей во все стороны руками и ногами младшеклассницей, выглядит не самым лучшим образом.

Возможно, лучше бежать рядом.

Если бы на мне был тренировочный костюм, я бы хоть выглядел как её тренер, но, к сожалению, на мне была моя обычная гавайская рубашка — моя единственная рубашка.

— Так что там насчёт «обгонишь — убью»? Это к чему вообще?

— Эта левая рука убьёт. Вот к чему.

Когда я окликнул её со спины, Суруга взметнула левую руку к небу. Похоже, она ответила на мой вопрос, но я всё равно не мог понять смысла.

И дело было не только в её диалекте.

— Извини, не могла бы ты объяснить поподробнее?

— Я загадала этой левой руке стать быстрее всех, а потом ночью мне приснилось, что эта левая рука убивает всех детей, которые быстрее меня, после чего я действительно стала самой быстрой. Но если те быстрые дети поправятся и выйдут из больницы, то эта левая рука может и правда убить их по-настоящему, так что пока этого не случилось, я должна тренироваться и стать самой быстрой по-настоящему.

— Спасибо.

Я всё ещё не мог полностью уловить смысл, но она выдала это объяснение на одном дыхании, бегом, даже на сниженной скорости, так что я поблагодарил её за старания. Вынужден взять свои слова обратно — диалект всё же доставлял некоторые проблемы. Но всё же, хм…

Я уже начал думать об этом городе как о мирном месте, где дети могут бегать в безопасности, но, похоже, это было не совсем так. Если воспринимать слова Суруги буквально, значительное количество детей в этом городе сейчас находятся в больнице.

И, судя по её технике бега со спины, не похоже, что она особенно быстра. Условие стать «самой быстрой» было невероятно жёстким.

Это же не получить сотню баллов на тесте.

Это соревнование.

И если звание «самой быстрой» оставить размытым, это могло также включать результаты мальчиков и старшеклассников… Или разделение забегов по полу начинается только с четвёртого класса?

Этот одзи-дон не знал современных правил.

Но какие бы правила ни были, это не то условие, которое можно выполнить тренировками в последний момент. Она выматывала себя на солнцепёке, гоняясь за недостижимой целью.

Это был ад.

И тот факт, что она уже успела угодить в очередную передрягу сразу после той аварии — что ж, это точно была дочь Тооэ.

— Но Эндзю-одзи-дон, ты меня правда не обгоняй, понял? Ты понял?

— Понял. Прекрасно понял, — сказал я для начала, но потом продолжил, — Всё, кроме части про желание левой руки.

Я продолжал допытываться.

— Это обезьянья лапа, которую я получила от мамы. Она и моя левая рука тоже.

— ...Понимаю.

Обычный человек мог бы подумать, что сказанное ею только что имеет ещё меньше смысла, но с теми знаниями, что были у меня, всё наконец сложилось в цельную картину. Обезьянья левая лапа, полученная от матери.

Скорее всего, это была мумифицированная левая рука.

Почти наверняка из того же источника, что и мумифицированное сердце, которое Гаэн принесла в ту пустую университетскую аудиторию — часть безымянного монстра, которого Тооэ, как говорят, создала, когда была старшеклассницей.

Памятная вещь.

Если правильно помню, она нарекла его Демоном Рэйни — неудивительно, что для ребёнка это была всего лишь «обезьянья лапа».

Даже если она загадала желание этой руке.

Даже если она загадала желание руке своей матери.

— Хорошо, Суруга-тян. Раз так, я помогу тебе.

— Правда?!

Мои слова, которые должны были выглядеть как пустое обещание, похоже, были восприняты Суругой совершенно всерьёз, так как она быстро развернулась ко мне лицом. Движение, невозможное при правильной технике бега, едва не привело к нашему лобовому столкновению.

И ладно бы просто столкновение, так я чуть не обогнал её. А умереть мне меньше всего хотелось, особенно от левой руки, которую оставила Тооэ.

— Да, правда. Хочешь верь, хочешь не верь, но снятие проклятий — моя специализация.

Это было не так.

Я даже не был учеником, не то что специалистом.

Но эту ложь я должен был сказать — ради неё. По сравнению с жестокими вопросами об аварии, которые мне предстояло задать ей следом, это была необычайно добрая ложь.

В конечном счёте, эту ложь можно назвать потенциальной правдой.

— Суруга-тян, только я хочу кое-что взамен. Не то чтобы я имею в виду сделку, но… я хочу кое-что у тебя спросить.

«О твоей матери».

«О Гаэн Тооэ».

И, вместо того чтобы сказать Камбару Тооэ, я намеренно назвал её Гаэн Тооэ.

019

Начну с результатов: мне удалось наладить контакт с Суругой, но переговоры я провалил — сделка о снятии проклятия в обмен на рассказ об аварии не состоялась.

Не потому, что условия были неравноценны. Напротив, я считал баланс идеальным, как в закрытой системе отопления, достаточно справедливым, чтобы служить образцом для будущих специалистов. Но поскольку Суруга ничего не помнила об аварии, сама предпосылка сделки с самого начала не имела смысла.

Мне было не к чему прикрепить свой балансир.

Что ж, она попала в аварию — и не в какую-нибудь, а в ту, что всю дорогу вверх дном перевернула. Неудивительно, если её воспоминания стёрлись от шока. Я бы даже назвал такой исход наиболее вероятным.

Довольно распространённая история — человек ведёт машину, а приходит в себя уже в больнице, но случай Суруги выходил за эти рамки. Прежде всего, она забыла, что вообще была в тот день в машине, на заднем сиденье автомобиля, который вела её мать. Нет, «забыла» — слишком мягко.

Она даже сказала, что в то утро провожала родителей, когда они уезжали на свидание. Как представитель современной молодёжи, я нашёл слово «свидание» неожиданно слащавым и простодушным, но, что важнее, это напрямую противоречило информации, ради которой я летел на Кюсю.

Противоречило информации и противоречило фактам.

Если бы расхождение было только с тем, что я услышал от девочки-змеи, возможно, удалось бы как-то примирить версии, но сведения Кагэнуи поступили из полицейского участка — официальный источник, официальная информация. Здесь не могло быть компромисса.

Иными словами, это была не просто амнезия.

Её воспоминания были сфабрикованы — это ясно как божий день.

Обычное объяснение потери памяти в авариях — физический шок от кинетической энергии, из-за которого человек теряет сознание прежде, чем кратковременная память запишется в долговременную. Но в случае Суруги шок, который она испытала, почти наверняка был не физическим, а психологическим.

Ситуация, когда на тебя со всех четырёх сторон на перекрёстке несутся огромные машины, не могла не быть ужасающей. Причём Суруга оказалась единственной выжившей в том столкновении.

А это означало, соответственно, что все остальные погибли.

Прямо у неё на глазах.

Оба родителя, ехавшие в той же машине, погибли в той аварии. Моё предположение, что Суругу прикрыла собой Тооэ, возможно, было поспешным, но почти не оставалось сомнений, что она видела смерть двух человек на передних сиденьях.

Даже если бы она спала в момент столкновения, она бы увидела тела после — трупы родителей, охваченные невероятным пламенем багрового огня, кремированные у неё на глазах.

Мы арендовали морг медицинского факультета, но я не учился на медика, поэтому не знал тонкостей работы мозга. Однако я легко мог представить, что он способен не только стирать воспоминания, но и создавать новые — воспоминания, где она не видела тел родителей, где не попадала в аварию, где её вообще не было в машине.

Если бы только можно было сфальсифицировать всё.

Она бы хотела притвориться, что её родители вообще не умирали. Но, переехав в другой город, такой уровень фальсификации, вероятно, был невозможен. Если бы был возможен, она бы так и сделала.

С такими воспоминаниями — с таким жизненным опытом.

Невозможно продолжать жить.

…Она бы не хотела слышать это от человека, проделавшего такой путь, чтобы выудить из неё эти воспоминания, от человека с всезнающим выражением лица, но это было и так понятно.

Это была фальсификация совсем иного рода, нежели действия по сокрытию улик, направленные на стирание информации об аварии, — газета, напечатавшая лишь одну строчку, или масштабные строительные работы на месте происшествия. И если окружающие сказали девочке, всё ещё пребывавшей в оцепенении, что это была самая обычная авария, какие порой случаются на таких дорогах… никто не стал бы их винить за такую «ложь».

И никто не смог бы её раскопать.

Могилу раскопать можно, но эти воспоминания — единственное, что раскопать нельзя. Впрочем, не исключено, что Кайки, успешно разрывший могилу, смог бы докопаться и до этой правды.

Благодаря решению Гаэн мы избежали этого исхода, но он был готов и был не против разрыть могилы незнакомых ему детей. Но нет.

В данной ситуации даже он не стал бы так поступать.

Это была не какая-то незнакомая девочка, а дочь Тооэ.

Знал ли Кайки, что у Тооэ есть дочь, или знал, но делал вид, что не знает, — я не мог сказать. И какие эмоции он испытывал теперь, когда её существование вышло на свет, я тоже не знаю. Но он не стал бы жестоко вскрывать воспоминания о матери, которые собственное бессознательное девочки решило переписать, чтобы спусти её психику от разрушения. А если это не под силу ему, то мне тем более.

Если кто и был способен на это, то только Гаэн. Не потому, что наша лидерша была жестоким монстром, которому нет дела до благополучия племянницы, а потому, что она могла бы исследовать воспоминания Суруги, не раскапывая их полностью. Она была способна провести, так сказать, неразрушающий осмотр сердца.

…Что ж, это было похоже на операцию на члене семьи, что, думаю, технически является нарушением этики, но даже так, это, безусловно, лучше, чем если бы это делал такой никчёмный, как я, случайный прохожий с улицы.

Было слишком поздно беспокоиться о нарушениях на этом этапе.

Поэтому, учитывая, что Суруга «не была участницей аварии, не была свидетелем и, из соображений окружающих, ей не сообщили ни правды, ни подробностей», единственное, что я мог сделать, — это посоветовать ей поскорее вернуться домой.

Потому что её тётя, в конце концов, будет там, вести светскую беседу с семьёй Камбару, или вспоминать ушедших, или потягивать чай. Но нет, было ещё кое-что, что я мог сделать.

Переговоры провалились, но высунуть язык и сказать: «Ну что ж, тогда никакого снятия проклятия» — это не то, что сделал бы взрослый. Я был ещё студентом, вряд ли кто назвал бы меня взрослым, но и для одзи-дона это было бы неподобающе.

Эта девочка в спортивной форме, шатающаяся от усталости, но искренне и упорно продолжающая свои глупые, дилетантские тренировки — даже если бы она не была дочерью моей благодетельницы, оставить её позади и бросить было просто не по мне.

Раз я решил доверить снятие проклятия Гаэн, я не мог проводить никаких несанкционированных обрядов экзорцизма сам, но, наверное, не будет лишним научить её бегать быстрее.

Это укладывалось в границы баланса.

Тренер из меня, вероятно, никакущий, но я бежал позади неё всё время, пока мы разговаривали, так что мог дать совет. Моим призванием был не спорт, но, по счастливой случайности, меня втянули в помощь по тренировке друга, который наряду с Сёрэйкаем также был членом в эстафетной команды нашего университета.

Я поднаторел в основах баланса тела.

Хотя я поступил в университет с целью быть посредником между людьми и странностями, теперь я оказался посредником в технике бега между учеником Тооэ и дочерью Тооэ. У жизни причудливый способ замыкать круги.

— Спасибо тебе огромное, Эндзю-одзи-дон! Я вовек не забуду твоей доброты!

Хоть я и был фальшивым тренером, я постарался за несколько минут на руках — вернее, на ногах — описать ей «стиль бега Кайки» (эконом версию). Сколько она смогла усвоить — большой вопрос, но Суруга произнесла эти слова с яркой, живой улыбкой и умчалась домой (или я на это надеялся).

Я был рад, что в конце концов увидел её улыбку без тени печали.

Что ж, она была дочерью Тооэ, так что, наверное, она не была от природы мрачным ребёнком. И хотя память об аварии была стёрта, она всё равно была девочкой, только что потерявшей обоих родителей. Требовать от неё бодрости было неразумно.

Даже у меня не повернулся бы язык сказать: «Ты что-то бодрая сегодня».

— …

Однако оставался один факт — для неё быстрый бег в корне ничего не решал. Желание убить — вера в то, что она убьёт своих одноклассников.

Навязчивое, всепоглощающее желание убить.

Забег был лишь одним из факторов.

Тривиальный катализатор. Просто обстоятельства.

Даже если на этот раз я отделался спешным, импровизированным решением, однажды ей придётся с этим столкнуться — так же, как Гаэн только сейчас, спустя столько времени, пытается встретиться лицом к лицу со своей умершей сестрой.

Через пять лет, или, может, чуть позже.

Со своей другой стороной.

Которая и есть её истинное «я» — ей придётся встретиться со своей подлинной сущностью.

— …Да щас.

Девочка в спортивной форме бежала с наклоном вперёд, широкими шагами, высоко поднимая колени, так что, несмотря на наспех усвоенную технику, казалось, летела. Проследив за ней, пока она не скрылась из виду, я вернулся к своей изначальной миссии.

Восхождение на гору.

020

Безнадёжно. Такова была моя оценка как специалиста-любителя, пусть и начинающего. Оценка святилища, построенного на вершине пропитанной миазмами горы, на которую я только что поднялся.

Если говорить точнее, это было не столько святилище, сколько его руины — в таком состоянии, словно по нему нанесли точечный авиаудар. Можно было почти поверить, что эта гора на самом деле действующий вулкан, который недавно извергался и превратил здание святилища, тории и даже ведущую к нему дорогу в щепки.

Или, возможно, если бы в него со всех четырёх сторон врезались десятитонный грузовик, бензовоз, бетономешалка и школьный автобус, как бы кощунственно это ни звучало, получилось бы нечто подобное.

На тории я едва мог разобрать иероглифы «Святилище Китасирахэби» — интересно, существуют ли святилища «Минамисирахэби», «Хигасисирахэби» и «Нисисирахэби»[✱]«Китасирахэби-дзиндзя» дословно переводится как «Северный храм Белой Змеи». Мэмэ логично предположил, что, если есть северный, значит должны быть южный, восточный и западный.?

Что ж, часть про змей я понял.

По пути сюда я встретил множество змей разных видов на этой горе. Я не знал названия самой горы, но не удивился бы, если бы она называлась Хэбисуяма, Змеиное Гнездо. Мне удалось не быть укушенным, но спускаться нужно будет крайне осторожно, иначе девочка-змея меня засмеёт. Можно ли считать здешних змей потенциальными свидетелями, я не мог сказать наверняка.

Но, прежде чем беспокоиться о спуске, само пребывание здесь было опасным — безнадёжно опасным.

Хотя я и был любителем, такова была моя оценка как студента факультета синто.

Наш проект по воскрешению Тооэ не зависел строго от этой одиночной вылазки, так что, чтобы объяснить максимально просто — эта гора была чем-то вроде воздушной полости. Если девушка с книгой была очистителем воздуха, то это место было чёрной дырой.

Она не излучала миазмы — она их собирала.

Всасывала, как пылесос.

«Плохие вещи», предшествующие любой истории о странностях, — притягивались сюда не только из этого города, но и, например, из соседнего города, где жила девочка, которую сбила машина по дороге к родной матери, или, возможно, из соседней префектуры, или, возможно, из соседней страны — даже с другого конца света — они призывались и поглощались.

Можно подумать, что «другой конец света» — это намеренное преувеличение, придуманное, чтобы оправдать бегство, но это полностью соответствовало фактам — мне следовало бы похвалить себя за сдержанность, что я не зашёл так далеко, чтобы утверждать, будто она собирает энергию с Луны.

Если бы Земля была гигантской ванной, то здесь будто вынули затычку. Почему всё зашло так далеко?

Это было мне неизвестно. Совершенно неизвестно.

Но известно было, что это святилище построили, чтобы заткнуть эту дыру. К сожалению, оно, видимо, не выдержало веса миазмов, стекавшихся со всего мира.

Нет — я неправильно выразился.

Это святилище прекрасно выполняло свою роль. Именно поэтому оно разрушилось. И даже в разрушенном состоянии, вероятно, всё ещё выполняло некую функцию.

Своими обломками оно затыкало дыру.

Уф.

Что ж, хоть это место и было безнадёжным — раз уж я это увидел, я не мог просто оставить всё как есть. Это была миссия, которую мне поручила Гаэн, я не мог её бросить. Сейчас она, должно быть, успешно встречается с дочерью Тооэ, а я буду добросовестно поддерживать её на расстоянии.

В конце концов, это был эпицентр, где сходились «плохие вещи» не с четырёх сторон, а со всех направлений, и находиться здесь было так тошно, что можно было упасть в обморок, но мне не хотелось разочаровывать этого человека… Я больше не мог отдать долг Тооэ, но долг Гаэн можно было отдать, и много раз.

И если я этого не сделаю, баланс нарушится.

А нарушенный баланс будет вызывать у меня тошноту — даже сильнее, чем пребывание здесь.

Я вдохнул и… Нет, я не хотел вдыхать больше миазмов этого бывшего святилища, поэтому, как и при подъёме на эту гору, словно ныряя в океан, я задержал дыхание, собрался с силами и сделал один гигантский шаг к источнику всего зла, как астронавт, отправляющийся в экспедицию к чёрной дыре…

— Остановись, юноша. Негоже тебе идти далее в сие проклятое место.

…и споткнулся.

От этого архаичного обращения.

Я обернулся и увидел источник голоса, сидящего на обломках тории.

Это был ребёнок.

Я вздрогнул.

Нет — быть застигнутым врасплох ребёнком само по себе не было таким уж удивительным событием. Говорят, что если что-то случается дважды, то случится и в третий раз. С тех пор как я прибыл в этот город, я уже встретил двух эксцентричных детей, и даже сам подошёл к одному из них со спины. Даже если это было не намеренно, было бы неразумно удивляться, когда кто-то делает то же самое со мной. И всё же причина, по которой я не смог сохранить равновесие и всё равно вздрогнул, заключалась в том, что внешность ребёнка была мне знакома.

Знакома? Нет, я никогда не видел его раньше.

Человек не может видеть своё собственное лицо — особенно если оба глаза замотаны бинтами.

— …

Сидящий напротив ребёнок был мною десятилетней давности — это был Осино до встречи с Тооэ, когда он ещё ничего не видел.

— Мнится мне, тебе уже ведомо, но сие не священная земля, и окромя смерти ты здесь ничего не обретёшь. В своём состоянии, юноша, ты бессилен. Поверь моему слову, ибо я так сказал.

— …Ты кто?

Это был не я.

Верно, я мог быть эксцентричным ребёнком, который вызывал беспокойство у окружающих, но я никогда не говорил таким архаичным стилем. Хотя, наконец-то появился ребёнок, который обращался ко мне как к «юноше», правильно оценивая мой возраст.

Но даже если он говорит «поверь моему слову».

— Ты кто?

— Простите мою неучтивость. Осино Мэмэ-доно, или же Эндзюгахама Эндзю-доно. Прошу прощения, что заставил вас назвать своё имя первым.

Я не называл своего имени.

Я не называл даже своего вымышленного имени.

Фактически, это было первое появление моего полного имени в этой истории.

Если бы он угадал только моё настоящее имя, я мог бы списать это на чтение мыслей (хотя тот ещё вопрос, можно ли это так легко принять). Но чтобы он также назвал вымышленное имя, которым я представился Суруге, имя, которое я уже наполовину забыл и которое почти наверняка больше никогда не использую, — что это за ребёнок?

Какой-то бог, держащий в рукаве весь этот город?

— Нет. Я не бог. Меня называть богом — единственное, чего я не выношу. Я лишь некогда сотрудничал с богом. Я Убийца странностей.

— Убийца странностей?

Я слышал это прозвище раньше.

На лекции в первые недели в университете.

Оно принадлежало легендарному вампиру — да, железнокровному, теплокровному, хладнокровному вампиру, Киссшот Ацеролаорион Хартандерблейд. Её так называли те, кто не осмеливался произвести вслух настоящее имя.

Да уж, свой псевдоним я придумал наспех, но, как и следовало ожидать от того, кто носил мою (детскую) внешность, он выдвинул весьма дерзкое заявление… Или он меня проверял?

Мои навыки специалиста.

Хватает же у него наглости. Я ведь уже сдал экзамен — благодаря билетам Кайки.

— Нет, нет, я отнюдь не усомнился в твоём мастерстве. Точнее, я не усомнился в твоих «глазах» — даже в мою эпоху последователей сюгэндо[✱]Сюгэндо — древняя японская синкретическая практика горного аскетизма, объединяющая элементы эзотерического буддизма (школы Сингон), синтоизма, даосизма и культа природы. Последователи этой традиции (сюгэндзя или ямабуси) стремятся к духовному просветлению и магическим силам через суровые испытания в горах, медитации под водопадами, посты и ритуалы очищения. такого уровня можно было пересчитать по пальцам одной руки.

— …Я лишь полагаюсь на свой талант, не более того.

Я сказал это, словно храбрился. Что ж, правда в том, что я был далёк от сюгэндо. Хотя, если обучение в университете, созданном для подготовки специалистов, считается аскетической практикой, то, конечно, меня можно было бы назвать аскетом.

— Меня зовут Сисируй Сэйсиро — и по своим причинам я позаимствовал твой облик.

Мальчик официально представился — я не знал этого имени. Оно могло быть и вымышленным, почём мне знать. Но оставим имя в стороне.

— То, что ты позаимствовал, — это то, как я выглядел в детстве, верно?

— Неужели? Я был столь впечатлён, что позаимствовал твою нынешнюю, юную форму.

— …

Он словно говорил, что я ничуть не изменился с тех дней. Хотя после встречи с Тооэ я стал совершенно другим человеком. Она полностью изменила мою жизнь.

— Естественно, я не хочу проявлять неуважение к тебе, юноша. Просто я, ещё не обретший форму, случайно выгляжу в твоих глазах именно таким образом — ты, без сомнения, настоящий специалист.

— Не обрёл форму? Что ты имеешь в виду?

— По своей природе, такой, как я — нечто, как я, — не должен появляться столь драматично. На современном языке это бы можно было назвать «фальстартом». И всё же ты видишь меня и говоришь со мной — даже я не был способен на такое, пока не…

— Пока не… что?

— …Что ж, пожалуй, я мог так делать столько, сколько себя помню.

Прирождённый гений.

Так что тот, кто полагается только на талант, — это он.

Я был в беде. Я вёл себя спокойно и отпускал шутки, глядя на него, но не понимал ни того, что говорил этот маленький Осино, ни кем он был на самом деле — он не казался простым призраком, или странностью, или чем-то таким простым.

Скорее, он казался чем-то, что предшествовало странностям… Чем-то, что могло стать чем угодно, принять любую форму — чем-то, что в зависимости от того, как развернутся события, могло превратиться во что угодно, вроде «стволовой клетки».

«Плохие вещи», собиравшиеся в этой воздушной полости, сливались в эту «стволовую клетку», или же эта «стволовая клетка» притягивала «плохие вещи» издалека — так или иначе, это было совершенно подходящее присутствие, чтобы восседать в центре тревожных миазмов, окутывающих этот город.

Подходящее неприсутствие.

И именно поэтому я не мог позволить себе неправильно с ним обойтись.

Он мог стать монстром, не поддающимся контролю.

Монстром, слишком ужасным, чтобы смотреть на него — странностью.

— …И всё же, я не могу просто отступить только лишь потому, что ты мне сказал.

— За тобой следит твоя пугающая сэмпай?

— Я глубоко уважаю свою сэмпай, и я полон решимости встретить её страстный взгляд.

На самом деле, она вообще не смотрела на меня — сейчас её глаза были устремлены только на сестру. Так что вместо неё, этими своими «глазами», я посмотрю на всё остальное.

— Не волнуйся, Осино Мэмэ-доно. Как и ты ничего не можешь мне сделать, так и я буду совершенно бессилен примерно ближайшие семь лет. Лучше оставь меня в покое.

— Я же сказал — это не вариант.

Он назвал странно конкретное, но намеренно расплывчатое число, но я не мог принимать это за чистую монету. С моей точки зрения, это было похоже на нахождение у жерла действующего вулкана, который может извергнуться в любой момент.

И если это так, то тем больше причин, вместо того чтобы стоять и болтать, удирать отсюда на всех парах — и плевать, укусят меня змеи или нет. Но, с другой стороны, бегство тоже не изменило бы ситуацию.

— Что ж, тогда позволь мне предложить подарок. Подарок, достаточный, чтобы удовлетворить твою грозную сэмпай.

— Эй, послушай. Моя сэмпай больше всего на свете ненавидит такие противозаконные методы, как подкуп.

— А мне казалось, она из тех, у кого вся жизнь построена на попрании устоев и правил.

Откуда он это знал?

Он словно видел меня насквозь — проник внутрь моей головы.

Как если бы я слышал свой собственный голос.

— Рискну предположить, что попрание устоев — это её хобби.

— Я бы не заходил так далеко.

— Камбару Тооэ. В девичестве Гаэн Тооэ — если я поведаю тебе правду о смерти этой девушки, что ушла из жизни такой молодой, что ты на это скажешь?

А что я мог сказать.

Это было сенсационное заявление — сопоставимое по масштабу с извержением вулкана.

021

Был ли я спасён или обманут этим маленьким мальчиком, который был для меня одновременно и незнакомцем, и самым близким из людей? В конце концов, я спустился с кишащей змеями горы, не проникая дальше на территорию святилища. Нет, такая формулировка была бы нечестным уклонением от ответственности.

То, с чем я столкнулся, было, если выразиться иначе, горным эхо.

Или броккенским призраком[✱]Броккенский призрак — оптическое явление в виде тени наблюдателя на поверхности тумана или облаков в направлении, противоположном солнцу. Названо в честь пика Броккен в Германии, где данное явление наблюдалось особенно часто., рождённым из дымки миазмов — миражом, где расплывчатая фигура, которую я видел, и невнятный голос, который я слышал, были, без сомнения, моими.

Монстр моего собственного создания, если хотите.

Как Демон Рейни, которого Тооэ создала в свои школьные годы.

Другими словами, я последовал своей первоначальной оценке, что ситуация безнадёжна, то есть последовал своему собственному суждению, и спустился, ничего не сделав и ничего не добившись. Вот и всё.

Правда об аварии, произнесённая мальчиком, назвавшим себя Сисируй Сэйсиро, или Истребителем итранностей — это было не что иное, как моё собственное, крайне ненадёжное предположение, не стоящее даже упоминания.

Продукт полевой работы.

Жалкая дедукция дилетанта-детектива.

Я всё это время пытался не слушать этот внутренний голос, но оказался вынужден встретиться с ним на вершине горы — в духовной воздушной полости. Я потерял бдительность и встретился с ним.

Это было настолько непрофессионально, что мне должно быть стыдно называть себя чьей-либо правой рукой.

Прежде всего, мне не хватало знаний — сверх того, мне не хватало опыта.

Итак, если посмотреть на ситуацию объективно, это было на самом деле крайне правильное решение — лучшим сценарием было никогда туда не возвращаться. В худшем случае, мой организм мог бы быть захвачен «плохими вещами».

Стратегическое отступление было лучшим вариантом.

Если верить словам мальчика, другими словами, собственному подсознательному суждению, то до каких-либо решающих событий оставалось бы ещё почти с десяток лет — с такими вещами, как особняк, окутанный темными тучами, или массовая госпитализация учеников начальной школы, уже начинали появляться трещины, но всё же, каким-то образом, баланс пока что сохранялся.

Когда-нибудь, когда я стану настоящим аскетом или кем-то в этом роде, возможно, настанет время снова встретиться лицом к лицу с этой горой и этим городом — нет, это время обязательно настанет.

Даже если я не стану никем стоящим, оно настанет неизбежно.

Мне оставалось лишь надеяться, что к тому моменту…

До того момента…

— Что ж, тогда за усердную работу, Осино-кун! Выпьем!

Сказав это, Гаэн весело подняла свой бокал с пивом. После спуска с горы я воссоединился с Гаэн, которая закончила свою встречу с племянницей в доме Камбару (а также воскурение благовоний в память о своём шурине), но поскольку до отправления ночного автобуса ещё оставалось время, мы решили провести его в местной идзакае возле автобусного терминала.

Пить наедине с Гаэн.

Я сопровождал её на бесчисленных больших групповых празднованиях, например, на вечеринках после завершения проектов, но это был абсолютно непохожий, нервный опыт — мои ноги физически болели от езды на велосипеде, бега и восхождения на гору, так что это ни в коей мере не было похоже на особенно приятный приём.

Не то чтобы Гаэн намеревалась устроить приём — это был обмен информацией под видом благодарственной вечеринки, с использованием свободного времени.

Кстати, в отличие от ситуации с Кагэнуи вчера, мы не назначали время и место встречи, поэтому некоторые из вас могут удивиться, как нам удалось найти друг друга в незнакомом городе без узнаваемых ориентиров. Надеюсь, это не прозвучит как хвастовство, но, если позволите — появляться рядом с сэмпаем в любое время и в любом месте, даже когда понятия не имеешь, где и когда она будет, — это долг полезного кохая. Кратко, чтобы не усложнять — побродив в разных направлениях, я в конце концов выследил Гаэн, когда она стояла, глядя вверх на здание, — на новенькое, сияющее четырёхэтажное здание вечерней школы, которое выглядело так, будто его только вчера построили.

Почему вечерняя школа?

Она что, планирует расширяться за пределы университета ещё и в школы?

Даже в такое время эта женщина никогда не переставала думать о диверсификации управления ради развития индустрии. Я гордился тем, что выследил её в месте, которое никто другой не смог бы найти, но оставим это.

— Я угощаю. Можешь наслаждаться любыми местными блюдами, сколько влезет.

— Спасибо… Не откажусь. Я с обеда ничего не ел.

— А меня угостили в доме Камбару.

— Ого. Вас хорошо приняли?

— Конечно. Хотя сказали больше никогда не приходить.

— На хороший приём как-то не похоже.

— Если быть точной, они велели мне больше никогда не приближаться к Суруге.

— Даже несмотря на то, что вы её тётя?

— Я представилась только как посланница семьи Гаэн. Я беспокоилась, что, если моя связь с сестрой покажется слишком тесной, меня даже на порог не пустят.

Похоже, там имела место тонкая настройка дистанции… Однако, раз она переступила порог и смогла встретиться с Суругой, значит, координация увенчалась успехом.

— То, что ты уже опередил меня и начал снимать проклятие Суруги, сильно облегчило мне задачу.

«Этот Эндзю-одзи-дон, о котором упоминала Суруга, был тобой, верно?» — спросила Гаэн.

— Точно так. Эндзюгахама Эндзю, к вашим услугам. Как вы догадались?

— Она упомянула гавайскую рубашку.

Что ж, это было слишком очевидно.

Мы с Кайки были той ещё труппой лжецов.

Но я и не пытался скрывать это от Гаэн.

— Хотя я не припоминаю, чтобы на самом деле снимал проклятие.

— Оно уже практически снято. Если уж на то пошло, мне показалось, что лучше больше в это не вмешиваться, так что я оставила «левую руку мумии» в покое.

— А? Это нормально?

— Конечно, иметь больше катализаторов для ритуала всегда лучше, но я не могу конфисковать памятную вещь, которую моя сестра оставила собственной дочери. Я же не монстр.

— Я не это имел в виду — никто не считает вас монстром, Гаэн-сэмпай.

— Вот как?

«Что ж, если ты так говоришь», — сказала Гаэн, после чего одним быстрым движением осушила кружку и заказала не местные блюда, а местное премиум-сакэ.

Я никогда раньше не думал о ней в таком ключе, но, похоже, пить она умела. Или же, даже с её стальными нервами, миссия по визиту к родственникам сестры в одиночку оказалась не такой лёгкой? До такой степени, что она не могла пройти через это без выпивки.

В конце концов, местные миазмы и Суруга оказались совершенно не связаны, так что, возможно, мне следовало рискнуть и всё же пойти с ней в качестве её фальшивого парня… Не то чтобы быть фальшивым парнем было рискованной частью.

Нет.

То восхождение на гору было значимым.

И если бы я не столкнулся с Суругой, она, возможно, продолжала бы отчаянно бегать до самой ночи и так и не вернулась бы в дом Камбару. Это бы лишило смысла весь наш приезд.

В конце концов, всё прошло гладко.

Как по маслу, так сказать.

— Можно считать, что это что-то вроде домашнего задания, которое моя сестра оставила своей дочери. Хотя, в таком случае, это уже какое-то спартанское образование, совершенно не учитывающее мнения окружающих, а то и вовсе насилие над ребёнком, но я, как тётя, не вправе вмешиваться. Твой внешний подход, заключавшийся в честном обучении её бегу, был правильным решением, Осино-кун.

— Лишь бы он оставался внешний. И не только поверхностным.

Внутренняя сторона, лежащая под поверхностью.

Та, с которой ей в конце концов придётся столкнуться.

— …Есть ли вероятность, что, загадав желание «обезьяньей лапе», она потеряла память об аварии, а воспоминание о том, как она провожала родителей, было сфабриковано?

— Вероятность того, что она уже использовала своё первое желание? Возможно.

— Если так, она уже может быть на риити[✱]«Риити» (от англ. reach) — предвыигрышная ситуация в японском маджонге, когда игрок объявляет, что находится в одном шаге от победы и обязуется собрать выигрышную комбинацию, ставя на кон 1000 очков.. Если исходить из правила «трёх желаний».

— С ней всё будет в порядке в любом случае. Она же дочь моей сестры.

— Не слишком ли вы оптимистичны?

— Пессимизм делу всё равно не поможет.

Я бы сказал, что оптимизм тоже не помогает.

К тому же, мне казалось, что она слишком строго придерживается принципа невмешательства.

— Было бы жестоко вываливать на неё всё. Правду, то есть.

— Согласен. Я не смог заставить себя сделать это. Так что я оставил это вам, Гаэн-сэмпай… Как всё прошло?

Кстати говоря, я, по сути, переложил на неё задачу извлечь истинные воспоминания об аварии, не разрушая сфабрикованные воспоминания Суруги, что было довольно неразумным требованием к моей уважаемой сэмпай.

— Да. Это было непросто. Но я из тех сэмпаев, кто поднимается навстречу вызову, когда милый кохай предъявляет неразумные требования.

— Наш университет, по идее, рассчитан на восемь курсов, но Гаэн-сэмпай, на каком вы курсе на самом деле?

— Секрет.

Гаэн самостоятельно налила сакэ в свою чашку. Я не мог сказать, что она за сэмпай и на каком она на самом деле курсе, но она, по крайней мере, была не из тех, кто заставляет кохаев следить, чтобы её бокал никогда не был пуст. Она требовала послушания, но не раболепия.

Поэтому с ней так трудно.

— К счастью, искажение было не слишком сложным. С помощью чего-то вроде лёгкого гипноза я смогла извлечь то, что нужно, не повреждая тонко сконструированные воспоминания. Без особых проблем. Ценой тому, правда, было то, что я стала нежелательной персоной в их доме.

— Понятно.

Значит, без проблем всё-таки не обошлось, но результат она всё равно получила.

Конечно, если бы вы проводили подозрительные ритуалы и техники над наследницей семьи, которая «чудесным образом» выжила, вас бы тоже сочли персоной нон грата, даже если бы вы не были родственницей женщины, сбежавшей с их сыном.

С точки зрения семьи Камбару, визит Гаэн, вероятно, с самого начала выглядел подозрительно, а воскурение благовоний было явным предлогом.

Они не зря стали успешными торговцами.

— Может, вам всё-таки следовало надеть траурную одежду? Чтобы произвести лучшее впечатление.

— Я хотела, чтобы они видели во мне легкомысленную молодую девушку, не знающую этикета, которая пришла по прихоти. Я не хотела настораживать их. По сути, я хотела, чтобы меня недооценили.

То, что она не представилась сестрой, тоже было тактикой, чтобы не дать другой стороне занять жёсткую позицию. Хотя, учитывая, что в итоге она всё равно попала в чёрный список, это вышло далеко за рамки «жёсткой позиции». И тем не менее, тот факт, что она в конечном счёте выполнила свою задачу и вернулась с результатами, — это в её стиле.

В отличие от меня, с моими делегированиями и стратегическими отступлениями.

— Итак, как всё было? Та авария.

— Твоя взяла.

— А?

— Похоже, что моя сестра на самом деле укрыла Суругу своим телом. Хотя это одно из её спутанных воспоминаний, так что я не могу гарантировать, что оно безошибочно. Но посреди горящих обломков каким-то невообразимым способом она смогла эвакуировать свою дочь — сохранить ей жизнь.

«Зависит от интерпретации», — сказала Гаэн, опрокидывая одним движением свою чашку.

Нездоровый способ пить.

Хоть она и сказала, что я победил, это не было соревнованием — вопрос о том, прикрыла ли Тооэ свою дочь. Верно, Гаэн говорила, что Тооэ была из тех, кто использует собственную дочь как щит, чтобы спастись, и тем не менее.

— Меня больше интересует «какой-то способ».

— Поскольку этот момент остаётся расплывчатым и неясным даже в запечатанных воспоминаниях, могу предположить, что это было нечто сверхъестественное… Она, несомненно, использовала запретную технику — что-то по нашей части.

«Возможно, даже не технику — деяние».

Так сказала Гаэн.

— …Запретную технику, вроде тех, которые мы пытаемся использовать сейчас? Что-то табуированное?

На мой вопрос она ответила кивком: «Моя сестра использовала бы даже более смелые запретные техники, не моргнув глазом».

— В конце концов, она была гением. Хотя она была далека от мира специалистов на протяжении долгого времени. Нельзя отрицать, в своей профессиональной деятельности у неё был простой.

— Простой?

— Особенно после рождения ребёнка она, насколько я понимаю, вообще не поддерживала контактов с людьми, связанными со сверхъестественными явлениями. Иначе она бы попала в поле зрения семьи Гаэн.

Если она не могла следить за последними открытиями через учёбу или оттачивать навыки через практику, заржавеют ли даже способности гения…? Можно спорить, что преодоление такой логики и делает человека гением, но неиспользуемые мышцы в конце концов атрофируются. Такова реальность.

Новаторские техники, некогда применяемые Тооэ, которые можно было назвать грубой силой, теперь были обязательными курсами в университете Сакаимияко. Её образ в нашей памяти неизбежно раздувался, но даже с точки зрения таких стажёров, как мы, она, вероятно, не могла сделать ничего слишком экстраординарного.

У неё в распоряжении была доля секунды, и к тому же…

— Несомненно, это было тайное искусство, требующее отдать свою жизнь. Я всегда верила, что мою сестру не могла убить простая авария, но если это было для защиты дочери…

— Вас это устраивает?

— Не совсем. Потому что в конечном счёте причиной всё равно была авария.

«Наверное, я сдам свои права», — проворчала Гаэн. Значит, у неё были водительские права. Даже как-то неожиданно. Что ж, она была из тех, кто не позволит даже налить себе напиток. Думаю, иметь подчинённого, который её возит, тоже было не в её стиле.

Совсем не похоже на Кагэнуи, которая предпочитала ездить на заднем сиденье, закинув ногу на ногу.

— Они же служат ещё и удостоверением личности. Если они у вас есть сейчас, не лучше ли их сохранить? Мы живём в зависимом от автомобилей обществе, так что не иметь водительских прав было бы неудобно.

— Это правда для такого полевика, как ты. И требовать от пожилых людей сдавать на права — тоже довольно неразумное требование в таких регионах, как этот.

— Действительно.

Место аварии в Кюсю было таким же.

Оглядываясь назад, кажется, что проезжать такие расстояния вдвоём на велосипеде было уделом энтузиастов. С учётом сегодняшнего бега и всего остального, если я продолжу в том же духе, стану образцовым спортсменом.

Если завтра ещё и поплаваю, это превратится в триатлон.

— Нельзя делать обобщённые заявления о том, что пожилые водители представляют опасность на дороге — ты, возможно, этого не знаешь, Осино-кун, поскольку ты ещё слишком молод, но было время, когда люди говорили, что женщина за рулём — опасно и безрассудно.

— Впервые слышу. Мне стыдно за своё невежество.

— Я знаю всё. И когда я думаю об этом, как женщина, я не могу так легко отказаться от права, которое мои предшественницы завоевали с таким трудом. Интересно, а что насчёт моей сестры?

— Хм? Разве я не упоминал? Она вела кей-кар.

— Я не о транспортном средстве спрашивала.

— Тогда что вы имеете в виду? Я встретил Тооэ, когда она была старшеклассницей, так что не думаю, что у неё были права.

— Я говорю о настоящем — нет, мне интересно, какова была техника вождения моей сестры. Как ты верно заметил, Осино-кун, я не могу отрицать, что смотрю на смерть сестры с предвзятостью. И если это так, то с точки зрения стандартных правил дорожного движения мне было интересно, кто из пяти автомобилей несёт ответственность за аварию.

М-м.

Это действительно было не то, что стоит обсуждать за выпивкой… Но, кстати, Гаэн интересовалась тем полицейским, с которым говорила Кагэнуи. Как бы это ни скрывали, раз полиция вовлечена, это, должно быть, рассматривалось как уголовное дело. Не считая кей-кара Тооэ, с участием четырёх большегрузов, это должно было быть, по крайней мере, преступной небрежностью, повлёкшей смерть.

— Я не с юридического факультета, так что это всего лишь знания, полученные мной в автошколе, поэтому мне, вероятно, нет необходимости напоминать об этом такому же обладателю прав, как вы, Гаэн-сэмпай, но… В авариях, насколько я понимаю, ответственность практически никогда не лежит на ком-то одном. Это скорее градиент — даже если в вашу припаркованную машину въехали, в зависимости от того, где она припаркована, частичную ответственность могут возложить и на вас.

В ситуациях из категории «машина против пешехода» бывали случаи, когда водитель автомобиля нёс полную ответственность. Но с такими факторами, как проезд на красный свет или выбегание на дорогу, всегда был градиент, и нельзя было обобщать.

Если бы бегущий пешеход (бегущий пешеход? Ну, представьте это как некую абстракцию, вроде «пренебрежём сопротивлением воздуха» в физике) столкнулся с правильно припаркованной машиной и получил травму, пешеход, вероятно, был бы виноват.

Стоит подчеркнуть, что правила могут отличаться за рубежом — в некоторых местах, если вы идёте по велосипедной дорожке и вас сбивает велосипедист, пешехода могут оштрафовать.

— Это общеизвестный принцип, да. Вождение без прав и вождение в нетрезвом виде само собой разумеются… Согласно интервью через гипноз с Суругой, в каком порядке разворачивалась авария Тооэ?

Судя по информации от змееликой девочки, все четыре большегрузных машины врезались в кей-кар в центре перекрёстка практически одновременно. Но, подумав, я даже не знал, были ли на том перекрёстке светофоры.

Поскольку мы были связаны с этим делом, мы продолжали думать о Тооэ как о главной жертве, но с точки зрения правил дорожного движения авария могла быть вызвана ошибкой вождения самой Тооэ.

Для семьи Камбару главной жертвой был бы Камбару Сюн, сидевший на пассажирском сиденье, а для родителей детей из школьного автобуса никакая жертва не была важнее их собственного ребёнка. Между тем, в правилах дорожного движения были случаи, когда ответственность мог нести даже пассажир, который не был за рулём.

Если говорить только о вероятностях, также могли иметь место механические неисправности или даже конструктивный недостаток автомобиля, или превышение веса груза древесины, жидкого топлива или бетона. То же самое касалось пассажировместимости школьного автобуса.

Но сколько бы гипотетических сценариев я бы ни придумал, без возможности осмотреть место происшествия, единственным, на что мы могли опираться, оставались показания Суруги.

— Светофоров, кажется, не было. Это был перекрёсток, но из показаний Суруги неясно, какая дорога имела приоритет. Хотя это, вероятно, можно было бы проверить по карте дорог или чему-то подобному.

— Верно…

Взгляд изнутри автомобиля, попавшего в аварию.

Показания выжившей.

Установить факты, имея лишь точку зрения Суруги, было достаточно трудно, не говоря уже о неорганизованной, мутной, подсознательной информации, извлечённой с помощью гипноза. И чем больше мы анализировали и разбирали её, тем сложнее всё становилось. Манёвры уклонения от аварии или эвакуационные меры для обеспечения безопасности иногда могли в конечном счёте усугубить повреждения.

Не говоря уже о юридической интерпретации, даже на психологическом уровне было трудно возложить ответственность на конкретное транспортное средство. И чем больше было задействовано автомобилей, тем труднее.

— Я не особенно хочу делать из сестры злодейку. Но это, конечно, был не тот случай, когда она просто стояла в центре перекрёстка.

— Если бы она там стояла, на ней лежала бы значительная ответственность.

— Что ж, я соберу детали интервью в отчёт и представлю всё в морге при всех. Мой вывод — оставить Суругу на попечение семьи Камбару — самое безопасное решение.

— Понятно. Если вы видели дом своими глазами и такова ваша оценка, Гаэн-сэмпай, я уверен, что она верна… Но Суруга, похоже, не очень хорошо ладит с другими детьми в своей новой школе.

— Да. Похоже, она сталкивается с лёгкой травлей.

— Лёгкой травлей.

— Не то чтобы я относилась к травле легкомысленно. Просто после того, как выяснилось, что дочь моей сестры жива, остальное уже выглядит не столь важным, понимаешь? Если с ней всё в порядке сейчас, то будет в порядке ещё какое-то время.

«А ещё у неё есть памятная вещь сестры», — сказала Гаэн, скрепляя это своей печатью одобрения. Хотя мысль о мумифицированной левой руке в качестве оберега была довольно тревожной.

Это больше походило на ношение бомбы для самообороны.

— Поэтому я ограничилась косвенным предложением попробовать баскетбол. Основываясь на её телосложении, природных способностях и будущем потенциале роста, я решила, что это самый подходящий для неё вид спорта.

Если она давала советы во время интервью через гипноз, разве это не пересекало границу между советом и внушением…?

Что ж, полагаю, внушение было намеренным.

Попрание устоев было её хобби, в конце концов.

Я не ожидал, что она зайдёт так далеко, но, подумав теперь, баскетбол, возможно, действительно подходит ей больше, чем бег. Когда я давал ей советы, я чувствовал, что спринт подходит ей лучше, чем бег на длинные дистанции. Она подвергала себя марафонским испытаниям, но со стороны казалось, что у неё выдающийся рывок.

Мне не пришло в голову предложить совершенно другой вид спорта… Но на площадке, где взрывные качества требуются даже больше, чем в стометровке, у неё, вероятно, был бы настоящий талант.

Хотя, будь я на месте Суруги, я бы, наверное, выбрал «больше никогда не бегать» — ни на уроках физкультуры, ни в День спорта. В этом смысле она была очень серьёзной девочкой.

Я мог понять, почему Гаэн почувствовала желание вмешаться.

— Это было не импульсивное предложение, которое мне просто захотелось сделать. В конечном счёте, это её решение. Если «плохие вещи», пронизывающие весь город, которые ты наблюдал, не влияют напрямую на Суругу, то эта вмешивающаяся тётя удалится.

— Я думаю, это было хорошее руководство.

И хорошее взаимодействие.

Хотя, признаться, довольно одностороннее.

Возможно, именно поэтому его можно назвать первоклассным.

— Что ж, теперь, полагаю, моя очередь отчитываться.

— Давай, я уже заждалась.

— Надеюсь, смогу оправдать ваши ожидания.

Это была не ложная скромность угодника.

Насколько бы щедр я ни был в своей оценке, нельзя было отрицать, что это была довольно хаотичная неудача, и почти всё пошло не по плану. Даже то, что я столкнулся с Суругой во время её тренировки, было из ряда вон выходящим событием, которое иначе как случайностью и не назовёшь.

После некоторых колебаний я решил рассказать всё просто и честно, в хронологическом порядке — не хватало ещё навлечь на себя её гнев ненужными выходками. Но я был тщателен, включая зловещий особняк под тёмными тучами, и пересказал всё, что видел и слышал, ничего не упуская.

— Девушка с книгой, да. Тот факт, что любящие книги дети всё ещё существуют в наше время, — это праздник.

— Гаэн-сэмпай, а докуда вы дочитали серию «Волшебник из страны Оз»?

— До самого конца, включая роман, на котором основана «Злая»[✱]«Злая» (Wicked) — роман Грегори Магуайра 1995 года в жанре дарк-фентези. В 2003 году по книге поставлен одноимённый мюзикл, а в 2024 году вышел одноимённый фильм..

— Ого. И что в конце случается с Тотошкой?

— Никаких спойлеров.

— Тц.

— Я беру за правило читать всё, что связано с магией или колдовством — художественную литературу, детские книги, шедевры, бульварное чтиво — неважно. Включая классического «Франкенштейна», конечно. Что ж, это, вероятно, не имеет никакого отношения, но давай на всякий случай зафиксируем. Ты узнал её имя?

— Нет, не хотел показаться извращенцем.

— Ок. Сохранено как «девушка с книгой». А дальше?

— После этого я столкнулся с Суругой, и…

Я воссоздал в виде моноспектакля свой разговор с Суругой в роли таинственного тренера по бегу Эндзюгахамы Эндзю. Даже если она уже слышала часть этого от племянницы, это касалось именно племянницы, так что моя точка зрения тоже могла пригодиться.

— Хе-хе-хе.

И действительно, хотя она уже знала и, должно быть, уже обсуждала это, Гаэн рассмеялась с искренним весельем над тем, как я учил Суругу технике бега Кайки.

Возможно, это был просто алкоголь, делающий любой пересказ забавным. «Пьяный разговор — как чесотка», как говорится. Хотя я пил не в пример меньше, чем она.

— Я бы с удовольствием дала послушать эту историю Кайки, но разговоры о детях, возможно, будут для него под запретом на некоторое время.

Гаэн сказала это с внезапно серьёзным выражением лица. Даже с алкоголем в крови, Гаэн оставалась Гаэн. Её забота — и её управление — были безукоризненными.

— К тому же, блумерсы скоро исчезнут.

— Кстати, я слышал, что в городах их уже меняют на шорты… Это происходит по всей стране?

— Вот тебе моё предсказание — те блумерсы, которые ты видел на моей племяннице, будут последними, что ты увидишь в своей жизни.

— Мне вообще всё равно, но это какое-то неприятное предсказание.

— Я знаю всё.

— Даже такое?

— Это важно. И что не менее важно, так это «плохие вещи», окутывающие этот город. Я сама этого не вижу, но где в итоге оказался эпицентр?

— Гора. На противоположной стороне города… Было бы неплохо, если бы вы могли увидеть её из окна тюремной камеры.

— Мне всего лишь запретили приходить, меня не посадят в тюрьму. И я не буду выглядывать наружу через маленькое окошко с решёткой.

— Прошу прощения. В любом случае, история в том, что я отправился на пробежку по горной тропе, кишащей змеями.

— Хорошая работа. Как и обещала, я сделаю тебе массаж ног. В морге.

— Только не в морге, пожалуйста… Вам знакомо имя Сисируй Сэйсиро?

— О-хо-хо, какой дерзкий. Ты проверяешь широту моих позняний?

Позняний?

Её артикуляция начинала сдавать.

Вместо проверки её знаний, возможно, лучше проверить, сколько она выпила.

— Сисируй Сэйсиро… Полагаю, это он. Специалист четырёхсотлетней давности — единственный раб, когда-либо созданный тем легендарным вампиром — железнокровным, теплокровным, хладнокровным вампиром, Киссшот Ацеролаорион Хартандерблейд.

«Его называли Убийцей странностей».

Так сказала Гаэн. Её артикуляция сдавала, но ум — нет.

Как и следовало ожидать, её знания были надёжны.

— Я думал, «Убийца странностей» — это псевдоним самой Хартандерблейд?

— Изначально это был псевдоним Сисируй Сэйсиро. А ещё раньше — название его сверхдлинного меча — клинка, режущего только странности, демонического меча «Кокороватари».

— Ага…

— Ой. Информация о «Кокороватари», возможно, относится к тем знаниям, которые в будущем создадут логические противоречия, если ты узнаешь их сейчас. Считай, что это была слуховая галлюцинация, и забудь.

Сказав что-то непостижимое, Гаэн затем спросила:

— Так почему имя Сисируй Сэйсиро вдруг всплывает здесь? Регион, где он в основном действовал, должен быть немного дальше отсюда, на сколько мне известно.

— Возможно, он осматривал местные достопримечательности. Я просто его встретил — хотя, строго говоря, он выглядел прямо как я в детстве.

— Что, прости?

Она сделала лицо, как будто подозревая, что я слишком много выпил, но, по правде говоря, это могло быть чем-то вроде галлюцинации, вызванной миазмами — не странностью, не призраком, а чем-то несуществующим, что предшествовало им.

— Я уже поделился своим выводом, но, по его словам, можно оставить всё как есть примерно лет на семь. И это правда — у меня не сложилось впечатления, что сходящиеся миазмы накапливаются. Скорее, казалось, что их втягивало, а затем они рассеивались.

Или не рассеивались.

Переваривались? Как это назвать?

— Я описал это как чёрную дыру, но, возможно, гора была больше похожа на гигантский желудок, вывернутый наизнанку.

— Своеобразный способ выразиться. И легко понятный.

— Ха-ха. Пустяки.

— Ты заслужил похвалы. Хотя с точки зрения закона сохранения энергии я бы хотела, чтобы ты определил, что происходит с миазмами после того, как они перевариваются, к тому же это никак не влияет на тот факт, что миазмы всё ещё собираются в этом городе.

Похвалила и тут же раскритиковала.

Она совсем не баловала своего кохая.

Но действительно, в отличие от девочки с книгой, это не ощущалось как очищение — не ощущалось как нормализация.

Мы не могли быть спокойны.

С другой стороны, масштаб был просто слишком велик, и прямо сейчас мы не могли ничего сделать.

— Верно. Неразумно идти против совета Убийцы странностей, так что давай просто зафиксируем факт, что здесь всплыл псевдоним Киссшот Ацеролаорион Хартандерблейд, и оставим это. А также, давай держать это в секрете от Ёдзуру.

— Почему? Ах — потому что её младшую сестру убил тот, кто стоит выше Хартандерблейд?

— Можно сказать и так, но можно сказать, что не совсем. Ёдзуру ещё в старшей школе, так что не исключено, что она не знает об отношениях между Хартандерблейд и Суицидмастер.

— Это обязательный курс в университете Сакаимияко, так что она узнает об этом рано или поздно.

А ведь правда, узнает ли?

Она не выглядела прилежной студенткой, добросовестно посещающей обязательные лекции только потому, что они обязательные. Она была скорее из тех, кто покупает билеты прошлых лет у Кайки.

Из тех, кто просит кого-то другого отметить её присутствие.

Я был таким же, так что мне нечего было сказать.

И всё же, она не могла всю жизнь прожить в неведении… Но, возможно, намеренно торопить события тоже не стоило.

Она могла нас побить.

— Даже оставив в стороне совет Убийцы странностей, учитывая состояние разрушенного святилища Китасирахэби, мой вывод был «слишком опасно, чтобы что-либо делать». Если нет немедленного кризиса, то оставить как есть — или, скорее, поддерживать статус-кво — лучший курс действий с точки зрения сдерживания. Я не углублялся дальше в гору, и после этого смог спуститься, не будучи укушенным змеями. Как вы верно заметили, полученные мною результаты несовершенны, и более тщательное исследование горы могло бы привести к академическим открытиям, однако, в конце концов, я довольствовался лишь наблюдением со стороны, и я приношу извинения, что это не привело ни к каким реальным переговорам.

— Что ты, что ты — это были отличные переговоры.

«Я бы даже сказала, что ты очень отличился этими отличными переговорами», — сказала она.

Её игра слов становилась заметно слабее.

Возможно, пора было перевести её на безалкогольные напитки.

— Кстати, Убийца странностей, тот маленький Осино, говорил что-нибудь ещё? Например, какие-нибудь подсказки для расследования правды об аварии моей сестры — или саму правду?

— ………

Несмотря на свой сонный вид, Гаэн задала очень острый вопрос, и я, сглотнув не алкоголь, а собственную слюну, ответил на её вопрос с максимальным спокойствием, на какое только был способен.

— Нет, ничего такого он не говорил.

— Хм.

022

Я бы не хотел, чтобы мой намеренный маленький акт сокрытия вызвал ненужные сомнения в моей лояльности Гаэн, поэтому, если позволите, объясню как можно скорее (и как можно короче). Причина, по которой я не доложил своей начальнице на этой пьянке «правду», изречённую Сисируи Сэйсиро, была в том, что, во-первых, как я уже говорил, чрезвычайно высока вероятность того, что это было не более чем моим собственным заблуждением, а во-вторых, я с трудом верил, что мой рассказ принесёт пользу проекту, которым руководила Гаэн.

Скорее, это было бы саботажем.

Я боялся, что такое поведение будет сродни государственному перевороту. Если бы то, что первый Убийца Странностей предложил мне в качестве «сделки», было лишь «подсказкой к правде», я бы без колебаний доложил об этом Гаэн.

Но сама правда была другим делом.

Мне нужно было обращаться с ней крайне осторожно.

Дело было не в том, что правда могла оказаться полностью недостоверной, и поэтому о ней не стоило докладывать. Это было скорее противоположностью ситуации, как в детективном романе, когда один детектив с порога отвергает версию другого великого детектива-конкурента.

Другими словами, если бы дедукция Сисируи Сэйсиро была верна — Гаэн потеряла бы оправдание для воскрешения сестры.

Я сам постоянно забывал об этом, но придуманное нами оправдание заключалось в том, что мы воскрешаем Тооэ, чтобы узнать правду о её смерти. И, конечно, ради этого расследования мы с ней сейчас находились в середине этого трёхдневного автобусного тура без ночёвки (с осмотром достопримечательностей). Но если бы правда действительно вышла на свет, это бы всё поменяло.

Даже если вы вдруг найдёте рояль в кустах, это ещё не значит, что он вам нужен.

Потому что мы зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад. Хотя, следует всегда минимизировать потери, и никогда не стоит пытаться поймать падающий нож.

Тут даже нет смысла вспоминать об ошибке невозвратных затрат, о которой мне как-то рассказал один друг с экономического факультета. Учитывая деятельность Кайки — от ограбления могилы и до сбора детских останков — наш «Конкорд» уже давно взлетел и вышел на сверхзвук.

Я не мог просто сказать: «Что ж, на этом и закончим», только потому, что я выяснил, почему умерла Тооэ — хотя, с другой стороны, Гаэн могла бы сказать именно это.

Её положение могло бы вынудить её к этому.

Она была не из тех, чья гордость помешала бы ей извиниться перед Кайки за потраченные впустую усилия — она, безусловно, должным образом компенсировала бы ему его труды.

Но это было бы не тем, чего на самом деле хотела Гаэн.

Будь мы в детективном романе, это была бы пустая трата слов, и тем более это не то, что следует говорить в переломный момент полевой работы, но в некотором смысле правда о смерти в аварии на самом деле не имела значения для Гаэн — до тех пор, пока она могла вернуть свою покойную сестру к жизни.

До тех пор, пока она могла вновь увидеться с Тооэ.

…Признаю, что на это решение повлияли и мои собственные эгоистичные чувства. Причём сильно. Если бы вы выдвинули обвинение: «Тот, кто на самом деле хочет воскресить Тооэ, кто на самом деле хочет снова увидеть Тооэ, — не Гаэн, а ты, не так ли?» — оно было бы совершенно справедливым.

Можно даже сказать, что я подставлял своего уважаемого сэмпая и близких друзей под удар, притворно беспокоясь о том, что члены команды переступают табу, в то время как сам тихо подначивал их со спины, и мне нечего сказать в свою защиту.

«Возможно, это моё хобби — попирание устоев», — подумал я про себя. Но, клянусь, и позвольте мне заявить, что у меня не было намерения предавать Гаэн.

Я не был вероломным вассалом.

Я был вечно почтительным главным сановником.

И в качестве доказательства попрошу внести в протокол, что после нашего застолья именно я нёс на спине предсказуемо отключившуюся Гаэн до самого автобусного терминала. Мне пришлось долго кланяться водителю ночного автобуса, чтобы он позволил посадить её в почти бессознательном состоянии.

Не то, что сделал бы коварный, корыстный бета-самец.

На самом деле, я не чувствовал особой вины за своё спонтанное утаивание — у меня была абсолютная вера в то, что Гаэн видит насквозь мои ничтожные внутренние конфликты и какие бы то ни было скрытые мотивы, которые я мог бы питать.

Я знал, что даже её абсурдно небрежная демонстрация уязвимости — напиться вдрызг перед кохаем — была рассчитанной техникой, чтобы расположить меня к себе. И даже зная это, я всё равно ей доверял.

Поэтому я хотел верить, что она великодушно уловила мои сложные чувства и, тем не менее, использовала меня — что её «Хм» на самом деле означало: «Хм, значит, Осино хранит от меня секрет. Ну и ладно. Я прощаю тебя. Ты хотел как лучше, и я ценю это. Люблю тебя».

Итак.

Я верил, что мои чувства дошли до неё.

Верно, это Тооэ дала мне способность видеть, и я был в огромном, неоплатном долгу перед ней, во всех возможных смыслах этих слов. Но если бы меня спросили, на чьей я стороне — Тооэ или Гаэн, — я бы выбрал Гаэн без колебаний.

Отчасти причиной этому была её постоянная поддержка на протяжении моих студенческих лет — Гаэн множество раз вытаскивала меня из трудных ситуаций. И по сравнению с Тооэ, чья гениальность, по слухам, проявлялась в единичных взрывных эпизодах, Гаэн построила устойчивую, дальновидную организацию, служащую всем, постоянно готовя почву для того, чтобы каждый член мог проявить себя наилучшим образом, никогда не пренебрегая развитием следующего поколения или поиском новых талантов — всё это, конечно, имело значение. Но более всего этого Гаэн мне просто больше нравилась как человек.

Кайки, знавший Тооэ гораздо дольше меня, или Кагэнуи, которая всё ещё была относительно новым человеком на орбите Гаэн, могли думать иначе… Но даже так, откровенно говоря, было трудно смотреть на Гаэн в её нынешнем состоянии, когда она была полностью поглощена обширным комплексом неполноценности по отношению к родной сестре, которая умела оставить неизгладимое впечатление даже после одной мимолётной встречи.

Поэтому на данный момент я просто хотел, чтобы она довела это до конца.

Довести до конца. Свой комплекс.

Комплекс младшей сестры.

Фактически, в тот момент, когда я решил сохранить тот секрет, я решил никогда не вставать у неё на пути — я упрямо цеплялся за хеджирование своих ставок, даже после того, как узнал о выживании Суруги, чтобы сохранить баланс, но отныне я перестану придираться, перестану говорить «я же говорил» и просто полностью посвящу себя поддержке команды.

Дедукцию, полученную от самого себя, я унесу с собой в могилу.

Потому что, когда всё будет сказано и сделано, не может такого быть, чтобы Гаэн пошла на непростительное табу и воскресила Тооэ просто потому, что хотела спросить о правде аварии, которая могла бы скомпрометировать саму Тооэ.

То, что Гаэн Идзуко, младшая сестра, брошенная вместе со всей семьёй, хотела спросить у своей настоящей сестры, было…

023

И вот, снова в морге.

На следующий день, если это выражение вообще применимо в данной ситуации — когда ночь за ночью спишь в автобусах, ощущение того, какое сегодня число и какой день недели, превращается в кашу, но, во всяком случае, по ощущениям, это был следующий день, дневное время — и мы находились в морге университета Сакаимияко.

В комнате, где мы держали обугленную голову Тооэ — без разрешения медицинского факультета, но, когда вас зовут Гаэн Идзуко, существует не так много людей, у которых вам нужно было бы получать разрешение.

Участники проекта собрались в третий раз.

Нет, сегодня к нам присоединялся новый член — Гаэн, наш лидер; я, каким-то образом вписавшийся в роль ближайшего доверенного лица; Кайки Дэйсю, шорт-стоп и соло-оперативник; Кагэнуи Ёдзуру, стажёр.

И первокурсник университета Сакаимияко.

Подмастерье кукольника, Тэори Тадацуру.

С точки зрения нас с Кайки, он был кохаем, посещающим то же учебное заведение, но мы встретились впервые. Мы могли проходить мимо друг друга в кампусе, но никогда не разговаривали. В отличие от меня в моих круглогодичных гавайских рубашках или Кайки в его круглогодичных костюмах (сейчас траурных), это был простой первокурсник, который, к лучшему или к худшему, ничем не выделялся. Таково было моё первое впечатление.

«Простой» могло означать разные вещи, но здесь я имел в виду «не потерявший невинность».

Поскольку он был дальним родственником Кагэнуи, я, поддавшись предубеждениям, представлял кого-то более неряшливого или грубого, но он оказался почти полной противоположностью.

— Меня зовут Тэори. Я делаю кукол. Приятно познакомиться. Гаэн-сэмпай и Ёдзуру-сан ввели меня в курс дела. Я сделаю всё возможное, чтобы быть полезным.

Он вежливо поклонился — очень просто.

Понимал ли он на самом деле всю серьёзность ситуации, был другой вопрос… Я чувствовал себя немного виноватым, как будто мы втягивали ничего не подозревающего младшекурсника в преступление. Дали ли Гаэн и Кагэнуи ему полное объяснение? С оттенком беспокойства я сказал: «Я Осино» — в качестве краткого представления.

— Я Гаэн.

— Я Кайки.

Вежливые, формальные представления продолжались в том же духе — за исключением Кагэнуи, которая дружески помахала рукой своему старому знакомому Тадацуру и сказала:

— Привет, давно не виделись. Я Ёдзуру. Я выросла, правда?

В ответ Тадацуру лишь промолчал и напряжённо поклонился.

Ёдзуру и Тадацуру.

Только по их именам их можно было принять за близнецов, но они не выглядели как весёлые друзья-одногодки… В их динамике что-то недвусмысленно говорило: «главная и побочная ветвь».

Не то чтобы иерархия, но стена.

Хотя если отмечать цвет лица, у Кайки он был куда хуже — его лицо, мрачное и угрюмое, и раньше не отличалось здоровым румянцем, но любому, кто знал его так же долго, как я, было очевидно, что он не сомкнул глаз прошлой ночью.

Между тем, Гаэн, которая напилась до беспамятства, а затем выдержала вторую ночь подряд в ночном автобусе, выглядела совершенно свежей, напоминая мне ещё раз, что она рождена быть лидером. Что касается меня — далеко не только похмелье, всё моё тело, не только ноги, скрипело и разваливалось.

Я — телом, Кайки — духом.

Мы оба получили огромный урон.

— Что ж, теперь, раз мы все познакомились с новым членом команды, давайте сразу перейдём к отчёту. Как всё прошло, Кайки-кун?

— Не могу сказать, что идеально.

Таков был ответ Кайки на бодрый вопрос Гаэн. Было бы очень хорошо, если бы эти слова означали, что его вторая поездка домой не дала абсолютно ничего, и поэтому он был удручён… Но нет, будь оно так, его выражение лица, вероятно, могло бы быть более радостным.

Признаться честно, я никогда не видел радостного лица Кайки Дэйсю за все годы нашего знакомства, но если и хотелось когда-нибудь его увидеть, то сейчас. Хотя, в тот момент, когда он появился в морге, неся на обоих плечах большие сумки-холодильники, я уже всё понял.

Кайки выстроил стеклянные банки, которые он достал из сумок-холодильников, на секционном столе. И хотя моя мораль (даже на этом этапе) не позволяла мне описывать содержимое этих стеклянных банок, это, конечно, были части тел.

Каждая разного состояния и размера.

Некоторые куски были обуглены даже сильнее, чем голова Тооэ, другие выглядели недожаренными. Некоторые были уже в состоянии разложения, некоторые были настолько сильно повреждены, что превратились в желеобразную массу, некоторые высохли, а некоторые уже начали образовывать трупный воск.

— …

Это было тошнотворное зрелище, но пройти через все хлопоты по сбору, только лишь затем, чтобы почувствовать тошноту, было бы не чем иным, как надругательством над мёртвыми — мы собрались с духом ещё позавчера, а остальные, в разной степени, уже давно обновили свой образ мышления. Пускай даже это «обновление» было скорее «регрессом», мы неуклонно продвигали проект, шаг за шагом.

Но что насчёт новичка, Тадацуру? Наверняка он побледнел, сжался, его охватила паника от этого невообразимого зрелища?

…Или, по крайней мере, такова была моя неуместная забота как участника из первоначального состава. Но, напротив, он был тем, кто смотрел на выставленные банки самым спокойным взглядом из всех в комнате.

Невозмутимым. Даже безмятежным.

Указывая на каждую, методично пересчитывая.

— Этого определённо недостаточно — это далеко, далеко не то, что нужно для одной взрослой женщины.

Он вынес эту оценку, не дрогнув перед мрачной аурой Кайки, не сказав и слова признания человеку, который, по сути, побывал в аду.

Прямолинейно.

Просто оценка — ни высокая, ни низкая, а просто оценка.

…Если же отбросить методы, которыми были добыты эти тела, возможно, сейчас было самое время восхититься тем, что он был восходящей звездой семьи, чьим ремеслом было изготовление кукол из трупов. В таком случае, специально нанимать его за этот навык, а затем пугаться его менталитета, было бы за гранью грубости.

Хотя невозмутимое отношение Тадацуру к Кайки тоже, по-своему, было довольно грубым.

— Хорошая работа, Кайки-кун. Я обещаю, что независимо от того, какие трудности произойдут в твоей жизни отныне, я никогда не оставлю тебя и всегда приду на помощь.

Возможно, не в качестве компенсации, но Гаэн предложила Кайки слова утешения, которые прозвучали весьма грандиозно, но были заслуженными. Учитывая время, она могла бы устроить ему персональную вечеринку в знак признания.

— Можете бросить меня, когда вам угодно. Тэори прав — я посетил все скорбящие семьи, которые смог идентифицировать, и уговорил их, но не смог собрать даже половины целевого количества. Как и ожидалось, значительное количество детей полностью сгорели в огне, и их тела так и не были возвращены родителям. Процент успеха, по моим оценкам, составляет около тридцати.

Кайки доложил это ровным тоном, словно намеренно дистанцируясь, чтобы сохранить рассудок. Хотя притворяться спокойным и быть спокойным — это не одно и то же.

Если уж на то пошло, не сделает ли притворство только хуже?

— …Ты как, Кайки?

— Ты слышал меня, Осино. Не всё пошло по плану.

— Я не то… я не то имел в виду.

— Могу развлечь тебя рассказами о том, как меня преследовали и закидывали камнями, но это будет пустой тратой времени. На меня также донесли в полицию, и я чуть не был арестован… Кагэнуи, я почти уверен, что встретил того самого твоего полицейского.

— Правда? Он что-нибудь говорил обо мне?

Кагэнуи была такой же расслабленной, как всегда.

У этой девушки тоже была определённая толерантность к трупам. Так же, как её не смутила обугленная голова Тооэ, она не проявляла никаких признаков страха перед тем, что было даже не столько расчленёнными телами, сколько отдельными частями тел.

По крайней мере, Тадацуру оценивал «материалы» как «материалы»… Кагэнуи просто видела эти «трупы» как «трупы».

— Я был слишком занят, спасаясь бегством, чтобы вести приятные разговоры о жизни. Знаю, звучит как нытьё неудачника, но, если бы не тот полицейский, я мог бы собрать немного больше.

В отличие от Кагэнуи, я знал того полицейского только по рассказу, хотя и был поблизости, но, по-видимому, он был более способным полицейским, чем я себе представлял. Как там его звали, Хаттори или Фума? Нет, зная Кагэнуи, настоящее имя могло быть совершенно другим — возможно, Ига или Кога.

Я уже собирался спросить, встречал ли он девочку со змеиным лицом, но почему-то заколебался. И если честно говорить о причине моих колебаний, то да, я просто не хотел глубже вникать в злоключения Кайки.

Давайте просто продолжим.

— Во всяком случае, кланяясь везде, обманывая скорбящие семьи, иногда бросая им деньги, иногда распластываясь ниц, иногда предлагая сладкие сделки, иногда фабрикуя душераздирающие истории — вот все компоненты для воскрешения, которые я добыл. Больше никаких сюрпризов от меня не будет.

— Хорошая работа. Я люблю тебя.

Гаэн сказала это Кайки ещё раз.

А затем добавила:

— Моя сестра тоже будет тебе благодарна.

— Нет, не будет.

— Тогда давайте с энтузиазмом примемся за нашу новую задачу. Мы собрали столько частей, сколько смогли, чтобы воскресить мою сестру, но нам всё ещё недостаточно. Что нам делать?

Гаэн широко раскинула руки, как бы приглашая к открытому и свободному обсуждению, и обвела взглядом комнату. Ситуация, когда мы собрались в морге вокруг коллекции частей детских тел, которых было меньше запланированного, но всё же значительное количество, была, безусловно, мрачной, но это была не настолько серьёзная неудача, чтобы остановить проект.

Мы продвинулись на полшага, если не на целый шаг, к воскрешению Тооэ. А теперь — время подумать. Как я могу внести вклад в дело Гаэн?

Нам нужно было вести широкое обсуждение.

— Да.

И.

Первой, кто поднял руку, была, как ни удивительно — и я не мог не удивиться — не я, не Кайки и даже не Тадацуру, чей потенциал нам ещё предстояло узнать. Это была никто иная, как Кагэнуи.

Она казалась человеком, наименее подходящим для мозгового штурма… Если уж на то пошло, было бы в её характере заснуть на таком собрании.

У Гаэн, должно быть, сложилось то же впечатление, но она ничуть не показала этого и спросила:

— Что, Ёдзуру?

Как будто ожидая великих вещей. Что ж, в ситуации, когда мы хватались за соломинку, было правдой, что она надеялась на нетрадиционную идею.

— Это не совсем новый план, но— знаешь, я ненадолго съездила в семейный дом.

— Родители волновались?

— Не особо. У нас всегда так.

Интересно, что именно было «всегда так»,

Её условный срок?

Вряд ли всегда было так, что она «воскрешает людей и собирает трупы»… Но вместо того, чтобы комментировать это, она продолжила: «Глядя, как Кайки-кун и все остальные работают, я подумала, что мой собственный вклад был маловат» — вклад?

Что ж, правда в том, что с начала проекта единственным, кто демонстрировал явно видимые результаты, был Кайки. Ему удалось привезти только голову Тооэ от её тела, и в этот раз он не смог собрать достаточного количества частей, так что могло сложиться впечатление, что он постоянно проваливал свои миссии. Но даже больше, чем я, в некотором смысле даже больше, чем Гаэн как лидер проекта, именно он был стратегическим хребтом всей операции.

Повторные выражения благодарности Гаэн в адрес Кайки только что были, безусловно, не просто утешением.

— Не могу же я позволить себя переплюнуть, понимаешь.

— Ну, Кагэнуи-тян. Тебя наняли как практического консультанта по самой процедуре воскрешения, когда придёт время, так что…

Чувство соперничества с Кайки здесь было немного, нет, совсем не в тему. Было бы легче понять, если бы она сказала, что её тронуло то, как Кайки, отбросив этику и гордость, опустился до таких низких поступков ради воскрешения женщины, которую когда-то любил.

Но, видимо, дело было не в этом.

— Не можешь позволить себя переплюнуть?

— Я кое-что принесла из дома. Мои личные вещи.

В ответ на вопрос Гаэн Кагэнуи полезла в свою школьную сумку и достала шкатулку из павлонии, не особенно большую. А внутри были ступни.

В деревянных сандалиях.

Это были чучела ступней маленькой девочки.

024

Само слово «нога», как отдельный иероглиф [足], может обозначать широкий диапазон — в самом широком смысле, всё от паха и ниже; в самом узком смысле, всё от области лодыжки и ахиллова сухожилия и ниже.

То, что Кагэнуи положила на плаху — возможно, не самое подходящее слово— была пара левых и правых ступней, ближе к узкому определению.

Кстати, когда я описал их как ступни «маленькой девочки», я забежал вперёд.

Имея одни лишь ступни, вы не отличите мальчика от девочки, в отличие от головы, например. Однако совру, если скажу, что не догадывался, чьи это ступни.

С помощью своих «глаз».

Пара ступней, которые Кагэнуи могла принести с собой.

Их происхождение было почти предопределено.

— Ага. Это моей младшей сестры. Ёвари.

Кагэнуи сказала это как нечто само собой разумеющееся.

Младшая сестра Кагэнуи — Кагэнуи Ёвари.

— О? Ёвари-сама?

Тадацуру отреагировал на это — и для парня, который мог показаться почти безучастным, это, возможно, была его самая большая реакция за весь день.

Использование вежливой речи по отношению Кагэнуи несмотря на то, что она была младше, вполне ожидаемо в разговоре представителей старшей и младшей ветви одной семьи, но «Ёвари-сама»?

Это казалось чрезмерным.

— Вот это сюрприз. Они уцелели? Останки Ёвари-сама?

— Ага, ну. Только вот это, правда.

— Я думал, она была полностью сожрана, до последнего кусочка. Дэстопией Виртуозо Суицидмастер.

— Кое-что всё-таки осталось, всё-таки она оправдала своё имя[✱]В имени Ёвари (余割) первый иероглиф значит «излишек» или «остаток».. Вообще-то, её не съели — просто убили.

«Хотя она хотела быть съеденной».

Кагэнуи сказала эту многозначительную фразу, или, скорее, совершенно непонятную фразу, после чего достала ступни девочки — ступни своей сестры — из павлониевой шкатулки и положила их рядом со стеклянными банками.

Как бы выстраивая их в линейку.

Ступни её сестры, дополнительный материал.

— Таксидермия была произведена каким-то колдовским методом?

На вполне практичный вопрос Гаэн Кагэнуи ответила: «Ага. Не хотела, чтобы они гнили. Делала сама, как умею, поэтому получилось немного неряшливо».

— Сейчас, правда, мне эта идея кажется довольно безумной. Ну, таксидермия. В конце концов, она же не медведь, чтобы из неё чучело делать.

Медведь? А почему не олень?

Что ж, из медведей тоже делают чучела, полагаю.

В любом случае, нужно иметь определённый уровень безумия, чтобы сделать чучела ступней девочки —или, скорее, быть совсем съехавшим с катушек.

Но вот что насчёт «неряшливости».

Поперечный срез был идеальным — буквально «ничего лишнего».

— Если бы вы обратились ко мне, я мог бы провести таксидермию гораздо лучше, — сказал Тадацуру.

Этот парень тоже был съехавшим с катушек — делать таксидермию своей сестры.

Наравне с попыткой воскресить старшую сестру, или свою благодетельницу, или свою первую любовь.

— Ага, правда. Сейчас это действительно ужасает. И я не могу вечно держать их при себе, но и закопать их у себя под ногами не могу. Раз это ступни, решила совершить такой вот поступок.

— …Я искренне благодарна. Получить часть тела вундеркинда семьи Кагэнуи, Кагэнуи Ёвари, ради моей сестры.

Повернувшись всем телом в сторону ступней, Гаэн говорила, как мне казалось, с искренним благоговением в голосе, после чего повернулась обратно в сторону Кагэнуи и добавила: «Конечно, ты тоже вундеркинд», — что прозвучало чересчур поспешным добавлением.

Довольно бесстыдное дополнение даже для неё… Но, с другой стороны, когда тебе предлагают в дар останки своей младшей сестры, спокойствие не сможет сохранить даже та, кто сама не понаслышке знает, каково быть младшей сестрой.

Но «вундеркинд»?

Не то слово, которое часто слышишь.

— Я проблемный ребёнок. Ёвари тоже была проблемной, правда — специалистом по бессмертным странностям, влюбившимся в бессмертную странность.

Я слышал об этом — во время нашей совместной велосипедной поездки.

Я слышал, что её тоже убили. И я предположил, раз её убила вампирша, бесстрашная, отчаянная, смертоносная, то её тело было сожрано до последнего фрагмента.

— Всё наоборот, Осино-кун. Поскольку эта вампирша славится как гурман, все думают, что «убила» означает «съела», но именно по той причине, что она гурман, она чрезвычайно разборчива в том, кем питается. Ингредиенты, которые не соответствуют её стандартам, даже не попадают ей в рот.

Гурман, а не обжора — сравнив эти два слова, я всё понял, но что-то всё равно не давало покоя.

Не съедена.

Просто убита.

Вампиром.

— Что ж, хоть она и была маленькой, но она родилась жрицей. Я понимаю, почему её не съели — хотя она хотела, чтобы её съели.

— Ты уже говорила это, но… Кагэнуи-тян, что это значит? Что она хотела, чтобы её съели…

— Она так любила бессмертных странностей и даже говорила в шутку, что хочет, чтобы её съела одна из них. В шутку, но абсолютно серьёзно. И всё же, должна сказать, даже для моей собственной сестры, я не думала, что она была настолько хардкорной, чтобы улизнуть посреди семейной поездки, которая на самом деле была тренировочным походом, и отправиться в одиночку в Замок Трупов.

— Уже сама способность добраться до Замка Трупов делает её вундеркиндом… Это вроде любителя кошек, который заходит так далеко, что хочет, чтобы его съел лев?

— Не знаю. Мне этого не понять.

«Был ли её поступок хорошим или плохим».

Так сказала Кагэнуи, пожимая плечами. И если даже старшая сестра не могла этого понять, то, конечно, никто не мог.

Нет.

Сказать, что она совсем не понимала, было бы нечестно.

Желание стать частью большего, чем ты, существа — в некотором роде можно сказать, что это естественный принцип круговорота жизни. Была некоторая логика в том, что, если тебя съест лев, ты станешь львом.

Нет, правда, когда-нибудь может появиться такой человек.

Человек, который добровольно предложит свою шею вампиру.

— К тому времени, когда я нашла Ёвари после того, как она пропала во время тренировочного похода, остались только её ступни. Как можно быть убитой так, что остаются только ступни, когда тебя даже не съели, понятия не имею.

— …

— В конце концов, я «провела переговоры» с Дэстопией Виртуозо Суицидмастер и принесла ступни домой, ничего не сказав родителям. Переговоры в стиле «моттаинай»[✱]«Моттаинай» (もったいない, 勿体無い) — японское понятие, обозначающее философию и стиль жизни, направленные на бережное отношение к окружающей среде и творениям человеческих рук и осуждающее неэкономное отношение к ресурсам. — ничего не выбрасывать, использовать всё до конца.

Значит, у неё уже был личный опыт переговоров с легендарной вампиршей… Неудивительно, что у неё стальные нервы. Она не просто знала, как устроена работа специалиста, но и побывала на поле битвы специалиста.

Оглядываясь назад, я глубоко стыдился всего, что могло показаться поучением с моей стороны.

Если у неё был опыт разговора с тысячелетней вампиршей, конечно, университетская старшекурсница не могла её запугать.

— Это может быть хорошо и для Ёвари-сама. Чтобы кто-то, кто восхищался бессмертными странностями, был воскрешён как часть Гаэн Тооэ… — сказал Тадацуру.

Я всё ещё не понимал, почему он использовал «-сама» для сестры Кагэнуи, но, по крайней мере, часть того, что он говорил, возможно, могла иметь смысл.

Я не мог это одобрить, но я понимал.

Когда Кагэнуи сказала мне, что её сестра мертва, у меня возникло недоброе подозрение, что она участвовала в проекте, чтобы получить экспериментальные знания для воскрешения мёртвых. Но если тело её сестры не было съедено и частично сохранилось, а значит, его можно было вернуть, даже только в качестве составной части, то участие Кагэнуи нельзя было сводить к тому, что её просто уговорила Гаэн.

Она говорила, что нельзя воскресить кого-то только из ступней или пальцев. Но при таком повороте событий у Кагэнуи тоже была причина быть частью этого проекта.

Была основа.

— Я на самом деле не хочу, чтобы Ёвари возвращалась к жизни.

— Ёдзуру-сан.

Тадацуру-кун назвал её имя с «-сан», как бы мягко делая замечание, но она раздражённо отмахнулась от него рукой.

— Мне действительно жаль её. Она была намного талантливее меня, абсолютно серьёзно относилась к своим духовным обязанностям, и всё же только из-за порядка рождения — только потому, что она была «младшей сестрой» — ей не суждено было стать наследницей. Мне было её жалко… Я подала это как странную историю о гении, когда сказала, что она «пошла, чтобы её съели», но на самом деле она потеряла всякую причину жить и осознанно распрощалась с жизнью, — сказала она.

— Вот почему — Ёдзуру-сан.

— Всё нормально. Тот факт, что я всё ещё не могу решить, хороши бессмертные странности или плохи, тоже чистая правда. Но в любом случае, Тадацуру. Если использовать ступни Ёвари, ты сможешь это сделать? Или нет?

Кагэнуи оборвала Тадацуру, который настойчиво пытался сказать что-то ещё, и продвинула разговор вперёд. И, по правде говоря, сейчас было не время копаться в сестринских отношениях.

Хотя, фактически, тема напряжённости между сёстрами как раз и выставлялась напоказ всё больше с каждым днём. Только предполагалось, что речь о сёстрах Гаэн, а не о сёстрах Кагэнуи.

Это была их история.

— …Наверное, если я скажу, что это «мёртвому припарка», прозвучит не очень уместно, не так ли? — пробормотал Тадацуру после долгого молчания, изучая стеклянные банки, выставленные на секционном столе, и недавно добавленные девичьи ступни в деревянных сандалиях.

Мне хотелось быть снисходительным к фигурам речи, но он был прав, это было неуместно.

Оставляя в стороне аккуратные чучела ступней Ёвари, большинство частей в стеклянных банках не давали и шанса усомниться, что это настоящие части мертвецов.

— Буду откровенным. Насколько я могу судить, этого всё ещё недостаточно, чтобы создать куклу-труп одной взрослой женщины.

— Мне нравится откровенность. Конкретно, сколько нам не хватает? Ты вычитаешь голову моей сестры, конечно?

— Да. Я исхожу из предположения о кукле-трупе без головы.

— Это немного неловко обсуждать с мальчиками в комнате, но…

После этого торжественного вступления Гаэн сказала:

— Мы можем сделать грудь немного поменьше, если это поможет, — как бы предлагая компромисс.

Что это вообще за уступка?

Кайки выглядел явно недовольным… Даже для члена семьи, когда тело твоей первой любви обсуждают так открыто, это, по-видимому, ему не нравилось. Хотя, вряд ли он собирался настаивать на большой груди.

Кагэнуи, казалось, едва сдерживала смех… Атмосфера стала действительно тяжёлой во время разговора об Ёвари, так что это легкомыслие послужило тому, чтобы разрядить обстановку.

— Боюсь, это не поможет, — ответил Тадацуру с полной серьёзностью.

И, по правде говоря, вопрос был серьёзным.

— Если отказаться от воссоздания нижней половины тела — как тэкэ-тэкэ[✱]Тэкэ-тэкэ — японская городская легенда о призраке школьницы, которая была привязана хулиганами к железной дороге и разрезана напополам поездом. — тогда это не невозможно.

— Ты не собираешься использовать ступни Ёвари?

Этот ответ был тоже не по существу.

Тэкэ-тэкэ, очевидно, была неприемлема с самого начала. Если бы это было так, нам бы не понадобились девичьи ступни — мы могли бы просто попытаться воскресить Тооэ только с головой и сердцем.

Хм?

Погодите… девичьи ступни?

— Будь то ступни Ёвари-сама или что-то ещё, в изготовлении кукол все части — это просто материалы. Как плюрипотентные клетки, любая часть может стать любой другой частью.

«Драгоценные ступни Ёвари-сама могли стать руками, торсом или даже грудью», — объяснил Тадацуру с каменным лицом. Я предполагал, что он был на факультете синто, как и я, но, может быть, этот парень учится на медицинском?

Идея взять детские части, собранные Кайки, разобрать на составляющие и собрать из них что-то другое, не поддавалась воображению. И всё же, эта самая мысль дала мне идею.

— Девичьи ступни… и части детских тел.

— Тадацуру-кун. У меня тоже есть вопрос, если ты не возражаешь.

— Конечно, Осино-сэмпай.

— С этими «материалами» — с этим «объёмом» — я понимаю, что этого недостаточно, чтобы сконструировать одну взрослую женщину. А что, если бы это была не взрослая женщина?

— ? Ну, очевидно, взрослый мужчина в среднем имеет более крупное телосложение, поэтому требуемый объём материалов увеличился бы…

Тадацуру ответил на вопрос, как будто не понимая, к чему я клоню. Но нет, дело было не в этом. Его простота, заключающаяся в неумении читать между строк, была достойна восхищения, но здесь не было причин, по которым нам могла бы понадобиться кукла-труп взрослого мужчины.

Я не это имел в виду.

Не взрослая женщина, не взрослый мужчина.

— А что насчёт ребёнка? — спросил я.

Идея, которая резко отклонялась от любого чувства баланса — безрассудная, опрометчивая, бросающая осторожность на ветер.

— Что, если бы это была кукла-труп девочки подросткового возраста?

025

— Это можно…

Он, вероятно, не собирался делать паузу для драматического эффекта, но Тадацуру замолчал на полуслове, на мгновение задумался, а затем произнёс: «…сделать».

— По объёму проблем быть не должно. Дайте-ка подумать… Если использовать все материалы, собранные Кайки-сэмпаем, лучшим подходом будет создание куклы-трупа девочки примерно двенадцати лет, не достигшей вторичного полового развития.

Что это за «лучший подход», подумал я, хотя сам же это и предложил. И нацеленность на «использование всего материала» как цель дизайна была тоже не по существу. Но спецификация «не достигшей вторичного полового развития», возможно, была попыткой Тадацуру включить более раннюю уступку Гаэн насчёт груди в свой расчёт возраста.

Должен признаться, на мою идею, несомненно, повлияли последние два дня полевой работы.

Змееликая девочка, девочка с книгой, Суруга — и мальчик Осино, чью форму принял Сисируй Сэйсиро.

В последнее время я на удивление часто взаимодействовал с детьми, и последней каплей стало то, что Кагэнуи представила законсервированные «ступни» своей сестры, что и подстегнуло идею. Если материалов недостаточно, просто взять меньший размер. Образ Тооэ был подавляюще сверхчеловеческим, но у неё, должно быть, тоже было детство.

Время, когда она была маленькой девочкой, и время, когда она была школьницей.

Время, когда она была несовершеннолетней, и время, когда она была подростком.

— Возможно, есть некоторые абсолютно необходимые области, которые невозможно покрыть ни при каких обстоятельствах, но я полагаю, что мои личные запасы смогут восполнить эти пробелы. Это искусственные части, сделанные из останков, прошедших этические требования, так что, пожалуйста, не беспокойтесь. В таком случае, мне нужно будет вернуться домой, чтобы…

— Подожди, Тадацуру-кун. Я ещё не дала «добро». Дай сестрёнке подумать секунду.

Гаэн остановила Тадацуру, когда он попытался продолжить с более мелкими деталями. Конечно, она должна была это сделать. В отличие от меня или Кайки, Гаэн знала Тооэ ребёнком.

И, благодаря своим знаниям, она могла живо представить это — гротескность нового плана по воскрешению её сестры в виде девочки-подростка.

Гротескность, которая только усилилась.

— Кстати говоря, возраст Ёвари на момент смерти был как раз около двенадцати, верно, Тадацуру? Это совпадение начинает казаться судьбой.

— Это не судьба. Не относись к таким вещам, как к знамению.

В редком проявлении эмоций Гаэн отчитала Кагэнуи, прижав руку к собственному лбу. Справедливо —что это за божественный знак, в конце концов? К тому же, у меня было чувство, что это скорее Тадацуру, который называл Ёвари «-сама», просто подогнал параметры под это число, и я уж точно не намеревался предлагать что-то столь грандиозное — это была просто случайная идея, пришедшая в голову на ходу.

Я не ждал, что наше конструирование девочки-подростка пройдёт гладко. Наш надёжный лидер должна была хорошенько обдумать это — так, как в медицине член семьи подписывает согласие на рискованную экстренную операцию.

— Но если размера ребёнка достаточно, то ступни, которые я принесла, были довольно бессмысленны, да?

— Нет, лучше иметь их, чем нет, Ёдзуру-сан.

Как будто беспокоясь, что она может забрать драгоценные ступни Ёвари-сама домой, Тадацуру резко подался вперёд.

— Верно. Именно потому, что ты принесла эти ступни, Ёдзуру, у Осино-куна возникла эта идея. У меня нет слов, чтобы в полной мере отблагодарить тебя за это, — Гаэн тоже высказалась на этот счёт, немедленно исправляя свой выговор.

— Хм. Но, я знаю, что не должна смеяться, это представляет собой иную моральную дилемму, чем просто воскрешение мёртвых. Вернуть мою сестру девочкой-подростком… Правда, Кайки-кун?

— Не спрашивай меня.

Кайки, первая правая рука, который не проявил ни капли сопротивления, когда ему велели откапывать трупы или спросили, может ли он ходить по домам и собирать детские останки у их семей, отказался, даже не выслушав деталей.

— Мне нечего сказать на это. Это идиотская идея, которая ни за что на свете не пришла бы в голову мне, но возражать против неё было бы идиотизмом того же порядка. Поэтому я последую любому вашему решению.

По сути, он назвал меня идиотом.

Что ж, идея, действительно, идиотская. Предложи её кто-то другой, возможно, я бы сам тогда возглавил оппозицию.

— Раз это важное решение, позволь мне задать вопросы, на которые есть очевидные ответы. Тадацуру-кун. Кукла-труп двенадцатилетней девочки на следующий год и через год всё ещё будет куклой-трупом двенадцатилетней девочки, верно?

— Да. Она не будет расти, не будет взрослеть, не будет даже стареть. Потому что это труп.

— А что насчёт сознания и мышления? Она будет моей сестрой в двенадцать лет? Или умственный возраст, который был у неё на момент смерти, сохранится?

— Это зависит от случая, и я не могу сказать наверняка. Я лишь создаю саму куклу. Что будет внутри — это область ответственности Ёдзуру-сан.

Кагэнуи, которой Тадацуру перебросил мяч, на мгновение задумалась — как профессионал или как бывший вундеркинд — а затем ответила:

— Я знаю, что говорю прописные истины, но, вообще говоря, странности определяются своей внешностью. Даже если её сознание останется таким, каким было на момент смерти, велика вероятность, что её когнитивные способности регрессируют до уровня ребёнка.

Когнитивные способности ребёнка.

Были ли они более примитивными, чем у взрослого, или более полными — вопрос дискуссионный.

— А что насчёт воспоминаний? — спросил я.

Вся предпосылка воскрешения заключалась в том, чтобы спросить её, что случилось в момент смерти, так что этот момент был критическим. Нельзя было исключать, что она полностью всё забудет, как забыла Суруга из-за шока, но это в любом случае было требование, которым нельзя было пренебречь.

— Её воспоминания должны остаться нетронутыми с момента смерти, но, если мозг получил катастрофические повреждения, всё возможно.

Учитывая, что голова уже обгорела, «нетронутыми» они вряд ли останутся (разве не описывали её как запечённую в скорлупе?), и даже если бы мы захотели извлечь бессознательные воспоминания, если они были физически уничтожены, даже интервью через гипноз не помогло бы. Но здесь мы заранее ничего сказать не можем.

Наличие секционного стола не означало, что мы могли предварительно вскрыть обугленную голову Тооэ. Если вскрытие навредит ещё сильнее, это разрушит весь смысл.

— Что меня беспокоит больше всего, так это психологическое воздействие на взрослого человека, воскрешённого в теле маленькой девочки.

— Воздействие?

— Если бы ты проснулся однажды утром и превратился в маленькую девочку, это был бы шок, да? Потеря согласованности разума и тела могла бы привести к смерти от шока.

Может ли кто-то действительно умереть от этого? Это был моя первая мысль. Но, если представить, что это своего рода реакция отторжения, то шансы ненулевые.

Даже переливание крови могло быть смертельным, если тип не совпадал. В идеале нужно, чтобы разум и тело были одного возраста, конечно… но мы ломали голову над этим именно потому, что такого варианта у нас не было.

Троп обмена телами после столкновения за углом не обязательно разыгрывается как комедия.

— Мы и так собираемся провести трансплантацию, которая полностью игнорирует совместимость, так что уже слишком поздно для таких размышлений — но если речь идёт о Тооэ-сэнсэй, она могла бы проснуться хоть в теле таракана и всё равно сохранить рассудок.

Кайки заговорил, видимо, не в силах больше молчать — ободрение, которое, на самом деле, могло сделать меня ещё более тревожным. Что ж, идиотская идея или нет, для Кайки не имело значения, какую форму примет Тооэ, какие у неё будут мысли и будет ли она вообще что-либо помнить — лишь бы она вернулась к жизни.

Лишь бы вернулась.

Лишь бы была жива.

Будь то из-за психологической травмы, полученной при посещении скорбящих семей, тот факт, что он перестал это скрывать, был хорошим знаком. Возможно, в глубине души он был бы согласен и на одну голову с сердцем.

— О чём нам нужно думать сейчас, так это о том, как повысить этот процент совместимости — как слить тело и дух, или, скорее, душу. Что ж, у меня есть кое-что на уме.

Есть, значит.

Судя по её тону, в котором не чувствовалась небрежность, это не случайная зацепка. Но в любом случае, воскрешение Тооэ в виде двенадцатилетней девочки, хотя и было сопряжено с рядом проблем, не было полностью невозможным.

Даже я, как человек, который сам всё и предложил, в настоящий момент испытывал что-то вроде: «Боже, вы серьёзно? Мне нужна передышка»… Но, так или иначе, оставалось только решение Гаэн.

Одобрить или отклонить.

Взвесить достоинства и недостатки — это было решение младшей сестры.

— Я знала это с самого начала, но… воскресить одного человека — не простое дело. Тут и внутренний конфликт, и разлад — к тому же, раз всё началось с аварии, это тоже создаёт помеху. Я понятия не имела, что всё уйдёт настолько далеко от сценария. Неудивительно, что это табу. Сколько бы ты ни знал заранее, есть вещи, которые можно узнать, только на практике.

И затем.

Гаэн выложила всё начистоту — однако, как лидер проекта, она не показала команде ни малейшего замешательства, которое, должно быть, вызвал этот новый вызов, и приняла твёрдое решение.

— Даю «добро». Вы все — отдайте всё, что у вас есть, чтобы воскресить мою сестру в теле девочки.

026

Воистину, предела не было.

Сколько душ нам пришлось бы продать дьяволу, чтобы вернуть всего одного человека? Хотя, на практике, продающий несколько душ, вероятно, и был самим дьяволом.

— Тогда, если позволите, я сразу приступлю к работе. Я свяжусь с вами, когда кукла будет готова, так что, прошу вашего терпения.

Тадацуру довольно по-деловому высказался, аккуратно упаковал стеклянные банки и одну павловниевую шкатулку в большие сумки-холодильники, которые принёс Кайки, вместе с обугленной головой Тооэ в мешке, и покинул морг медицинского факультета. Роботизированно, или, возможно, просто по-деловому. Не подверженный влиянию нашего настроения и не влияя на наше в ответ, он просто объявил о начале работы по созданию куклы-трупа и ушёл.

— Ты уж постарайся. Люблю тебя. Береги её.

Гаэн проводила его с солнечной улыбкой, убедилась, что дверь закрыта, а затем сказала: «Итак, Ёдзуру», повернувшись к ней.

— Та зацепка, которую ты упомянула — что это? Зацепка по повышению совместимости между телом и духом.

— Не торопи меня, пожалуйста. Дай мне собраться с мыслями — это действительно трудно выразить словами.

— Не сомневаюсь. Я и не ждала, что это будет легко.

— Ах, нет… Я имею в виду только формулировку. Объяснить это трудно, но сам метод чрезвычайно прост.

Кагэнуи говорила уклончиво — необычно для кого-то, кто предпочитал прямоту как в выражении, так и в действии. Видимо, это действительно было трудно сформулировать.

— Ах, и не волнуйся о Тадацуру. Он из тех, кто не любит, когда к нему относятся как к пешке, и у него нет ни капли обаяния, но как создатель кукол он достаточно хорош, чтобы посрамить даже профессионалов. У этого парня чудовищное художественное любопытство — ещё в старшей школе он сделал реалистичную фигуру Ёвари и преподнёс ей в качестве подарка.

— Тревожная история.

— Тогда он ещё не использовал трупы для производства кукол.

— Даже так.

— Он был на одной волне с Ёвари, думая, что бессмертные странности прекрасны. Он называл их не «бессмертными», а «бессмертно прекрасными». Я могу поручиться и за его навыки бальзамирования. Он сможет сделать двенадцатилетнюю Тооэ настоящей красоткой.

Они не то чтобы непринуждённо болтали, но, казалось, Кагэнуи и её дальний родственник Тадацуру не питали друг к другу враждебности — она отзывалась о нём хорошо, даже несмотря на то, что, по-видимому, всё это время пыталась понять, как объяснить свою идею.

— Эх, всё не то.

Она сдалась в поисках изящного способа выразиться.

Быстро сдалась.

Я не знал, над чем она мучилась, но мы готовы были подождать и подольше.

— Систематизацию оставляю на вас. Я просто изложу кусками.

— Хорошо, оставь это нам. Осино-куну.

— Мне?

— Люблю тебя.

— Ладно, сделаю.

— С тех пор как мы впервые обсуждали план воскрешения Тооэ, я прокручивала в голове несколько сценариев того, как могут развиваться события, но, думаю, мы должны пойти по пути, которого не было ни в одном из первоначальных планов — метод цукумогами.

Метод цукумогами?

Действительно, впервые слышу. Кагэнуи, казалось, жила импульсами и инстинктом неповиновения, но, похоже, предварительным планированием тоже занималась. И, поскольку она говорила как наследница семьи, специализирующейся на бессмертных странностях, стоило выслушать внимательно.

Оставляя в стороне всю систематизацию, которую на меня повесили, вероятнее всего, с этого момент такой полевой работник вроде меня уже мало чем может помочь… Но, с другой стороны, не исключено, что я мог бы дать неожиданный совет, как это сделал ранее.

Нет.

Это была моя работа.

— Цукумогами — это… та штука, да? Когда инструмент, который бережно использовали сто лет, обретает волю и превращается в ёкая?

Хотя Кайки тоже был скорее практиком, нежели теоретиком, казалось, он чувствовал то же самое, продолжая участвовать в совещании. Лично я хотел сказать ему, чтобы он уже шёл отдыхать, но выставить его из брифинга в этот момент тоже было бы жестоко.

— Ага, Кайки-кун. Ты шаришь в этом.

— Мне не нужна твоя снисходительность, старшеклассница.

— А это и не снисходительность вовсе. Я сделала тебе комплимент.

…Если между этими двоими возникнет какое-то соперничество, я постараюсь держаться подальше.

Но да, цукумогами, безусловно, был широко известным техническим термином — конечно, само выражение «широко известный технический термин» было само по себе противоречивым, но концепция цукумогами глубоко укоренилась в японской культуре моттаинай.

Однако, что собой представляет «метод» цукумогами, мне было неясно.

У него было странно неформальное звучание.

— Чем более известна концепция, тем лучше. Это означает, что вокруг неё существует более сильная общая коллективная фантазия. Можно сказать, это придаёт ей больше убедительности — как, например, Суицидмастер, та, что убила мою сестру, известна как бесстрашная, отчаянная, смертоносная вампирша, что прожила тысячу лет и умерла десять тысяч раз, верно?

— Да, так говорят истории.

Гаэн великодушно кивнула.

Она не заставляла Кагэнуи переходить сразу к выводу.

— На самом деле может быть даже больше.

— «Прожила тысячу лет, умерла десять тысяч раз». Что придаёт этому описанию абсолютную убедительную силу, так это слово «вампир». Вампир. Какой бы глубокой ни была тайна, её можно заткнуть одним этим словом.

— …Понимаю. И в этом случае таким словом будет «цукумогами»? Для воскрешения мёртвых?

— Я имею в виду, это могло бы быть что угодно. «Зомби», «цзянши» — даже «Франкенштейн», который всплывал на днях. Просто, понимаешь, у них образ не очень.

Дело было не в том, что образ был плох…

Скорее, у них было слишком много чудовищной ауры.

И, возможно, не хватало интеллектуальных ассоциаций. В реальности Франкенштейн (то есть монстр Франкенштейна) был очень умён, и это было бы верным прочтением оригинального романа, но, к сожалению, образ, распространившийся через массовую культуру, был другим.

Образ брутального зомби.

Коллективная фантазия.

— Так вот почему цукумогами?

— Он ведь довольно хорош, не правда ли? Их образ.

Действительно.

Поскольку цукумогами произошли от инструментов, которые долго бережно хранили, они несут образ дружелюбной к людям трансформации в ёкая.

Можно даже сказать, что в их образе есть что-то милое.

— Рассматривать труп как объект и оживлять его как цукумогами — удивительная идея, но, хм, это похоже на умный обходной путь. Я бы, конечно, не хотела, чтобы моя сестра превратилась в «ходячего мертвеца», так сказать.

«Особенно если она будет двенадцатилетней девочкой», — размышляла Гаэн, а затем продолжила: «Однако, Ёдзуру».

— Я нахожу этот подход чрезвычайно убедительным, но в данном случае рассматриваемый труп не «использовался» сто лет.

— Верно.

— Это касается как головы моей сестры, так и частей детских тел, которые Кайки так усердно собирал. Даже если мы великодушно предположим, что, раз их возили на школьном автобусе, значит их лелеяли и берегли как драгоценность, в лучшем случае им в среднем лет десять.

Рассматривать труп как объект и превращать его в цукумогами.

Гибкость мышления Кагэнуи меня искренне удивила, но замечание Гаэн было справедливым — по этой логике можно было бы воскресить только того, кто дожил до ста лет.

Трудно поверить, что это была идея Кагэнуи — девушки, которая рвёт старушек на части.

— Столетний человек уже сам практически странность, даже не становясь цукумогами.

Кайки сделал замечание с ещё меньшим уважением к пожилым, чем Кагэнуи. В его защиту, как друг, возможно, он имел в виду, что пожилых следует ценить как цукумогами.

Будь то инструменты или люди.

Прожить сто лет было просто так сложно. Было время, когда говорили: «До семи лет ребёнок принадлежит богам». По этой холодной метрике, дети из школьного автобуса были далеки от цукумогами — в среднем десять лет составляли десятую часть цели.

И, само собой разумеется, будучи двенадцатилетней на момент смерти, ступни Ёвари не могли сильно изменить это среднее значение.

— Если усреднять, то да.

«Но я ненавижу математику», — сказала Кагэнуи.

Верно. Она точно относится к тем людям, которые говорят, что ненавидят что-то, а не что они в этом плохи.

— Так что просто не усредняй.

— Хм?

— Просто сложи возраст всех и отталкивайся от общей суммы. Добавь возраст Тооэ и Ёвари — и легко перевалишь за сотню.

Цукумогами из трупов, «использовавшихся» в общей сложности сто лет.

Против своей воли.

Против своей воли и, несмотря на неуместность этого при данных обстоятельствах, от этой идеи меня пробрала дрожь. Кайки назвал моё озарение «идиотской идеей, которая никогда не пришла бы ему в голову», но по-настоящему идиотская идея, которая никогда не пришла бы в голову никому, была примерно такой.

Вы бы никогда не додумались до такого, внимательно слушая лекции.

Это было изумление, которое вы испытываете, увидев неоткрытую новую стратегию в сёги — нет, это было больше похоже на стратегию, которая делает легальным правило двух пешек.

И вдобавок было чувство, что этот план оправдывает страдания Кайки. Дело было не только в том, что собранные трупы не пропадут даром; это был план, который был возможен только потому, что Кайки везде кланялся и собрал несколько трупов. Если бы в результате первоначального вскрытия могилы оказалось, что тело Тооэ в идеальном состоянии, такая трансформация цукумогами была бы невозможна.

— Не прибавляй годы жизни моей сестры. Её не особенно лелеяли в детстве.

— Тогда вычтем её. Ёвари баловали и нянчились с ней, в отличие от меня, так что прибавить её годы жизни, должно быть, нормально.

— Нечеловеческие тренировки, которым тебя подвергали. Ёвари через это не проходила? — спросил я, просто чтобы убедиться.

— Как бы она ни была талантлива и одарена, она была второй дочерью.

Ответ сказал мне всё — старая семейная родословная.

В таком случае нельзя было просто назвать баловство хорошей вещью. Было ли «нянчились» равнозначно «лелеяли» или «испортили» — это был тонкий нюанс. И если это обращение как «с младшей сестрой» в итоге и поспособствовало тому, что она погибла от рук легендарной вампирши, но не была признана достойной даже для того, чтобы её съели, то весьма спорно, следует ли прибавлять её возраст к общей сумме. Но даже если годы жизни Ёвари можно добавить…

— За вычетом Тооэ, мы в итоге получаем примерно сто…?

— Конечно, нам нужно будет позже всё тщательным образом проверить, но да, мы едва укладываемся, — сказала Гаэн в ответ на мои приблизительные расчёты. — Поскольку мы используем только ступни, доля того, что «лелеяли», должна составлять десятую часть от общего. Если, конечно, отбросить все нюансы и разделить без остатка.

— Да, давайте так и разделим. Это же Ёвари[✱]Как и в прошлый раз, здесь обыгрывается имя Ёвари, состоящее из иероглифов 余 («остаток») и 割 («делить»), а также слово 割り切る (warikiru, «делить без остатка»)..

Кстати говоря, вся стратегия «Франкенштейна» по сбору нескольких трупов, потому что мы не могли найти один нетронутый, изначально была отчаянным временным решением. Но то, что она стала основой метода цукумогами, было, мягко говоря, иронично. Если бы мы тогда благоразумно остановились, мы никогда бы не пришли к этому финальному плану.

Было ли его достижение хорошей вещью, зависело бы от того, что будет дальше. И будет ли то, что впереди, результатом или катастрофой — даже это не было определено.

Цукумогами из трупов.

Закончится ли идея успехом или провалом?

Не «добром или злом», а «успехом или провалом».

Если отступить назад и посмотреть на ситуацию со стороны, то её гротескность была очевидна — но отступать больше было нельзя. Ни шагу.

Единственный путь был вперёд.

— Позволь мне сказать хотя бы это, Ёдзуру. Похоже, моё чутьё меня не подвело, и завербовать тебя было хорошим решением.

— Не надо сгущать краски. Кроме того, я ещё не рассказала тебе самую важную часть своего плана.

Верно.

Метод цукумогами был только основой. И хотя могло показаться, что мы достигли финишной черты, теперь, когда появился жизнеспособный путь к воскрешению Тооэ, тот факт, что мы сбросили целевую отметку до двенадцатилетней девочки, означал, что препятствия изменились.

Как сохранить эго — вот в чём был вопрос.

Поставив себя на её место… Если бы я проснулся однажды утром двенадцатилетней девочкой-подростком, смог бы я сохранить своё самоощущение? Что ж, в моём случае это был бы мальчик, а не девочка. Но даже так.

То, что думал бы я, студент колледжа, и то, что думала бы Тооэ, замужняя мать, вероятно, сильно отличалось. Но как мысленный эксперимент — возвращение к детскому телу было тем, что постоянно случалось в манге, конечно, но в реальности практические неудобства были бы огромны.

Нельзя было бы получить водительские права… С другой стороны, общественный транспорт был бы вдвое дешевле?

Нет, нет, нет, дело было не в этом.

Речь не о том, чтобы получить второй шанс в жизни. Не о том, чтобы «надо было поступить по-другому» или «хотелось бы сделать так». Нельзя было переиграть своё детство.

Потому что ты бы жил в другую эпоху — нет, даже так, ты ничего не переживёшь заново.

Ты останешься ребёнком после своей смерти.

Кукла-труп — навсегда двенадцатилетняя девочка.

Кайки заявил, что Тооэ могла бы проснуться хоть тараканом и всё бы было нормально, и я в целом был согласен с этим взглядом. Но именно потому, что у Тооэ было такое сильное эго, существовал риск, что её душа разрушится в тот момент, когда она перестанет быть собой.

Как ни странно, такой легкомысленный человек, как я, возможно, адаптировался бы без особых проблем, будь то тело маленькой девочки или таракана… Во всяком случае, через перипетии и творческое решение проблем физические приготовления были завершены.

Оставалась только подготовить сердце.

Подготовить душу.

Как предотвратить распад души?

— Нужно её укрепить, чтобы она не распалась.

Кагэнуи изложила очень прямую мысль.

Трудную для формулировки, но прямую.

Тонкости, которые нам всем предстояло выполнить.

— Мы возьмём четыре наши души и поделимся их частями с душой Тооэ.

Живые души.

Сшитые вместе.

027

— А одной меня не хватит?

— Не то чтобы это невозможно, но шанс успешного исхода будет ниже.

—Тебе нет причин заходить так далеко, Ёдзуру. В отличие от Кайки или Осино, ты никогда даже не встречала мою сестру.

— Не отмахивайся от меня. Часть тела Ёвари теперь будет частью куклы-трупа. Этот проект для меня больше не чужое дело.

Пока Гаэн и Кагэнуи обменивались репликами, я зажал рот рукой и молча думал — поделиться частями наших душ.

Это решение означало, что мы становимся донорами.

Как вставляют металлическую пластину, чтобы укрепить перелом, — как вставляют стент, чтобы защитить аневризму, которая может лопнуть в любой момент.

Укрепление души душами.

…Нет, честно говоря, если это возможно, то тут не о чем спорить. Абсолютно не о чём. Никаких колебаний.

Я должен прыгать от радости, ведь это именно то, чего я хотел.

Мы уже взяли тела множества незнакомых детей и превратили их в сырьё для Тооэ, очевидно, без их собственного разрешения, и фактически обманули их опекунов — сказать «но я не хочу делать это с собой» было абсолютно невозможно.

Я скорее умру, чем проявлю подобную слабость.

Что касается подвергания опасности — не для тела, а для души — у Гаэн могли быть серьёзные сомнения… Но желание Кайки даже не нужно было подтверждать.

Предоставленный сам себе, он, вероятно, готов был отдать свою душу целиком.

Нет, он уже её отдал — если бы наши души были нужны дьяволу, то терзания были возможны, но предложить её Тооэ? Мы зашли слишком далеко, чтобы сейчас поднимать шум.

Точка невозврата осталась далеко позади.

Единственной, у кого, казалось, не было веских причин заходить так далеко, была Кагэнуи. И здесь срабатывал ментальный барьер — нам казалось, что мы не должны заставлять старшеклассницу, которая ещё даже не поступила в университет, проходить через такое. Но инициативой в данный момент владела именно эта старшеклассница.

Кагэнуи, которую привлекли для успеха проекта, имела право отменить всё, если почувствует, что её делают лишней. Даже после того, как ставки сделаны, она всё ещё могла сдаться — и даже если Гаэн могла проделать ту же процедуру, она бы принципиально не стала отнимать у своей подчинённый минуту славы.

Процедура…

— …Поделиться частями наших душ — расскажи конкретней, как это работает, Кагэнуи-тян? Это же не то же самое, что и пересадка органа, верно?

Даже пересадка органов была непростым делом, а когда дело доходило до души, я даже не мог представить — я не знал даже, каким рискам подвергнется донор.

У тебя есть две почки, поэтому ты можешь отдать одну, и это не окажет существенного влияния на твою повседневную жизнь. Печень можно уменьшить до трети, и всё равно она будет функционировать благодаря сильной регенерации… Попадёт ли душа в этот диапазон моих поверхностных знаний, или это будет что-то совершенно иное?

— Это зависит от того, как каждый из вас определяет «душу», Осино-кун, — ответила Кагэнуи на мой вопрос. — То, что ты считаешь «собой» — что ты называешь своим «эго». Другими словами, что является хребтом, поддерживающим то, что делает Осино-куна Осино-куном?

— …

Что делает меня мной?

Я понимал это ещё меньше, чем то, что делает Гаэн. Дрейфующий туда-сюда, нерешительный, болтающий о балансе, не имея при этом собственной воли. Если уж формулировать, отсутствие этого хребта и было моей определяющей чертой.

Было ли «желание сохранять баланс» моей душой тогда?

Или «помощь людям» — неспособность сказать «нет», когда просят?

Было ли то, что я весёлый, угодливый кузнечик-шлифовщик риса, тем, что делало меня мной?

— В моём случае, была бы моя душа чем-то вроде «когда-нибудь стать лидером индустрии специалистов и построить всеобъемлющую сеть, соединяющую каждую чрезмерно специализированную область, взращивая всю индустрию»?

— Это скорее стремление, чем душа. Идеалы и цели существуют вне эго. Это не неправильно, но я думаю, что с чем-то более укоренённым в повседневной жизни было бы легче работать. Например, как клятва никогда больше не есть мяса до конца жизни.

«Или, наоборот, никогда не есть овощей».

Кагэнуи привела примеры, которые, действительно, было легко понять.

— Люди говорят что-то вроде: «Если вы не видели этот фильм, вы упустили половину жизни» — верно? Для человека, который это говорит, этот фильм буквально — половина его души.

…Понимаю.

Значит, это должна быть не расплывчатая идеология, допускающая множественные толкования, такая как желание сохранять баланс или желание построить индустрию — это должно быть что-то более конкретное.

В моём случае, была бы моя душа заключена в чём-то вроде моей круглогодичной гавайской рубашки?

Если бы кто-то, кто любил читать так же сильно, как девочка с книгой, поклялся больше никогда в жизни не читать книг, любой согласился бы, что это действительно отрезает часть его души. То же самое с отказом от мяса. В конечном счёте, это было похоже на обет.

Обет — и проклятие.

Своего рода чары.

Цена воскрешения одного человека.

Можно так сказать.

— Если кто-то искренне верит всем своим сердцем, что «увидит Неаполь и умрёт», то клятва никогда не ездить в Неаполь тоже сработает.

— …Допустим, мы дадим такую клятву и успешно воскресим Тооэ-сэнсэй, — начал тихо спрашивать Кайки.

Его готовность быть донором была давно решена, и он уже был на этапе уточнения деталей, чтобы избежать каких-либо ошибок.

— Что случится, если потом случайно попасть в Неаполь?

— Поскольку вы, по сути, накладываете проклятие на себя, как бы вы ни старались, вы физически не сможете добраться туда самостоятельно.

— Хорошо. А что, если это будет не по собственной воле, а по чьей-то чужой? Будучи похищенным или украденным, или что там — всегда есть возможность быть втянутым в это известное место силой. Кем-то, кто игнорирует мою твёрдую решимость и обманом хочет заставить меня увидеть Кастель-дель-Ово.

Какой человек мог бы так поступить?

Но сценарий не из разряда невозможных.

Если в этом мире были люди, которые могли обманывать родителей, чтобы получить детские трупы, то нельзя было наверняка сказать, какие мошенники существуют, а какие — нет.

Экстраполируя из примера Гаэн, даже если бы она искренне поклялась абсолютно никогда не взращивать эту индустрию, она могла бы в конечном счёте сделать это непреднамеренно. Независимо от её намерений, существовала реальная возможность быть возведённой в должность администратора всех специалистов.

Честно говоря, это было недалеко от текущей ситуации.

Поскольку Тооэ сбежала, на Гаэн легло всё, что представляла семья Гаэн, и, как следствие, всё, что представляла эта индустрия. Даже если бы вы поклялись больше никогда в жизни не есть овощи, что бы вы сделали, если бы кто-то мелко нарезал их и подмешал в ваш гамбургер?

— Что ж, это будет значить смерть.

— И всё?

— Тем, кто умрёт, будет воскрешённая Тооэ. По сути, это было бы принудительным изъятием пересаженной души — так что проклятие обрушится именно на Тооэ.

Лицо Кайки помрачнело, словно он собирался цыкнуть языком. Он мог быть готов к собственной смерти, но слышать о смерти Тооэ было последним, чего он хотел — особенно о второй смерти.

Воскресить её без согласия, да ещё и в теле двенадцатилетней девочки, а затем по собственной неосторожности заставить её умереть снова — это было бы непростительно вдвойне.

Абсолютно недопустимо.

Поэтому выбранную для передачи часть души нельзя было выбирать легкомысленно — это было очевидно, но, если вы дадите клятву, которую не сможете сдержать, наложите на себя проклятие, которое невозможно выполнить, и в итоге попадётесь в собственную ловушку, винить будет некого, кроме себя.

Три дня назад Кайки мог бы вырезать свою душу в форме «ухода из Сёрэйкая». Клятва никогда больше в жизни не играть в сёги казалась мощным проклятием. Конечно, он мог бы предложить свою душу и сейчас на этих условиях, но, честно говоря, ощущение было, что эффект ослабеет.

Сам Кайки не принял бы этого.

Если он собирался что-то предложить, это должна быть часть души, более значимая, чем Сёрэйкай.

— Что ж, это не то, что следует решать в спешке. В конце концов, кукла Тадацуру не будет готова сегодня или завтра. Прошлое, настоящее, будущее, идеалы — подумайте, из чего вы сделаны, и из всего этого, что вы готовы вырезать. Чего вы готовы лишиться. Пожалуйста, будьте внимательны, обдумывая это.

Отбросить что-то драгоценное ради чего-то драгоценного.

Верно, принять поспешное, необратимое решение, основываясь на сиюминутном настроении, а затем страдать от этого всю оставшуюся жизнь, было бы ужасно само по себе. Но если это подорвёт весь командный проект и превратит всё в ничто, сожаление будет невыносимым.

Полужертвы и безрассудная бравада не подойдут.

Это должно быть реалистичное, конкретное и действительно достижимое проклятие — ну же, думай, думай, думай.

— …Но, раз ты предложила это, у тебя самой, должно быть, уже готов ответ, Ёдзуру? — спросила Гаэн.

Как бы сканируя Кагэнуи на предмет ответа.

— Было бы полезно иметь перед глазами пример. Будь нашим «первым пингвином».

— Я бы предпочла быть «первым копьём»[✱]«Первый пингвин» — это понятие из английского языка, закрепившееся в японском и означающее «действовать первым, чтобы подтолкнуть к действию других». В природе действительно пингвины могут подолгу не прыгать в воду, пока на это не решится кто-то первый. Кагэнуи же ответила схожей идиомой японского происхождения, означающей, по сути, «нанести первый удар, чтобы начать битву»..

«Что ж, я определилась», — сказала Кагэнуи.

Это было не совсем по-пингвиньи, ведь она призывала остальных не торопиться и проявить осторожность, однако её собственная манера оставалась совершенно расслабленной — не то чтобы ей не хватало серьёзности, но даже когда она предлагала ступни своей сестры, в этой девушке было что-то неизменно отрешённое.

Она выделялась даже в нашей банде отщепенцев.

Теперь я понимал, почему её отец был таким громогласным.

Да, что же он там говорил…

— Мой папаша постоянно твердил мне это. Если не будешь твёрдо стоять на земле и правильно ходить, вся твоя жизнь пойдёт насмарку. Так что я так и сделаю. В качестве проклятие для Ёвари, от которой после смерти ничего не осталось, кроме ступней.

«Если Тооэ вернётся к жизни».

«Пока я жива — я никогда больше не ступлю на землю».

028

На следующий день.

Вернее, мне отчаянно хотелось так сказать, но, как Кагэнуи и предупреждала нас, завершение куклы-трупа требовало значительного периода ожидания. Это был не следующий день, не следующая неделя и даже не следующий месяц.

Это был следующий год — и, более того, следующий учебный год.

Кагэнуи благополучно окончила школу при университете и стала первокурсницей Сакаимияко. Из старшеклассницы в студентку.

Мы с Кайки тоже перешли на следующий курс, хоть я и не буду уточнять, на какой именно.

Что касается того, на каком курсе была Гаэн — это, по-прежнему, оставалось непостижимым. Но по крайней мере, смена учебного года не привела к её выпуску. Как и всегда, она продолжала распространять своё влияние как хозяйка университета Сакаимияко, теперь не обделяя вниманием даже абитуриентов.

Проект не был приостановлен или отменён, так что мы вчетвером, естественно, стали чаще проводить время вместе, обмениваясь информацией о том о сём, работая над совершенно другими делами, выбираясь в горы или на море просто для удовольствия вне работы и учёбы — но в первую очередь мы все ждали отчёта от Тадацуру о завершении.

Находились на низком старте.

Что нам ещё оставалось? Представьте, что вы заказали себе уникальную фигурку ручной работы в натуральную величину — нельзя донимать мастера вопросами вроде: «Это же всего лишь модель девочки-подростка, так что вы быстро её закончите, верно?» Хорошие клиенты так себя не ведут.

Нам оставалось только терпеливо ждать.

И мы ждали изо всех сил.

Кроме того, на время ожидания нам было дано домашнее задание немалой сложности, чтобы мы не скучали, — вопрос о том, какой частью нашей души мы готовы пожертвовать.

Чтобы всё шло гладко, Кагэнуи должна была задать стандарт, образцовый ответ. Но нельзя отрицать, что она установила планку неожиданно высоко. Не только для меня, конечно, но и для Кайки, и для Гаэн это было непростым решением.

С другой стороны, нетрудно было представить, что отдалённым катализатором её идеи «никогда больше в жизни не ходить по земле» была наша совместная велосипедная поездка, так что я не мог её особенно критиковать.

В основе этого, вероятно, лежало чувство вины за то, что она предложила проекту ступни своей сестры. Но, возможно, была и доля соперничества с сестрой, которую убили, оставив только ступни.

Комплекс.

В общем, всё сложно.

И когда вам говорят, что акт воскрешения человека требует части души такого масштаба — проклятия души такого масштаба — и что, если сложность не соответствует грандиозности деяния, его нельзя будет осуществить, вы можете только кивнуть в знак согласия.

Честно говоря, в этом была и доля облегчения.

Если бы мы преуспели в воскрешении Тооэ — а, раз уж мы зашли так далеко, мы, конечно же, преуспеем — это был бы успешный случай нарушения табу, то есть он послужил бы прецедентом. Я беспокоился о неизбежном хаосе, который возник бы, если бы люди начали воскрешать кого попало.

Так что меня обнадёживало, что цена высока.

Это был не тот прецедент, который кто-то мог бы легко повторить. Я бы не сказал, что это хуже смерти, но это было проклятие, которое сделало бы жизнь значительно труднее.

Такой инструкции нелегко следовать — или, скорее, даже для нас самих, это было запретное искусство, которое мы, вероятно, никогда не сможем повторить.

Хотя, учитывая, что её родословная специализировалась на бессмертных странностях, у неё была определённая готовность с самого начала, и тот факт, что Кагэнуи приняла это решение так легко, доказывал, что она была необычным человеком.

И не просто необычным человеком…

— Эта старшеклассница больше всех похожа на Тооэ-сэнсэй, да?

Такова была оценка Кайки.

Это было в период ожидания, и я забыл причину, но мы пошли вместе есть якинику.

Вероятно, мы отмечали успешно сданные экзамены или что-то в этом роде. Хотя, думаю, мы праздновали не столько окончание экзаменов, сколько то, что продажи экзаменационных билетов прошлых лет достигли рекордного уровня.

— …Ах да, точно, она больше не старшеклассница. Теперь она студентка.

— Если уж говорить о студентках, Гаэн тоже студентка, знаешь ли.

— Эта женщина своим закостенелым мышлением совсем не производит впечатления студентки.

Такая колкость, которую вы никогда не осмелились бы бросить в её присутствии.

По сравнению с утром после того, как он обходил дома и собирал детские останки, он, казалось, немного оправился, поэтому я сделаю ему одолжение и притворюсь, что не слышал этого.

По этой логике, мы с Кайки сами создавали впечатление людей с «закостенелым мышлением».

За двадцать, достаточно взрослый, чтобы пить, и всё ещё неспособный стать настоящим взрослым.

Кайки ел одно мясо.

Для человека с настолько болезненным видом он был на удивление заядлым едоком. Хотя можно было сказать и иначе: «Для того, кто только что прошёл через изнурительный труд по сбору детских частей тела».

Может быть, этот парень мог бы эффективно предложить часть своей души, просто отказавшись от мяса? Может, это и имела в виду Кагэнуи, что не обязательно всё было так сложно. Было бы достаточно, скажем, бросить курить или перестать пить?

В любом случае.

— Она похожа? В каком смысле?

— В том, как легко она может отбросить ценные вещи. Вещи, которые незаменимы.

— Ты такой же. Ты ушёл из Сёрэйкая.

— Оглядываясь назад, в этом был элемент намеренного подражания Тооэ-сэнсэй. Как способ почтить её память. Теперь, когда воскрешение становится реальной возможностью, я бы солгал, если бы сказал, что у меня нет сожалений.

— Ха-ха. «Солгал бы», значит.

Что ж, если бы он не ушёл из Сёрэйкая, возможно, он мог бы предложить это в качестве части своей души — так что поговорка «задним умом все крепки» была как никогда кстати.

Когда человек, которого больше нет, является причиной, по которой тебе нужно то, чего больше нет.

Ради того, чтобы вернуть к жизни, нужно отвергнуть то, что было с тобой всю жизнь.

— Я не это имел в виду. Я уже решил. Что я предложу Тооэ-сэнсэй в качестве своей души.

— О, правда? Что же?

— Лучше не говорить. В конце концов, это сродни молитве. Свои желания не принято рассказывать другим. В тот момент, когда облекаешь их в слова, слова ускользают от чувства, и желание не сбывается.

— Опять эта твоя любимая теория. Разве тебе не придётся раскрыть это в день воскрешения?

— На твоё решение я тоже не хочу повлиять.

М-м.

Я бы предпочёл, чтобы он повлиял на меня — имея только пример Кагэнуи, у меня все шансы сделать возмутительно плохой выбор.

Что ж, похоже, выбор Кайки тоже был весьма экстремальным.

Я почти не сомневался, что он решился на нечто большее, чем уход из Сёрэйкая — и, возможно, именно потому, что он уже принял решение, он казался таким беззаботным, преспокойно уплетая своё мясо.

Хотя мы платили поровну.

Если он зашёл слишком далеко в своём решении, я, как друг, вероятно, должен был бы остановить его — но быть его другом также означало знать, что он не из тех, кого можно остановить. На данный момент единственным спасительным элементом системы было то, что нельзя было предложить саму свою жизнь.

То, что мы предоставляли, в конце концов, было укрепляющим устройством, чтобы предотвратить распад эго Тооэ — так что отрезать безрассудно большой кусок души тоже не годилось. Индивидуальная личность, которую вы передавали, не должна была стать слишком доминирующей. Это была ещё одна причина, думаю, почему души одной лишь Гаэн было недостаточно.

Что ж, у Кагэнуи не должно было быть личной связи с Тооэ, так что оценка того, что она больше всех похожа на неё, хотя на первый взгляд и вызывала диссонанс, но не настолько сильный, чтобы высказать возражение — оставим в стороне, согласен ли я с этим или нет. Правдой было то, что Кагэнуи была искренне впечатлена историями, которые я рассказывал о Тооэ.

Можно даже сказать, что она прониклась.

С другой стороны, именно потому, что она никогда не встречала эту женщину лично, преувеличенный образ Тооэ, нарисованный мной, Кайки и Гаэн, мог раздуться в её сознании и, следовательно, повлиять на неё.

Если так, это было наше бремя.

Но если меня спросить, между Тооэ и Кагэнуи всё ещё было решающее различие…

— Итак, Осино. Раз наши животы полны и разбавленные напитки начинают действовать, как насчёт того, чтобы поговорить начистоту?

— Хм?

Подожди, что?

Я предполагал, что у нас было что-то вроде празднования — неужели Кайки на самом деле позвал меня сюда, потому что ему нужно было обсудить что-то важное?

Это было настолько беспрецедентно, что я совершенно не уловил этого — или, возможно, он заманил меня сюда какой-то незаметной мошеннической уловкой точно так же, как он обращался с теми родителями, когда они отдавали останки своих детей.

— Ты что-то скрываешь от Гаэн.

— Вот тебе на. Ты говоришь с человеком, входящим в Большую Четвёрку Гаэн в этом учебном году, и обвиняешь меня в сокрытии секретов?

— Я тоже один из Большой Четвёрки.

Это правда.

Для протокола отмечу, в этом году Большая Четвёрка насчитывала около пятидесяти человек.

— Выкладывай. Если нет, мне придётся доложить Гаэн.

— Валяй.

Дело не в змееликой девочке, полагаю.

Я просто не успел доложить о той, так уж случилось.

Это не было намеренно.

Единственное, что я ещё скрывал от Гаэн, — это правда об аварии.

— Если ты об этом, я уже получил благословение Гаэн-сэмпай. «Хм, значит, Осино хранит от меня секрет. Ну и ладно. Я прощаю тебя. Ты хотел как лучше, и я ценю это. Люблю тебя», — вот что она сказала.

— Она, вероятно, сказала только «Хм».

Ответ, который зрел целый учебный год.

Господи… Секрет, который я решил унести с собой в могилу, раскрыт так быстро. Этот парень — мастер ограбления могил.

Не то чтобы меня интересовало соревнование в степени лояльности, но Кайки устроил эту встречу не потому, что не мог простить моего акта предательства по отношению к Гаэн. Он решил, что моё упрямое молчание ни при каких обстоятельствах не должно стать препятствием для проекта воскрешения Тооэ, и теперь, когда проект должен был вот-вот принести плоды, он взялся устранить этот риск на корню.

До этого момента, возможно, как друг, он молча наблюдал за ситуацией — или, возможно, он ждал, что я признаюсь сам. Но, к сожалению, я не смог ответить на эту дружбу.

Я был слишком занят, беспокоясь и присматривая за самим Кайки. Что ж, а за самим собой, получается, не усмотрел.

Меня загнали в угол.

Я отмахнулся от него простым «валяй», но если бы он действительно это сделал, у меня были бы проблемы — я мог поклясться небесами и землёй, что Гаэн уже видела мой маленький секрет насквозь, но, если бы от Кайки поступил официальный донос, это молчаливое понимание рухнуло бы в одно мгновение. Как бы снисходительна ни была Гаэн со мной, как только подозрение становилось открытым делом, у неё не было бы выбора, кроме как допросить меня. И Гаэн, на самом деле, не была ко мне снисходительна.

Ладно, признаюсь.

На мне была надета гавайская рубашка, так что я был практически уже открыт.

— Когда мы с Гаэн посещали дом Камбару, я говорил тебе, что отделился и пошёл в поход, верно?

— Ага. Ты сказал, что на вершине было какое-то зловещее сборище миазмов — и что ты встретил там себя в детстве.

— Ты бы на моём месте, возможно, встретил себя времён ученичества у Тооэ.

— Я не вижу такого рода вещей. Ни «плохих», ни «хороших». Даже обычные странности.

«Тооэ-сэнсэй сделала так, чтобы я не мог их видеть», — сказал Кайки. Он был человеком немногословным, говорившим без интонаций, но, когда дело касалось этой темы, в его голосе слышалась почти что гордость.

Зеркальное отражение моей первой встречи с Тооэ. Она превратила слепые глаза в зрячие, а зрячие — в слепые.

— Когда я был там, мой детский облик — хотя, называть его так не совсем правильно, так что назову его Сисируй Сэйсиро — он сказал мне. Правду об аварии Тооэ.

— …Эй, ну ты даёшь.

— Так что понимаешь, почему я молчал об этом? Я не мог просто так выдать Гаэн такой спойлер.

Я отшутился, попросив его о понимании.

Он должен был понять, раз сам проникся предлогом Гаэн — что, если она узнает «правду» первой, у неё не останется причин воскрешать Тооэ.

Кайки погрузился в зловещее молчание.

Как вообще можно погрузиться в молчание зловеще?

— …Но разве мы уже не прошли эту стадию?

— А?

— Я понимаю, к чему ты клонишь, но сейчас уже, наверное, даже Гаэн не смогла бы остановить процесс. Говорят, Тадацуру уже на финальной стадии создания куклы…

Я мог бы возразить, что создатели склонны дольше всего размышлять именно на финальной стадии, но, что ж, то, что он говорил, было правдой.

К тому моменту, когда Гаэн дала «добро» на метод цукумогами, эта конкретная угроза проекту, по сути, уже миновала.

В таком случае, возможно, более мудрым ходом было бы раскрыть информацию, которую я скрывал, и предложить её как ещё один фактор для рассмотрения. Но.

— Просто я подумал, что это особо ничего не изменит.

— В каком смысле?

— Я предположил, что это не доставит никаких проблем, но и преимуществ никаких не даст. Но… ладно, тебе расскажу. Ты бы хотел знать, просто и ясно — правду о смерти Тооэ.

Намекая на то, что Гаэн давно уже сама всё поняла и не нуждается в том, чтобы я что-либо ей разжёвывал, я начал говорить. О содержании того эха, которое я услышал в тот день от собственной иллюзии.

029

Юноша, знаком ли ты с «Тьмой»?

Разумеется, знаком, но позволь мне объяснить терминологию ради согласования наших пониманий. Изложить то, что не нужно излагать, так сказать.

Не тьма ночи, этот привычный спутник половины жизни, а феномен, известный как «Тьма». Не тёмная странность — а «Тьма», пожирающая странности.

Феномен, уничтожающий странности, сошедшие с пути, которым следовало идти. Сверхъестественное явление, которое карает странности, что подделывают себя, обманывают других и подтасовывают собственные истории.

Ха-ха, ты этого не знал?

Действительно, на практике о его истинной природе говорят даже меньше, чем о самих странностях. И именно это невысказанное качество составляет сущность «Тьмы». Это не то, что случается часто. Думай об этом, если хочешь, как о корректирующей функции для постоянно меняющихся слухов и пересудов. Духовный механизм, который не даёт изначально сомнительным и изменчивым монструозным явлениям полностью затеряться.

Что касается того, почему я так хорошо осведомлён, — это просто потому, что я сам был пожран той самой «Тьмой».

Нет, нет, я не странность.

Я человек — я стремился оставаться человеком.

До самого конца.

То, что пожрало меня — во что я был втянут, — было лишь последствиями «Тьмы». Одного этого было достаточно, чтобы низвести меня до этого жалкого состояния.

Нет.

Я не назову это сопутствующим ущербом.

И не скажу, что был втянут.

И больше не буду утверждать, что был обманут вампиршей, возомнившей себя богом. На данный момент, как специалист, я искренне благодарен за бесценный опыт.

Моя склонённая голова больше не поднимется.

Но это моя история.

Рассказывать её здесь и сейчас было бы «фальстартом».

Что я хочу донести: «Тьма» по своей природе — это феномен, который действует только на странности, явление-противодействие. Обычно считается, что она не трогает людей, которые не причисляются к демонам и духам.

Обычно считается.

Да, это тоже не было точно доказано. Поскольку она вырывает с корнем всё вокруг, просто нет возможности это проверить.

Это даже не гипотеза — лишь слух.

По сути, в моём собственном случае, целью должен был быть вампир, и всё же те, кто был стёрт, — это жители близлежащих деревень и я, который просто оказался поблизости. Сам вампир остался невредимым.

«Невредимым», возможно, слишком сильное слово, но, питаясь тем малым, что осталось от меня, она, должно быть, вскоре восстановила силы. Если смотреть только на результат, не кажется ли, что «Тьма» пришла не за вампиром, а за людьми?

Я пытаюсь доказать не это.

У меня нет желания выдвигать такую теорию или становиться основоположником такого направления. Я просто представляю возможность. Я хочу прояснить — в соответствии с фольклором, «Тьма» действительно является корректирующей функцией, направленной на странности.

На современном языке это можно было бы назвать «отладкой».

Однако, если это так, было бы действительно странно, если бы отдельно существовала корректирующая функция, направленная на людей, не так ли?

Человек, который превзошёл границы человечности.

Человек, который сошёл с пути человечности.

То есть человек, который, оставаясь человеком, почитается как бог и страшен как дьявол.

Было бы в высшей степени странно — страннее любой странности — если бы возник феномен, который умертвил бы такого человека, стёр бы его из этого мира. Ты так не считаешь, юноша?

Если бы такой феномен существовал, я бы назвал его не «Тьмой»…

А «Светом».

030

— «Свет»? — Кайки не скрывал своего скепсиса. Скептически глядя на меня, он скептически подцепил щипцами почти обугленный кусок мяса и положил его на мою тарелку.

Я ценю заботу, но не подкладывай мне обгорелое.

— Что это вообще за гипотеза? — спросил он.

— Откуда мне знать? За что купил, за то и продаю.

Гипотеза или слух, выбирай на свой вкус.

Это было просто тем, что сказала мне моя иллюзия.

Иными словами, это я сам верю в то, что это правда — я, а вовсе не специалист Сисируи Сэйсиро, который когда-то жил в этой стране и который, по словам Гаэн, был единственным рабом Киссшот Ацеролаорион Хартдерблейд.

Это было мнение горного эха.

— Но я понимаю, к чему клонит тот мальчик Осино. Тооэ была слишком безрассудна. Не могу судить об обстоятельствах аварии, но её образ жизни был равносилен опасному вождению. Обычаи, традиции, условности — она жила свободно, совершенно не связанная ни правилами, ни законами.

И умерла свободной.

Так я думал, но…

— Я полагаю, что такой образ жизни стал возможен благодаря огромному потенциалу, которым она обладала в силу своего происхождения, потенциалу, непостижимому для человека. Но разве Гаэн сама не говорила, как ни странно, что Тооэ была «сверхчеловеком»?

— …

— Что, если Тооэ была изгнана из мира смертных именно потому, что была человеком, но превзошла человечность? Тот, кто высовывается, того и выдёргивают. Так же, как «Тьма» наказывает сбившихся с пути странностей за «нарушение правил».

Не было никаких доказательств. Никаких записей.

Даже змееликая девочка, которая давала показания, не говорила ничего подобного. Но реконструкция места преступления — четыре большегруза, врезавшиеся в кей-кар, находящийся в центре перекрёстка, как будто притянутые к нему, — разве это, кстати, не напоминает то, как «Тьма» выкорчёвывает всё вокруг себя?

Как чёрная дыра.

Как белая дыра.

— Что ж, я на самом деле не знаю, что такое белая дыра. Я далёк от науки.

— Я даже не знаю, что это за «Тьма» такая.

— Её ещё называют «Балансиром».

— Тебя тоже так называют. Но мне плевать на имя или факты — или на отсутствие фактов.

Кайки положил на свою тарелку практически сырой кусок мяса.

— Поэтому я не могу отрицать и теорию «Света». Однако, если хочешь знать, что я искренне думаю, я бы сказал, что это «подходит».

— Подходит?

— Это подходящий способ умереть для Тооэ-сэнсэй.

Вот в чём дело, в конце концов.

Умереть в автокатастрофе так не похоже на Тооэ — это было совершенно естественным чувством Гаэн как скорбящей родственницы жертвы аварии, и это было отправной точкой всего. Но если говорить о том, чтобы умереть в результате какого-то загадочного явления, о котором даже студенты университета, специализирующегося на оккультизме, никогда не слышали, даже как о новой теории, что ж, это было очень похоже на Тооэ.

Причина смерти была очень убедительной.

Быть изгнанной из мира за то, что была сверхчеловеком, — это почти слишком идеально соответствовало той Гаэн Тооэ, которую мы все себе представляли. Эта интерпретация была той, с которой я, считавший её своей благодетельницей, Кайки, бывший её учеником, и Гаэн, питавшая к ней сложные чувства, — все, можно сказать, были в полном согласии.

Потому что Тооэ была той, кто игнорировала правила.

Она была убита правилами мира.

Убита чем-то вроде истины самого мира.

Истина этого мира и была истиной в последней инстанции.

Авария, настолько безжалостная, настолько жестокая и грубая, что от неё ничего не осталось — и тот факт, что последующая административная зачистка была до невозможности гладкой и быстрой, тоже может быть следствием этого.

Я так считал, пускай у меня и не было на то оснований — хотя нет, погодите.

— На самом деле, основания есть… По словам Первого Истребителя Странностей, когда-то в Европе давным-давно жила принцесса по прозвищу «Прекрасная принцесса», чья красота была настолько за пределами мира смертных, настолько далеко за пределами человеческого измерения, что из-за этого было разрушено целое королевство.

Как сказка с моралью.

Жестокая сказка.

— Хм… Не уверен, что это подходящая параллель. Даже я не боготворю Тооэ-сэнсэй до уровня принцессы.

— Сам факт, что ты продолжаешь называть её «сэнсэем», уже выходит за пределы человеческого понимания.

— Она учила меня не академическим наукам, а тому, как жить. И, конечно, нельзя забывать тот факт, что она сделала так, что мои глаза перестали видеть странности.

Меня впечатляло в Кайки то, как он мог упомянуть последнюю часть как нечто само собой разумеющееся. В то время как для меня, напротив, это было всем.

Она сделала так, что мои глаза стали видеть.

Помимо этого эпизода, у меня не было никакой связи с Тооэ.

Я не общался с ней как с личностью. Если уж на то пошло.

— Кайки. Я никогда не спрашивал тебя об этом раньше, но как именно она сделала так, что ты перестал видеть странности?

То, что он поступил в университет, специализирующийся на странностях, после того, как его лишили «зрения», было такой степенью нонконформизма, которую, видимо, даже Тооэ не могла исправить, и это меня постоянно поражало. Но я всё равно спросил.

— ? Зачем ты спрашиваешь? Тооэ-сэнсэй не была доктором или кем-то в этом роде. Это была ритуальная процедура, простая и понятная. Выражаясь сомнительными терминами, её можно назвать духовной хирургией. Она держала руку над моими глазами, вот так…

Объяснив это, он спросил в ответ:

— У тебя было по-другому?

— Нет, то же самое. У меня тоже так было.

— Не уходи от темы, ты, болтун. Что ж, ладно, это не то, что мы можем проверить. Но даже если предположить, что этот «Свет» был настоящим убийцей — ты всё ещё не объяснил, почему не доложил об этом Гаэн. Я мог бы понять сразу после того, как спустился с горы, но скрывать это до сих пор — не упрекай меня в подозрении, что ты что-то замышляешь.

— Сурово. Я не замышляю. Я вообще не создан для планирования. Я же говорил тебе, я просто почувствовал, что рассказывать Гаэн правду об этом деле не будет иметь большого смысла…

Не могло такого быть, чтобы Гаэн не пришла к той же истине, которую сформулировал я — или, точнее, иллюзорный мальчик Осино. Вполне возможно, что она задумалась о «Свете» в тот самый момент, когда получила известие о смерти.

Я намекнул на это Кайки только что, но даже оставив это в стороне.

Даже если сестрёнка, которая знает всё, действительно, искренне, без единого слова лжи, не могла видеть всей правды, — то, что она хотела знать, было совсем другим, не так ли?

— …Знаешь, как она делает эту штуку, да?

— Какую штуку?

— Говорит нам, что мы ей нравимся, что она нас любит.

— Если ты принимаешь её слова за чистую монету, то у меня для тебя плохие новости.

Я не был настолько наивен.

Это была, по сути, техника Гаэн по завоеванию сердец, и я прекрасно знал, что она говорит это всем, не только таким тяжеловесам, как мы, но даже новичкам вроде Кагэнуи и Тадацуру. Именно потому, что я был тяжеловесом, я это знал лучше прочих.

— При этом нет более легкомысленного тяжеловеса, чем ты.

— Дело в том, что Гаэн знает, что это эффективно для завоевания людей. Она знает, что открытое проявление доброй воли равносильно проявлению доверия.

Игнорируя то, как Кайки оценил меня, я продолжил.

Продолжил оценивать Гаэн.

— Так не значит ли это, что Гаэн сама испытала это на себе — что ей выказывали добрую волю, и благодаря этому она научилась доверять людям? Или, альтернативно — что ей никогда не выказывали никакой доброй воли, и поэтому она не может никому доверять?

— …

— Если первое, то это прекрасная цепочка. Но если её сделал такой её жизненный опыт «незнания, любит меня этот человек или нет» — что ж, я не могу представить более одинокой негативной цепочки.

Кайки издал глубокий вздох.

Вряд ли он делал это, чтобы остудить мясо.

— …Тооэ-сэнсэй была не из тех, кто облекает в слова свою привязанность. Если нарисовать временную шкалу, к тому времени, как я встретил её, она уже была замужней женщиной с ребёнком, но я ни разу не слышал, чтобы она сказала, что любит мужа или что скучает по ребёнку.

Кайки сказал это, искусно оставляя двусмысленным, знал ли он сам о тех фактах в то время.

Что ж, обычно вы не делитесь такими личными разговорами со своим учеником, но судя по всем историям, которые я слышал о Тооэ, — она была не из тех людей, кто способен испытывать привязанность к чему-либо, не только к людям, но даже к еде, развлечениям или учёбе.

Как бы ни было драгоценно.

Как бы ни было важно.

Она это выбрасывала — избавлялась.

Даже вещи, которые для обычного человека составляли бы саму его душу.

— Я подозреваю, что даже брак был фикцией.

— Ты уже слишком много на себя берёшь.

Продолжайте обманывать людей достаточно долго, и ваше собственное недоверие к человечеству достигнет пика. Хотя в этом случае, возможно, это было не столько недоверие, сколько надежда.

Она выбрала случайного партнёра для побега, просто чтобы сбежать из семьи Гаэн — это, безусловно, было бы очень похоже на Тооэ. Но у неё всё же был ребёнок.

…И всё же, поразительно низкая самооценка Суруги была очевидна даже из короткого разговора, поэтому трудно было поверить, что она исходит от ребёнка, осыпанного родительской любовью.

Она была моей великой благодетельницей, так что я даже не хотел рассматривать гипотезу о жестоком обращении, но, честно говоря, гипотеза о пренебрежении могла бы подойти слишком хорошо.

Ничто так хорошо не характеризует её, как выражение «отметать лишнее».

Впрочем, слово «метла» тоже бы подошло. Потому что она была ведьмой.

— Как Гаэн получила сердце, так и Суруга получила на память мумифицированную левую руку. Но, подумав, есть в этом что-то, не знаю, формальное, тебе не кажется? Вроде: «Я оставлю памятную вещь на случай своей смерти, этого должно быть достаточно». Как наследство, оставленное по закону, без всякого тепла.

— …Ага.

Хм? Какая странная пауза.

Неужели у него были какие-то мысли насчёт того, что он оказался лишённым всякого тепла и не получил ничего от неё на память — или же он на самом деле получил что-то, но скрывал от нас?

Если так, я бы хотел обвинить его в том, что он тоже хранит секреты, но я не был грабителем могил, поэтому не стану упорствовать. Так же, как нельзя было забрать мамин подарок у Суруги, нельзя было забрать подарок учителя у Кайки.

В то же время, в этом и заключалось различие между Кайки и Тооэ, как бы глубоко она ни повлияла на него — он не мог отпустить то, что было для него драгоценно.

Он не расставался с незаменимым.

С тем, что нельзя купить за деньги.

— Что касается теории о том, что, когда Тооэ-сэнсэй умирала, она прикрыла собой ребёнка — если посмотреть с другой стороны, это также означает, что она бросила своего мужа. Хотя заднее сиденье было дальше, чем пассажирское. Я не говорю, что это было неправильно с её стороны. Если ты можешь спасти только одного, то должен выбрать этого одного. «Женщины и дети вперёд» — это основной принцип в чрезвычайных ситуациях, в конце концов. Но проводить такой триаж на месте, не будучи доктором — в этом вся Тооэ-сэнсэй.

Даже доктору было бы трудно.

Провести триаж между мужем и ребёнком.

Большинство людей замёрзли бы, пытаясь спасти обоих, или рефлекторно потянулись бы к тому, кто ближе. Нет, большинство людей просто попытались бы защитить себя.

Отталкиваясь от своих знаний о Тооэ, я не вижу в этом ничего неправильного. Именно этот поступок стал моей мотивацией. Но в ответ на этот героический поступок, наверняка найдутся те, кто сочтёт её холодной или лишённой эмоций.

Хладнокровная и бесчувственная.

Словно труп — могли бы сказать они.

— Была ли Тооэ тем, кто не выражал любви, или тем, кому нечего было выражать, я не знаю. Она ушла, так и оставив нас в неведении — она умерла, так и оставив нас в неведении. Так что, если Гаэн хочет её расспросить?

Настолько сильно хочет расспросить, что готова воскресить её ради этого. Ты бросила меня, потому что не любила?

Или ты бросила меня, даже несмотря на то, что любила?

Её младшая сестра, её юная младшая сестра.

— Я думаю, она хочет услышать от Тооэ что-то вроде: «Ты мне нравишься» или «Я люблю тебя».

— Ты хочешь сказать, что она воскресила бы человека только для того, чтобы выяснить, была ли реальна привязанность, которой, возможно, и не существовало? Не слишком ли ты усердствуешь в поиске глубокого смысла?

Кайки сказал это с ноткой досады.

Если даже этот парень говорит, что я захожу слишком далеко, то я действительно неизлечим.

— Это объективное мнение бывшего ученика и отвергнутого поклонника в одном лице — Тооэ-сэнсэй никогда не сказала бы «Я люблю тебя», даже умерев.

— Верно. Но, возможно, она сказала бы это, если бы вернулась к жизни.

031

И вот, настал день «икс».

Финал проекта.

Грандиозный финал.

Как обычно, или, может быть, как необычно, мы собрались в морге, и там, перед нами, в позе покойника — лежала кукла-труп двенадцатилетней девочки.

Наконец-то на секционном столе было целое человеческое тело. Но, если честно, эта кукла-труп сильно отличалась от той, которую я себе представлял.

Не в худшую сторону. Скорее, в лучшую.

Ранее упоминалось слово «Франкенштейн», и, видев своими глазами состояние образцов сырья, выставленных на этом же столе не так давно, я ожидал чего-то более похожего на… ну, собственно, куклу.

Плюшевая игрушка, покрытая швами.

Вот к чему я готовился.

И этот образ Франкенштейна был, вероятно, больше из фильмов, чем из оригинального романа, но… Кукла-труп, которую Тадацуру кропотливо завершил, преодолев все препятствия, была такой же гладкой, как фарфор, такой же изящной, как тщательно отполированный мрамор.

Я не мог даже представить, где находятся суставы, где швы. Как можно взять все эти разделённые куски плоти, от такого количества детей, и замесить их в нечто столь цельное.

Почти как фарш.

И когда думаешь об этом так, несмотря на всю красоту, впечатление создаётся весьма гротескное.

Чем сильнее сияла её кожа, тем больше отвращения она вызывала.

Более того, уровень завершённости был настолько невероятно высок, что на этом стерильном секционном столе казалось, будто под наркозом лежит живая девочка-подросток, что лишь усиливало чувство аморальности происходящего — но это было, в конце концов, не голое тело, а мёртвое тело.

Не реалистичная кукла, а кукла-труп.

Не было дыхания, не было подъёмов и опусканий грудной клетки, то есть не было кардиопульмональной активности. Зрачки были широко раскрыты и совершенно неподвижны. И, естественно, она не моргала.

Ни единого движения.

Несмотря на то, что она была раздета, она не дрожала от холода морга — скорее у меня побежали мурашки от её совершенства как куклы и от её совершенства как трупа.

— …Великолепно.

Довольно продолжительное время царило молчание.

Но Гаэн первой его нарушила.

Её реакция, казалось, была такой же, как у меня, но её точка зрения была немного иной.

— Она выглядит точно так же, как и моя сестра в двенадцать лет. Я предоставила портретный набросок, но воссоздать — нет, выразить это с такой точностью…

— У Тадацуру, похоже, были с этой частью проблемы. В конце концов, голова-то была от взрослой Тооэ. Оставим в стороне, была ли у неё модельная фигура, но её череп хоть и женский, но всё же взрослый, с этим ничего не поделать, и ему пришлось думать и о балансе с торсом. Понять, как его уменьшить, — вот где, по его словам, действительно проявилось мастерство кукольника.

Как объяснила Кагэнуи, которая, само собой разумеется, больше не носила матроску, став студенткой, но и никак особо для ритуала наряжаться не стала — просто в обычной повседневной одежде.

Это было потому, что Тадацуру отсутствовал. Вложив все свои силы в завершение куклы, он сейчас лежал без сознания в больнице университета. Похоже, он мог попасть в больницу от недоедания.

Как изначальный участник проекта, я не мог в полной мере отблагодарить его за ту преданность, которую он проявил, несмотря на то, что присоединился позже — в его случае, вероятно, дело было не в личной привязанности к Тооэ, а в его энтузиазме, не уступающем Виктору Франкенштейну, с которым он подходил к производству кукол. И всё же, несмотря на это.

Тысячи бумажных журавликов было бы мало. Даже десяти тысяч.

Когда дело дошло до конструкции, было бы идеально иметь фотографию Тооэ в двенадцать лет, но, к сожалению, когда она сбежала, семья Гаэн уничтожила все её фотографии.

Сожгла.

Они сожгли даже негативы — с основанием подошли к делу.

Я предположил, что у одноклассника могла бы сохраниться копия её школьного альбома начальной школы, но, по словам Гаэн, Тооэ не посещала ни начальную, ни среднюю школу — она пошла в школу только со старшей школы.

Не знаю, был ли это ранний случай домашнего обучения из-за семейных обстоятельств, и не знаю, была ли это причина, по которой она позже стала частным репетитором, но этот откровенный бунт против обязательного образования был очень в её стиле.

В любом случае, фотографий не было.

Более широкий и настойчивый поиск мог бы помочь найти одну где-нибудь, но мы были не в том положении, чтобы вести поиски в открытую.

Идея использовать Суругу в качестве образца всплывала, но, если бы творчество Тадацуру пошло в этом направлении, это была бы проблема. Если бы Суруга, когда ей исполнится двенадцать, оказалась бы похожей на близнеца воскрешённой Тооэ, это могло бы вызвать значительную путаницу, так что лучше, чтобы они не были слишком похожи.

Ради того дня, когда мать и дочь воссоединятся.

Итак, в качестве последнего средства было решено, что портрет будет нарисован по детским воспоминаниям Гаэн о сестре. И художником, хотите верьте, хотите нет, был Кайки.

У этого человека глаз был намётан.

Он даже к своим экзаменационным билетам прошлых лет прилагал полезные иллюстрации. Но этот художник-мастер Кайки в настоящее время имел сложное выражение лица. Настолько сложное, что мне захотелось сделать его портрет.

Дело было не в том, что он был недоволен результатом, но он, казалось, щурился, не в силах смотреть прямо на труп девочки-подростка. Я предполагал, что он уже должен был привыкнуть к детским телам, но, видимо, это было другое дело, когда речь шла о теле женщины, которую он любил.

Я не мог критиковать его за это спонтанное проявление эмоций.

Прежде всего, если внимательно обдумать слова Кагэнуи, это означало, что обугленный череп Тооэ, который Кайки достал из могилы, был дополнительно сточен до детского размера.

Несмотря на то, что я сам предложил эту идею, даже я не мог сказать, что был доволен этим конкретным надругательством над её останками. Но по сравнению с детьми-жертвами, которые были превращены в фарш, это было действительно довольно мягко, рутинная хирургическая процедура. Снятые кость и плоть, естественно, были бы использованы для других частей — материалы были настолько дефицитны, что Тадацуру-кун не потратил бы впустую ни миллиграмма собственных останков Тооэ.

Итак, не отводя взгляда, я посмотрел на девочку.

Двенадцатилетняя Тооэ. Конечно, никогда не встречав её в этом возрасте, я не мог судить, похожа ли она на портрет, не говоря уже о реальном человеке.

Если бы меня спросили, вижу ли я след знакомой мне Тооэ, Тооэ времён старшей школы, что ж, полагаю, ответ, вероятно, был бы «да». Но всё же — это был труп.

Это была она, мёртвая.

Она не могла быть такой же, как она, живая.

Верно, невероятно, но несмотря на то, что мы чувствовали, будто наконец добрались до финиша после продолжительных, мучительных усилий, на самом деле мы только добрались до старта.

Грандиозный финал и грандиозное начало одновременно.

Если бы авария, унёсшая жизнь Тооэ, не была столь катастрофического масштаба, проект вполне мог бы начаться здесь, на следующий же день.

Авария с участием пяти автомобилей.

Чем больше я думал об этом, тем больше мне казалось, что это было столкновение, вызванное «Светом», всё ещё не подтверждённой теорией, порождённое моей собственной иллюзией. В конце концов, даже после моей тайной встречи с Кайки, я так и не поделился правдой с Гаэн.

Кайки, возможно, не был полностью убеждён моими доводами, но к настоящему моменту он так и не донёс на меня Гаэн. С другой стороны, это означало, что я так и не подтвердил истинные намерения Гаэн лично, вплоть до сегодняшнего дня — я лишь догадывался о том, что у неё на сердце.

Запоздало я задумался об этом.

Насколько хорошо я на самом деле понимал эту женщину, стоящую невозмутимо, как лидер, перед трупом своей двенадцатилетней старшей сестры. Хотя я смог представить себе причину смерти, достойную Тооэ.

Что значит «быть достойным Гаэн»?

Несмотря на то, что я провёл всё это время вместе с ней над проектом, я всё ещё не до конца её понимал.

— Я не сомневаюсь, что работа Тадацуру безупречна, Гаэн-сэмпай. Но, чтобы убедиться самой, не могла бы ты подойти поближе и как следует всё проверить? Цвет, текстуру, диапазон движений в суставах и наличие каких-либо дефектов. Он сказал, что обмен и возврат сделкой не предусмотрены.

Это и правда звучало как осмотр доставленной фигурки. Побуждаемая Кагэнуи, Гаэн сказала: «Ну-ка», подошла и нежно прикоснулась к девочке на секционном столе. Не грубо, но и не с тем, что можно было бы назвать нежностью.

Поднимая руки и ноги, переворачивая её, приподнимая верхнюю часть тела, чтобы заглянуть на спину. Даже если кукла-труп выглядела идеально с расстояния, это мастерство не означало, что она должна пропускать пункты контрольного списка.

Она осматривала её со всех сторон, проверяя не только внешность, но и пропорции, и вес — даже слегка постукивая по мышцам живота, словно проверяя спелость арбуза.

— А что внутри?

— Это не лабораторный образец. Внутренние органы не являются полной реконструкцией человеческого тела. Относись к ней, как к кукле.

М-м.

Что касается внутренних органов, то это был скорее не фарш, а что-то вроде начинки для колбасы, полагаю.

Те субстанции, что находились внутри неё, хоть и можно было назвать «внутренними», но точно не «органами» — никакой функции они не имели. Вместо каждого органа были части мышц и мёртвой плоти. Конечно, я не стал говорить это вслух.

Но, даже понимая это, Гаэн и глазом не моргнула.

— Понятно… да. Никаких проблем. Никаких сложностей.

Она отошла от девочки, вернулась на исходную позицию и повернулась к нам.

— Прежде всего, спасибо вам. Кайки-кун, Осино-кун, Ёдзуру — за то, что прошли со мной этот путь в проекте, который отбрасывает правила и бросает вызов табу. По пути я принимала неприятные позы, создавала проблемы, заставляла вас чувствовать себя отвратительно. За это я искренне прошу прощения.

«Простите меня», — сказала она, кланяясь.

Момент для извинений подобран идеально.

— Передайте это и Тадацуру, пожалуйста. Отныне я обещаю, что любая просьба каждого из вас будет моим главным приоритетом. Гаэн Идзуко никогда не закроет глаза, когда вы попадёте в беду.

— Купите нам выпить по пути домой, и мы в расчёте, Гаэн-сэмпай, — сказал я, чтобы разрядить обстановку. Отчасти от беспокойного напряжения, стоя перед куклой-трупом, но также от нетерпения, от невозможности больше ждать.

Обычно я мог слушать вдохновляющие речи Гаэн хоть целую вечность, но только сегодня давайте ограничимся сокращённой версией.

Она, казалось, поняла, что я имел в виду, и сказала: «Ладно, давайте начнём. А угостит нас моя сестра» — хотя, естественно, нельзя ожидать, что абсолютно голая двенадцатилетняя девочка угостит компанию студентов.

— Ёдзуру.

— Ага. Сердце, пожалуйста.

Гаэн достала сердце — мумифицированное сердце — из-за пазухи, как и в тот день. Кагэнуи взяла его и положила на грудь девочки, разместив поверх того места, где с точки зрения анатомии сердце и должно располагаться. Хотя, учитывая то, что мы только что слышали, было сомнительно, было ли оно у этой девочки внутри. Она осторожно положила сердце на грудь девочки.

Удерживая равновесие.

— Все сюда. Я покажу вам, как это делается, так что повторяйте за мной и коснитесь тела этой девочки — и предложите их.

«Ваши души».

Сказав это, Кагэнуи нежно, мягко взялась за ступни голой девочки, а затем тихо закрыла глаза. Моё знакомство с Кагэнуи к тому времени стало довольно долгим, но это, возможно, был первый раз, когда я видел её с серьёзным выражением лица.

И надо же, я действительно описал один из её жестов как «нежный».

— Настоящим клянусь: до конца своей жизни я никогда не буду ходить по земле.

Значит, своего решения она не поменяла.

С тех пор прошло довольно много времени, и с изменением её окружения, теперь, когда она стала студенткой, я подумал, что она, возможно, передумала — ладно, честно говоря, я и не ожидал, что она передумает.

Так эта девушка собиралась жить.

Всю оставшуюся жизнь.

— Теперь я, пожалуй. Хотя моя клятва такая же, как я упоминала ранее.

Гаэн приблизилась без колебаний и, ни секунды не сомневаясь, словно измеряя температуру трупа, положила правую ладонь на лоб девочки.

Как будто касаясь мозга.

— Если я смогу увидеть свою сестру ещё раз, отныне я не закрою глаз ни на что в этом мире, ни маленькое, ни большое. Я никогда не отвернусь от чьей-либо трагедии, не проигнорирую чью-либо заветную мечту. Я стану «сестрёнкой, которая всё знает» по-настоящему и безоговорочно.

Как и ожидалось — я не мог её прочитать. Одну эту женщину я никогда не мог прочитать.

Я был уверен, что будет наоборот — что она, которая так открыто хвасталась всеведением, отрежет часть своей души, отбросив это своё знание.

Вместо этого она поклялась взвалить на себя бремя.

Отныне она не просто будет хвастаться тем, что знает всё — она будет провозглашать это.

Она отрезала себе путь к незнанию.

Если её загоняли в угол или у неё были неприятности, чисто человеческий способ отступления — осторожно предварять что-то фразами вроде «я не уверена в этом, но», хеджировать, чтобы рассеять ответственность, страховаться на случай ошибки — она тщательно отрезала все эти пути к отступлению и предложила их своей сестре.

Предложила их мозгу своей сестры.

— Не хочу быть занудой, но… быть для всех «сестрёнкой» целую жизнь будет, пожалуй, трудновато.

— Я стану для всех сестрёнкой до конца жизни. Я просто буду выглядеть молодо для своего возраста.

После этого загадочного обмена репликами.

— Я…

Кайки двинулся следующим — опередив меня.

Это не должно было быть соревнованием, но я с трудом мог представить, что буду тем, кто завершит церемонию клятв. В конце концов, от того ужина с якинику до сегодняшнего дня мне так и не удалось вытянуть из Кайки информацию о той части души, с которой он уже решил расстаться.

Что же он в конце концов решил?

Или, можно сказать по-другому — от чего он пожелал избавиться? У этого человека, который уже отбросил так много ради этого проекта, начиная с Сёрэйкая, осталось ли у него вообще что-то, от чего можно отказаться? И затем Кайки взялся обеими руками за левую руку девочки и сказал:

— Я клянусь никогда не быть «тайно хорошим парнем».

Вот в чём поклялся.

Это была клятва, смысл которой я с трудом улавливал. Как и моя собственная попытка разрядить обстановку минуту назад, я сначала подумал, что он шутит. Но он продолжил ровным тоном, тихим голосом, без тени улыбки, словно убеждая самого себя.

— В ходе этого проекта я неустанно совершал акты зла, не считаясь с моралью и этикой. Я не стану выстраивать какую-то поворотную развязку, где выяснится, что за всем этим стояли сочувственные мотивы, или неизбежные причины, или жалкое прошлое, или обстоятельства, заслуживающие снисхождения, — где я раскрою себя как «всего лишь добропорядочного гражданина». Я буду злодеем до конца своей жизни. Ненавидимый и нелюбимый, презираемый и избегаемый, осыпаемый оскорблениями. Я не буду добиваться смягчения приговора. Бессердечный, лживый, мерзкий преступник — вот кем я буду. Я не должен и не буду об этом жалеть. Это урок, который я должен извлечь из всего этого.

«Мне не нужно, чтобы меня понимали».

Так он поклялся — и крепко сжал левую руку девочки.

Воскрешение Тооэ было, несомненно, его главной целью. Но эта клятва — эта манера продавать свою душу — казалось, брала на себя даже грехи Гаэн, которая руководила проектом, нарушавшим все табу, и, возможно, даже грехи Кагэнуи и меня.

В самом деле — он не был «хорошим парнем».

И не был добросердечным.

И не был союзником справедливости.

И вдобавок ко всему — он был неуклюжим человеком.

По любым социальным меркам, он был, попросту говоря, беспрецедентным похитителем трупов. Родители, что доверили ему останки своих детей, могли ненавидеть его, но любая ненависть была бы недостаточно сильной, они могли убить его, но и его смерти было бы мало — мошенник чистой воды.

Если бы вы захотели назвать его плохим…

То он явно был плох в поиске практичных решений.

…И, поняв, что Кайки отвергнет даже очевидно сочувственную защиту от такого друга, как я, я не мог ни подойти к нему, чтобы похлопать по плечу и подтолкнуть вперёд, ни схватить его за руки, чтобы остановить.

Гаэн тоже ничего не говорила.

Кагэнуи держала глаза закрытыми.

Так что единственное, что я мог сделать здесь и сейчас, — это последовать за ним без паузы. Я не должен был нарушать поток и обесценивать его безнадёжную преданность.

И всё же, наряду с этими серьёзными эмоциями, внутри я был в растерянности.

«Если уж собрался толкать такую крутую речь, то мог бы и прочитать обстановку и идти последним», — подумал я. Нельзя создавать такую тяжёлую атмосферу прямо перед тем, как давать слово такому легкомысленному человеку, как я.

Я, очевидно, не подготовил сюрприз, который мог бы превзойти клятву Кайки.

— …Эм, ладно, так, я…

Но я не мог просто выбросить белый флаг и убежать… Поэтому, скрепя сердце, я сказал нечто совсем некрутое.

Прижимая свою левую ладонь к раскрытой правой ладони девочки.

Ощущая трупный холод.

— Я клянусь, что отныне никогда не буду спать в постели. И подушкой тоже не буду пользоваться.

Я почувствовал, как все в комнате сдержали желание разразиться смехом. По крайней мере, это было бы лучшим исходом, но даже с закрытыми глазами я мог сказать, что с треском провалился.

Нет, но серьёзно, это была довольно серьёзная жизненная жертва.

Идея, конечно, возникла из двух ночных поездок на автобусе подряд во время полевой работы с Гаэн. Но если бы я заранее знал, какие клятвы будут давать Гаэн и Кайки, я бы мог придумать что-то другое.

Я довольно много мучился над этим — даже мучился во сне прошлой ночью — но в конце концов, меня увлёк за собой пример Кагэнуи. Я попал в ловушку шаблона проклятия, связанного с повседневной жизнью. Я имею в виду, что ни говорите, но отказ от сна был довольно значимой частью души, чтобы её предложить.

— Думаю, тебе это подходит.

Единственным, кто решил меня поддержать, был именно Кайки.

«Подходит мне», значит.

Никто не рассмеялся. Но я, и только я, не мог удержаться от горькой улыбки.

— Что ж, теперь, когда все усиления на месте — позовём её? Ту, кого мы ждали.

«Никаких репетиций, сегодня у нас живое выступление», — сказала она.

Кагэнуи напрягла атмосферу своим расслабленным тоном.

И затем, вновь прорезала натянутый воздух:

— Душа (кон).

Она начала говорить.

— Душа смятенная (кон-кон).

Ритмично — распевала слова.

— Душа смятенная, во мгле (кон-кон-кон).

Возвращаясь к началу — словно в круговороте жизни и смерти.

— Душа смятенная, во мгле бредущая (кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли (кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам (кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди, глаза (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди, глаза открой (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди, глаза открой, прах (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди, глаза открой, прах стряхни (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди, глаза открой, прах стряхни, дверь (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди, глаза открой, прах стряхни, дверь разбей (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди, глаза открой, прах стряхни, дверь разбей, сердце (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди, глаза открой, прах стряхни, дверь разбей, сердце вспомни (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

— Душа смятенная, во мгле бредущая, внемли словам, пепел помнит, кости дышат, кровь зовёт, колокол бьёт, безымянная, бесплотная, бесцветная, беззвучная, камень, глину, холод, раны, время пройди, глаза открой, прах стряхни, дверь разбей, сердце вспомни, восстань (кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон).

Она словно стучалась в дверь. Дверь, которую нельзя открывать.

Врата рая — врата ада.

Стучалась с решимостью никогда не оглядываться назад.

Проводила тайный обряд — словно оказывала первую помощь.

Словно непрямой массаж сердца.

Словно искусственное дыхание.

Притопывая ногами, цокая каблуками.

Поддерживая ритм.

— Кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон…

Да будет исполнено немедленно по непреложному небесному закону — так обычно говорят оммёдзи, но это не тот случай. Она не могла этого сказать.

Потому что закону был брошен вызов. Законом пренебрегли.

Все существующие правила были нарушены.

— Кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон…

Накапливающиеся звуки сотрясались. Накапливающиеся грехи сотрясались.

Неистово дрожали — дрожали вновь и вновь.

В порыве синто.

Идя по пути богов — в обратном направлении.

— Кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон…

К её пению — мы добавили своё.

Наслаивая наши голоса. Наслаивая наши грехи. Наслаивая наши чувства.

Нагромождая трупы — всё выше и выше.

Души, одну за другой — соединяя, лоскуток за лоскутком.

Создавая лоскутную душу, помещённую в лоскутное тело.

Соединяя, связывая, сцепляя, скрепляя, сплетая — и никогда не замолкая.

— Кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон…

— Кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон…

— Кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон-кон…

Не имея прав.

Игнорируя скоростной режим. Игнорируя светофоры.

Не глядя на дорогу. Не держась за руль. В нетрезвом виде.

Без ремней, без подушек безопасности.

С трещинами на всех зеркалах.

Тормоза сломаны, поворотники неисправны, аварийная сигнализация залипла, окна разбиты, рама деформирована, двери оторваны, двигатель заклинило, радиатор вскипел, выхлоп дымит, колёса пробиты — на незарегистрированном, не прошедшем техосмотр, самодельном автомобиле, который совершенно вышел из-под контроля…

— …√ (Кон).

Мы её подобрали.

Отбросив все мыслимые законы и правила, отбросив все правовые принципы, мы приветствовали её ушедшую душу, словно цукумогами, сошедшего со всех ста путей, и пришли её встретить.

И тут.

Наконец.

— Б…

Из уст девушки-куклы — раздался горячий вздох.

032

— БЕНЗИ-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-ИН!!!!!!

Девочка завопила — извергая пламя.

И это не фигура речи. Она буквально извергала огонь.

Словно чудовище — словно странность.

На её лице читалась чистая агония.

Она извивалась на секционном столе, словно танцуя. Как зажжённый фейерверк, она со слепящей скоростью билась головой взад-вперёд, яростно отбросив руку Гаэн. Она дёргала всеми четырьмя конечностями, яростно стряхивая руки Кагэнуи, Кайки и меня. Она перекатывалась снова и снова, извиваясь почти до предела возможностей человеческого тела, и отбросила сердце-катализатор так сильно, что оно едва не ударилось о потолок.

Она закричала — она заговорила.

— Горячо горячо горячо горячо горячо больно больно больно больно больно мучительно мучительно мучительно мучительно мучительно тяжело тяжело тяжело тяжело тяжело тону тону тону тону тону сводит сводит сводит сводит сводит колит колит колит колит колит рвёт рвёт рвёт рвёт рвёт страшно страшно страшно страшно страшно ломает ломает ломает ломает ломает жжёт жжёт жжёт жжёт жжёт разрывает разрывает разрывает разрывает разрывает дробит дробит дробит дробит дробит холодно холодно холодно холодно холодно плачу плачу плачу плачу плачу падаю падаю падаю падаю падаю задыхаюсь задыхаюсь задыхаюсь задыхаюсь задыхаюсь таю таю таю таю таю отрывает отрывает отрывает отрывает отрывает путаюсь путаюсь путаюсь путаюсь путаюсь варюсь варюсь варюсь варюсь варюсь горю горю горю горю горю слезает слезает слезает слезает слезает выпадают выпадают выпадают выпадают выпадают выступает выступает выступает выступает выступает не больно не больно не больно не больно не больно не чувствую не чувствую не чувствую не чувствую не чувствую умираю умираю умираю умираю умираю не хочу умирать не хочу умирать не хочу умирать не хочу умирать не хочу умирать хочу умереть хочу умереть хочу умереть хочу умереть хочу умереть дайте мне умереть дайте мне умереть дайте мне умереть дайте мне умереть дайте мне умереть…

«Убейте меня!»

И после этих слов у неё будто бы сели батарейки.

Или, словно тот эмоциональный взрыв исчерпал все ресурсы мышц её лица, девочка стала абсолютно бесстрастной — и, снова на спине, но в позе, которую никакое человеческое тело не могло принять, она остановилась.

Так же, как останавливались наши мысли, пока мы не могли ничего сделать, кроме как наблюдать за этой последовательностью событий, — она остановилась.

Нет, не только наши мысли.

Никто из нас не мог даже пошевелиться.

Словно мы были куклами.

Словно мы были трупами, мы не могли двигаться.

То, что это был провал, было очевиднее, чем увидеть огонь — так же очевидно, как увидеть огонь, так же откровенно, как почувствовать его. Но какого рода этот провал — мы просто не могли этого осознать.

Что это были за предсмертные конвульсии?

Естественно, мы не были настолько оптимистичны, чтобы никогда не рассматривать возможность провала. Мы подготовились тщательно, готовые немедленно реагировать на любую непредвиденную ситуацию.

Уж Гаэн-то ни за что не упустила бы этого из виду. И мы, те, кто служил под её началом, сделали всё, что могли, чтобы подготовиться.

Возможность того, что воскрешение просто не сработает. Возможность того, что даже если оно сработает, сознание не вернётся. Возможность отсутствия воспоминаний. И наоборот, возможность полного сознания и памяти при полной потере функциональности тела. Возможность того, что воскрешение покажется успешным, но её личность изменится, или что какая-то неуловимая часть индивидуальности будет потеряна. Но что это сейчас было?

Её эго разрушилось. Это я понял.

То, чего мы боялись, произошло именно так, как мы боялись. Это я тоже понял.

Операция по пересадке души, проведённая нами вчетвером, явно пошла не по плану. Но, в конце концов, само это эго.

Эго — самость.

Я — индивидуальность.

— Кайки-кун.

Как и следовало ожидать.

Первой заговорила Гаэн.

— Чью именно могилу ты откопал?

Это был озадачивающий вопрос.

Чью? Ну, очевидно, Тооэ…

— …Это была могила в месте, куда она сбежала, конечно. Это была практически бесхозная могила, но она была безошибочно могилой госпожи Тооэ. Однако она прожила в этом городе около десяти лет, так что у неё были близкие соседи и даже друзья. Благодаря их доброте, был установлен надлежащий надгробный камень с её именем, и она была там похоронена.

Никак нельзя было ошибиться.

Звуча искренне обиженным, расхититель могил говорил сквозь стиснутые зубы — он понял, к чему клонит Гаэн, быстрее, чем я.

Я всё ещё не понимал.

Я не хотел понимать.

— …Останки её мужа, Камбару Сюна — то немногое, что осталось — по-видимому, забрала с собой семья Камбару вместе с Суругой.

В таком случае.

«Ошибка» должна была произойти сразу после аварии.

У Гаэн даже не было самообладания извиниться перед Кайки за необоснованное подозрение — она просто пришла к этому выводу.

— Это не совсем «ошибка» — скорее «путаница».

Верно.

После такого объяснения даже у меня не было выбора, кроме как понять, как бы я ни хотел остаться в неведении, каким бы тупым я ни был. Нет, я действительно, действительно был тупым.

Мы намеревались воскресить её настоящую сестру, воскресить его первую любовь, воскресить мою великую благодетельницу…

И мы воскресили совершенно постороннего человека.

Кого-то, не имеющего к нам никакого отношения. Совершенно неизвестного.

— Этого не может быть. Этого не может быть. Тогда…

Тогда, конечно, это провал. Не было ни одной причины, почему у нас вообще должно было получиться.

Рецепт был верен, но мы ошиблись получателем.

Это было похоже на операцию по пересадке, в которой перепутали пациентов. Расчёт процентов совместимости был пустой тратой времени. И наши клятвы, чем искреннее мы их давали, тем больше они мешали — производя не более чем стандартное, почти клишированное отторжение эго.

В конце концов, этот план с телом девочки был разработан в предположении, что субъектом была Тооэ. Он был задуман с учётом её сверхчеловеческой природы, её удачи, её духовных способностей и, прежде всего, её несгибаемой психической стойкости. Может, заверение, что с ней всё будет в порядке, если она проснётся насекомым однажды утром, было преувеличением, но, честно говоря, даже я где-то в глубине души предполагал, что она справится со сверхъестественным ритуалом воскрешения более или менее без усилий.

Я предполагал это. Но.

С совершенно другим человеком ситуация была совершенно иной.

— …Тогда кто, чёрт возьми, это?

Кагэнуи указала на неподвижную девочку — куклу-труп неизвестной личности, не подлежащую обмену и возврату, которая, по крайней мере, включала тело её сестры как сырьё.

— «Путаница» сразу после аварии — но с кем?

— Она кричала «бензин», — сказала Гаэн.

То ли она пыталась сохранять спокойствие, то ли безуспешно делала вид, но её голос стал совершенно плоским — монотонным.

— Так что я предполагаю, что она была водителем бензовоза.

«Она также могла быть водителем бетономешалки, лесовоза или школьного автобуса» — добавила она.

— В любом случае, это должна была быть голова одного из водителей этих четырёх автомобилей. В хаосе автокатастрофы голова отлетела и оказалась внутри кей-кара моей сестры.

— Но — даже если это была просто голова, как бы сильно она ни была обожжена…

Кагэнуи начала было спорить — и остановилась.

Думаю, я знаю, что она собиралась сказать — хотела, но не позволила себе произнести вслух.

Даже если это была просто голова.

Как бы сильно она ни была обожжена.

Можно же, по крайней мере, отличить мужчину от женщины, верно?

Но само собой разумелось, что из всей информации, которую мы с Кагэнуи собрали во время нашей полевой поездки на место происшествия, не было ничего, что говорило бы о том, что водитель бензовоза был мужчиной.

Ни лесовоз, ни бетономешалка.

Даже школьный автобус — пол ни одного из водителей не был идентифицирован.

Полицейский с поста, с которым говорила Кагэнуи, наверняка знал, как и змееликая девочка, вероятно, видела это через своих змей — но мы, по нашей небрежности, никогда не копали глубже и не следили за этим моментом.

Мы были слишком сосредоточены на трагической судьбе школьников, набитых в автобус, чтобы уделить должное внимание взрослым. Но это действительно нисколько нас не оправдывало. Будь мы в детективном романе, это был бы чрезвычайно классический сюжетный ход с неправильным определением пола. Но в реальной жизни это было просто невежество, коренящееся в устаревших гендерных предрассудках.

Конечно, играли роль и другие предрассудки, такие как тяжёлое рулевое управление больших транспортных средств или выносливость, необходимая для дальних перевозок, но они отличались от лёгкого удивления тем, что Тооэ была за рулём маленького кей-кара. Это был образцовый, архаично старомодный предрассудок. Потому что, конечно, нет причин, почему только мужчины должны водить грузовики.

Когда Гаэн рассказывала мне за выпивкой об эпохе, когда женщины-водители стереотипно считались безрассудными, я думал, какое ужасное время это должно было быть. Но вот я сам оказался в ловушке того же узкого мышления.

Имейте в виду, даже для Гаэн это должно было выходить за пределы её ожиданий, учитывая недостаточную информацию, которую мы предоставили об аварии. Или, говоря прямо, если она получила предвзятый отчёт, основанный на нашем непоколебимом предположении, что все водители, участвовавшие в столкновении пяти машин, кроме Тооэ, были мужчинами, не было причин, по которым она могла бы предвидеть возможность подмены останков.

И всё же она должна была.

Она должна была предвидеть это, непременно.

Трюк с неправильным определением пола по обезглавленному трупу — тот, который, безусловно, не сработал бы через десять, двадцать или тридцать лет в будущем.

Для Гаэн можно найти оправдания — она всего лишь человек. Смерть сестры, учитывая их сложные отношения, выбила её из колеи. Но даже так, у неё был шанс заметить.

Если бы, заказывая куклу у Тадацуру, она не передала портрет по памяти, а попросила стандартную реконструкцию лица по черепу, тот факт, что это был другой человек, выплыл бы наружу. Правда, была также необходимость уменьшить масштаб до девочки-подростка, и даже если бы это стало ясно после завершения куклы, ущерб был бы уже нанесён.

Нет. Подождите.

Если бы это стало известно в тот момент, по крайней мере, мы могли бы отменить ритуал.

Именно потому, что Тадацуру был так искусен, сколько бы мы ни вглядывались в ту куклу, мы не могли бы обнаружить ничего, кроме безупречной девочки-подростка. Но даже так, мы вчетвером могли бы отступить.

Прежде чем разрушить свои собственные жизни способом, который не служил никакой цели или был даже контрпродуктивным.

Даже если заражение в патологическом смысле было неизбежно. Нет, «заражение» было не тем словом, которое я имел право использовать сейчас, будь то технический термин или медицинский жаргон, или что-то ещё.

Человек, который умер в немыслимой аварии, исполняя общественно важную обязанность, был похоронен под чужим именем, затем его могилу разорили, его череп переделали, чтобы он соответствовал портрету ребёнка, сшили вместе с детьми, превращёнными в фарш, которым начинили куклу-труп девочки и воскресили с помощью запретного искусства, нарушающего все правила, — лишь для того, чтобы она в один миг вновь пережила запечатлённую в её памяти аварию, и, в конце бурного отторжения, её собственное эго рухнуло…

И затем умереть снова. Это было не то слово, которое можно было использовать об этой непричастной женщине.

Мы, по сути, тщательно и методично убили водителя, чьё имя мы даже не знали, второй раз.

С самым безрассудным вождением, которое только можно вообразить.

— …Значит, я обманул всех тех родителей просто так.

Слова Кайки были укусами. Направленными на самого себя.

И правильно.

Падение во тьму, которое совершенно ни к чему не привело.

Это даже не фарс — просто идиотизм.

Не говоря уже о детях в школьном автобусе. Путаница произошла до всего этого — в конечном счёте, он не заметил, что обугленная голова его первой любви была совершенно чужой. Не невинность, не чистота, не преданность, а просто полное сожаление.

Слишком унизительно.

— Ха… Что ж, тогда.

Кагэнуи сказала это с самоироничной улыбкой. Впечатляюще, что она всё ещё могла улыбаться в этой ситуации, но, с другой стороны, что ещё оставалось делать, кроме как смеяться.

В некотором смысле, изначально намереваясь воскресить Тооэ — женщину, которую она никогда лично не встречала — она просто потерпела неудачу с воскрешением другой незнакомки. Но, в отличие от остальных, она одна принесла физическую жертву этому проекту: ступни своей младшей сестры.

Не только свою собственную душу, но и тело сестры.

И это тоже было напрасно.

Это было похоже на ва-банк, на число 37 на рулетке — только дилером в этой азартной игре была сама Кагэнуи.

С точки зрения профессиональной репутации, она потеряла больше всех нас. И, конечно, ступни её сестры нельзя было вернуть. Они были превращены в фарш, в часть куклы-трупа. Какую именно часть, даже Тадацуру, тот, кто её сделал, вероятно, не мог сказать.

Никакого права на переигровку, конечно, не было.

Все собранные материалы были использованы.

И наша мотивация тоже. После того, как мы совершили такой колоссальный провал, настолько ошеломляющий, что было бы невозможно попытаться снова, где кто-нибудь нашёл бы силу воли для второй попытки?

Вот так специалисты.

Собранные из студенческого состава ведущего университета, основанного для одного единственного гения и посвящённого одной единственной теме, мы воображали себя членами секретного проекта, каждый со своим необычным прошлым, но мы были не более чем великолепно глупой бандой спотыкающихся недоумков.

— Все свободны, — сказала она.

Это была Гаэн — в ситуации, когда любой другой человек повалился бы на пол, она, казалось, выполняла свою последнюю обязанность как лидер.

— Мне искренне жаль, что всё так обернулось. Хотела бы я сказать, что готова на любую компенсацию, которую вы попросите, но единственная форма искупления, которую я могу придумать, — это исчезнуть из ваших жизней навсегда.

Это прощание.

Услышав эти слова, я…

Я почувствовал такую боль, что даже удивил самого себя.

Какие ужасные слова — во мне поднялась ярость, почти неуместная. Скорее, я бы предпочёл, чтобы она отчитала меня за плохую полевую работу, чтобы разнесла в пух и прах за то, что я бесполезен как подчинённый.

Если бы она собиралась разорвать со мной отношения, я бы с радостью принял это. Если бы она собиралась бросить меня, я бы принял это с распростёртыми объятиями. И всё же…

«Прощай»?

Это слово — было проклятием.

Я следовал за этой женщиной всё это время, кротко и послушно, не для того чтобы услышать от неё это.

— …

Кайки двинулся в сторону выхода из морга, не говоря ни слова.

У него не могло не быть что сказать, но, отрёкшись от того, чтобы быть «тайно хорошим парнем», он не мог предложить Гаэн никаких тёплых, человеческих слов. Всё, что он мог сделать, — это повернуться холодной, зловещей спиной.

— Мне, на самом деле, было довольно весело. Спасибо за всё.

Кагэнуи последовала за ним.

Она никогда не была из тех, кто любит любезности, так что то, что она сказала, было, несомненно, её честными чувствами. Но проклятие, наложенное на неё, должно было начаться в тот момент, когда она выйдет за дверь здания медицинского факультета. Проклятие, такое же детское, как школьная игра — пол это лава. И затем.

Увидит ли она их когда-нибудь снова или нет, Гаэн не могла притворяться, что не знает, как сложатся жизни этих членов команды. Она будет знать, навсегда, как будущее многообещающих молодых людей было разрушено под её командованием.

Что она разрушила жизни своих кохаев по своей прихоти.

Она будет знать.

И продолжать знать.

Словно умирая снова и снова.

— Это как-то слишком — даже не знаю, как теперь буду спать по ночам.

«Особенно потому, что, начиная с сегодняшней ночи, мне придётся спать без постельного белья», — сказал я.

И я поднял руку.

Не чтобы быть навязчивым, но чтобы, как всегда, лидер мог обратиться ко мне лично.

— …Что такое, Осино-кун?

Она не реагировала некоторое время, но, возможно, я выглядел достаточно отчаянным, что она не могла просто оставить меня в подвешенном состоянии. Гаэн указала на меня. Собравшись с духом, я открыл рот.

Я не хотел это скрывать — но это было похоже на то, что я носил маску.

Сюрприз.

— Видите ли, у меня в глазницах — глазные яблоки Тооэ. Я их верну — так что как насчёт того, чтобы немного подбодриться?

Когда Гаэн услышала это.

Когда она это узнала — её глаза широко раскрылись.

033

Как вы, вне всякого сомнения, уже догадались по моему отношению к бесчисленным авариям в этом мире, я тоже пережил аварию. Если бы времена были другими, возможно, та девочка с книгой и мне вознесла бы тихую молитву.

Это было столкновение двух транспортных средств.

Конечно, не все транспортные средства одинаковы. Одно из них было литровым байком, другое — детской коляской.

Борьбы не было.

Не то чтобы это должно было быть борьбой, конечно.

В той аварии я потерял родителей, толкавших коляску, и оба глаза. Но поскольку я был в возрасте, когда у меня ещё даже не развилось самосознание (ноль лет), не говоря уже о сознательных воспоминаниях, у меня не было чувства, что я что-то потерял.

Не было и чувства осиротелости.

Это была ещё одна причина, почему я не мог понять чувств Суруги, поэтому позвольте мне подчеркнуть, что я стал активным участником этого проекта не из сочувствия к ней.

В общем, меня отбросило на добрый десяток метров, но коляска, видимо, достаточно смягчила удар, чтобы я выжил, так что меня можно было назвать везунчиком. Плюс кое-какие притянутые за уши рассуждения о том, что у младенцев гибкие тела.

Не было необходимости подделывать мои воспоминания, так как у младенцев их всё равно не остаётся, но из того, что мне рассказали люди и что я позже исследовал сам — возможно, это была моя первая полевая работа — байкер был осуждён и отправлен в тюрьму.

Я никогда не встречал его, да и желания такого не было — оставим в стороне, был ли его приговор справедлив. Сам байкер, судя по сообщениям, получил травмы, которые останутся с ним на всю жизнь, так что я не чувствовал ни обиды, ни ненависти.

Нет, я знал, что обида или ненависть к нему были бы более разумной реакцией. Но в то же время я не мог не чувствовать, что вещи более или менее сбалансированы, так что на том и порешили.

Байкер, должно быть, был одним из тех загадочно богатых людей, что встречаются в каждом городе, потому что мне была выплачена огромная компенсация, даже не доходя до гражданского суда. Я не буду притворяться, что не чувствовал унижения от того, что меня заткнули деньгами, но мне нужно было жить дальше.

Несмотря на то, что у меня не осталось родственником.

У меня всё ещё была жизнь впереди.

Если и была проблема, то это кровь, которая сочилась из моих глазниц, как слёзы, при любой мелочи, но я мог справляться, обматывая их бинтами.

Думал ли я на самом деле, что справляюсь?

Что ж, моя голова, вероятно, была немного помята.

Один консультант однажды сказал мне, что это была выученная беспомощность — что, не испытывая глубокой печали или сильного гнева из-за потери семьи и зрения, я пытался убедить себя, что я не жертва. Это звучало и в точку, и не очень, но, в любом случае, именно так я стабилизировался.

Именно так я находил свой баланс.

Итак, всё, что было до этого момента, — это история, которую я свободно рассказывал Гаэн, Кайки и даже девочке с книгой при первой встрече. Я ещё не рассказывал её Кагэнуи, но лишь потому, что не представилась подходящая возможность. Это эпизод, который составляет ядро моей личности, и я активно хотел поделиться им.

Странная история о том, как некий человек, которого я встретил давным-давно, вновь вернул мне способными видеть. И этим «неким человеком» была Гаэн Тооэ в свои школьные дни.

Однако, что касается той части, как именно она сделала меня способным видеть? Это я оставлял неопределённым, даже для Гаэн, даже для Кайки и, конечно, для девочки с книгой.

«Неопределённым» было не совсем то слово.

Я тонко замалчивал это — тоньше бумажного листа.

Из того, как я рассказывал, они, вероятно, думали, что какой-то Бэкбёрд или подобный злой дух прицепился к моим глазным яблокам из-за пережитого шока, и Тооэ изгнала его. И эта шаблонная интерпретация не была неправильной, и тем более ложной. Но если заполнить все пробелы, вот что произошло на самом деле.

Если заполнить все пробелы духовной хирургии Тооэ.

Я ходил в свою обычную больницу на проверки по поводу кровотечений, и Тооэ-сан — в то время старшеклассница, которая, по-видимому, занималась там какой-то волонтёрской работой, или, скорее, отбывала наказание— держала одну руку над моими глазами.

И держала свою другую руку.

Над своими собственными глазами — после чего «поменяла местами» наше зрение.

Даже с завязанными глазами, я мог сказать по одним лишь ощущениям.

Я не просто так носил эти бинты всю свою жизнь. То, что произошло, было трюком по обмену зрением.

Наше зрение перепуталось.

Даже без использования анестезии, операция закончилась прежде, чем я что-либо успел понять. Что ж, я смутно припоминал, что меня спросили заранее, хочу ли я глаза, которые могут видеть, и я думаю, что ответил: «Очевидно», как грубый наглец.

Я также помнил, как мне сказали: «Тогда я отдам тебе свои».

«Если они тебе подойдут», — сказала она.

Но — «увидев» свет впервые в жизни, я запаниковал, не в силах осмыслить. Словно поражённый светошумовой гранатой, я присел на корточки в больничном коридоре.

Нет. То, что я «увидел», было не просто «светом».

Мои распахнутые глаза видели и «тьму».

И странности.

И вещи за пределами странностей — и вещи, предшествующие странностям.

Я видел, видел и видел всё.

Поначалу я даже думал, что видеть эти вещи нормально. И это действительно было нормально, потому что это были, вопреки всему и против всякой логики, глаза Гаэн Тооэ, которая уже заслужила титул сверхчеловека, будучи всего лишь старшеклассницей.

Если проводить аналогию, это было что-то вроде пересадки роговицы.

Она не раскопала какой-то мой скрытый талант или не пробудила дремлющий потенциал. И она, конечно, не изгоняла вселившегося духа.

Гаэн Тооэ.

Передала мне своё зрение, таким, какое оно было.

Всевидящее око, которому позавидовал бы любой специалист — отданное так небрежно, словно она меня угостила выпивкой.

Надеюсь, вы теперь можете представить, насколько я был напуган в тот момент?

Я словно вдруг получил самый ценный алмаз в мире. Нет, эта аналогия даже близко не стояла. Это было равносильно тому, как если бы её вырванные глазные яблоки вставили прямо в мои глазницы.

Мне удавалось жить, не боясь умереть голодной смертью, благодаря компенсации от водителя, который меня сбил. И несмотря на то, что думали другие, с моей точки зрения, это был честный и сбалансированный обмен. Я никогда не был им недоволен, точно так же, как и никогда не чувствовал себя неловко из-за этого.

Но Тооэ была совершенно случайной незнакомкой. Я никогда не встречал её до того дня и, скорее всего, никогда бы не встретил снова. И, по сути, так и случилось.

Мне ничего не было нужно от неё.

И не было причин, по которым она должна была что-то мне давать.

Нарушить табу, чтобы воскресить мёртвую сестру — я мог это понять. Раскапывать могилу, чтобы вернуть свою первую любовь — тоже вполне понятно. Предложить часть своей души, чтобы кукла-труп, включающая останки сестры, могла воскреснуть — немного труднее понять, но не невозможно.

Но может ли живой, дышащий человек, у которого ещё вся жизнь впереди, отдать свои собственные глазные яблоки ребёнку, которого только что встретил? Лишиться одного глаза было бы уже ужасно, но лишиться обоих — нет, честно говоря, даже лишиться одного это уже немыслимо. Не то чтобы у неё была сотня лишних глаз. Если она хотела пожалеть ребёнка, попавшего в аварию, ей следовало дать конфетку, а не пару глазных яблок, и я был бы совершенно счастлив.

Верно.

Я не мог радоваться чему-то подобному.

Я знал, что на рациональном уровне я должен быть чисто обрадован тем, что мои слепые глаза теперь могут видеть — но чувство долга, которое я испытывал, было настолько огромным, что грозило раздавить меня. Больше, чем «свет», больше, чем «тьма», меня придавливала сама тяжесть долга. Я хотел приказать себе быть тронутым её самоотверженностью, но это было невозможно.

Даже будучи ребёнком, я понимал — нет, я не понимал.

Я вообще не понимал. И не хотел понимать.

Масштаб того, что она мне дала.

То, что она — стоящая прямо передо мной, буквально перед моими глазами — потеряла.

То, что она выбросила.

— Зачем… — спросил я.

Глядя прямо на неё её собственными глазами.

На неё, столь ослепительную, что даже глазам, способным видеть нечеловеческое, было тяжело воспринимать её образ.

— Зачем… ты сделала нечто подобное для совершенно незнакомого человека?

— Какая разница, знаю я тебя или нет? Какая разница, видишь ты или не видишь?

Тооэ ответила — глядя прямо на меня моими же глазами.

Нет — она не смотрела.

С её стороны.

Направление было правильным, но фокус отсутствовал.

— И всё же, малыш — хорошее ведь лекарство получилось, правда?

— …

— Если не можешь быть лекарством, будь ядом. Иначе ты просто вода.

Не видя меня.

И с кровавыми слезами, текущими из её глаз — сверхчеловек улыбнулся.

034

Я положил одну руку прямо на белки неподвижных, закатившихся вверх глаз девочки, а другую держал над своими собственными — точно так же, как Тооэ сделала со мной в тот день.

Пока Гаэн, Кайки и Кагэнуи смотрели в ошеломлённом молчании, я нервничал, но, поразмыслив, признаю: я выбрал эту Академию Ёкаев в основном ради этого — я пришёл сюда ради этой операции.

Духовная хирургия — тому, разумеется, не учат в медицинской школе.

Ради того дня, когда я снова встречу Тооэ.

Возвращаю ли я услугу?

Или возвращаю обиду?

В любом случае, я поступил в этот университет — тот самый, которым, по слухам, управляла младшая сестра Тооэ, — с целью вернуть эти глаза. Университет, построенный ради Тооэ, правда это или нет. И всё же университет, который она так и не посетила.

Эта история впечатлила даже Кагэнуи, что многое говорило о Тооэ, — но, конечно же, сама она не присутствовала. К моменту вступительных экзаменов она уже отдала своё сверхзрение, позволявшее видеть даже то, что предшествовало странностям.

Считала ли она это не стоящим упоминания или просто забыла — но, по-видимому, Тооэ никому не рассказывала о духовной хирургии, которую совершила надо мной. Для всех, кто накрывал для неё стол, это выглядело бы не иначе как загадочный поступок. И, учитывая всю эту историю с кровоточащими глазами, можно подумать, что скрыть такое было бы невозможно, — но, видимо, никто, даже специалисты семьи Гаэн (а может, именно потому, что они были специалистами), не мог представить, что старшеклассница выбросит бесценные глазные яблоки, будто камешки в реку.

Не знаю, какой проступок она совершила, но в любом случае им не следовало посылать Тооэ волонтёром в больницу. В этот раз дело было в глазных яблоках, но с таким отношением она могла бы так же небрежно отдать сердце, лёгкие, конечности или мозг.

Хронологически её побег произошёл сразу после этого случая. Мне хотелось бы верить, что её муж, Камбару Сюн, знакомый с ней ещё со старшей школы, знал об этом, но теперь, когда его не стало, подтвердить это невозможно.

Насколько я мог судить по разговору с её дочерью, Суруга ничего об этом не знала.

Рискну показаться высокомерным: в юности я был уверен, что, нося глаза Тооэ, поступлю в университет Сакаимияко вместо неё. Но этот сценарий развалился почти сразу после зачисления.

Мой план — подружиться с бывшим учеником Тооэ, Кайки, чтобы использовать его как посредника для аудиенции у младшей сестры Тооэ, — возможно, был нечестным, и поверхностность моих мотивов вполне могла выставить меня сомнительной личностью. Но причин для этой дружбы было предостаточно.

Когда наши отношения достаточно углубились и мой подельник рассказал мне, как его растили, клеймя лжецом из-за «видящих глаз», и как Тооэ сделала их «невидящими», — я понял всё мгновенно.

Она провела над ним ту же духовную операцию, что и надо мной. И раз зрение Кайки в результате стало обычным — значит, её техника ко второму разу улучшилась.

Она обменяла часть моих «невидящих глаз» на часть его «видящих». Хотя, возможно, дело было не только во втором разе. Возможно, так Тооэ постепенно, то тут, то там, восстанавливала себе зрение в том месте, куда сбежала, — работая частным репетитором.

Подобно тому, как делят душу.

Она раздавала своё зрение по частям, проводя одну небольшую пересадку за другой, отдавая «невидящие глаза» ученику за учеником, измученным «видящими». Сказанное так, это звучит почти как предвидение — будто спиритуалистка из семьи Гаэн заранее готовилась и обменялась со мной глазами в качестве подготовки. Но такого быть не могло.

Всё было совершенно спонтанно.

Доброе дело без всякого плана, без убеждённости, без какого-либо намерения.

Скорее мысленный эксперимент, чем духовная хирургия.

«О, я однажды сделала нечто подобное — давай в этот раз попробуем наоборот», — вот с какой лёгкостью. Она не благородно взваливала на себя мои трудности вместо меня — она просто использовала меня, как ей заблагорассудится.

Хотя нет — я правда не знал, что творилось в голове Тооэ.

Я даже не пытался это понять.

Это было почти сверхъестественно.

Тем не менее, судя по обрывкам истории Кайки, было очевидно: она сама восстановила себе зрение — такое, с которым можно жить в очках, где странности иногда проявляются, а иногда нет. Лоскутное зрение.

И так я потерял свою грандиозную цель.

Потерял причину жить, причину своего существования.

Стал апатичным студентом, живущим одним днём.

Выражаясь так, как выразился бы Кайки: единственным уроком, что я вынес из духовной хирургии Тооэ, стало осознание того, что узор на моей гавайской рубашке был весьма психоделическим.

Драматическую историю о великом вознаграждении, которую я так тщательно вынашивал, пришлось отбросить — просто так. Чувства мальчика, чья жизнь была полностью перевёрнута импульсивным волонтёрством, абсолютно не волновали Тооэ.

Огромное чувство долга перед Тооэ — чьи поступки не были ни снисхождением, ни лицемерием, ни самопожертвованием, а вовсе не имели объяснения, — можно было отдать разве что кому-то другому. Так родился жуликоватый ублюдок с девизом: «Я помогу любому, кто попросит, потому что помогать друг другу — это просто то, что делают люди».

Я знал, что в этом нет смысла.

При всех моих разговорах о балансе я был самым несбалансированным человеком на свете.

Но я должен был помогать.

Если я не буду помогать, помогать, помогать и помогать — мне будет мучительно даже открыть глаза. Нет, даже с закрытыми глазами всё, что я мог видеть, — было полем зрения Тооэ. Гаэн расточала мне похвалы как величайшему гению со времён основания университета, проницательнее даже собственной сестры, — но это было естественно.

Ведь у меня были глаза сверхчеловека.

Долг, который я не смог бы отдать, даже потратив на это всю оставшуюся жизнь, — хотя я и пытался отдавать его расчётливым способом, став близким помощником её сестры, имевшей влияние на весь университет. Действительно, удобно устроился.

Всё было накрытым столом ради Тооэ.

Как предзнаменования, расставленные задним числом после случившегося.

И теперь, в этой ситуации, именно потому, что мы совершили самую катастрофическую ошибку века, мне выпал шанс вернуть эти глазные яблоки, всегда бывшие выше моего положения, их законной владелице.

— Н-нет… ты не можешь, Осино-кун! — крикнула Кагэнуи, будто очнувшись от шока посреди процедуры.

— Даже если эта небылица правда — ты не можешь! Если ты пересадишь ей это зрение, это будет означать… по крайней мере оставь один глаз!

Да. Она была права.

Около десяти лет назад мне хотелось сказать то же самое Тооэ — закричать во весь голос от её грубого, бесцеремонного жеста, когда она, имея два глаза, отдала оба.

Но, к сожалению, я не мог провести ту частичную, точную операцию, какую Тооэ позже сделала для Кайки, — в конце концов, это был мой первый раз.

Всё, что у меня было.

Я мог лишь влить это.

Мог лишь вшить это.

…Может, Тооэ тогда чувствовала то же самое?

Может, за этой беззаботной внешностью она тоже собиралась с духом?

Нет, такого не могло быть.

— Хватит, Осино, не заходи так далеко! — заревел Кайки.

Даже не в силах ворваться в духовную хирургию и остановить её силой ради стерильности — будто там был барьер, — он всё же сумел повысить голос.

— Не смей делать это с Тооэ-сэнсэй! Особенно если это должен быть я!

Ох, ну пожалуйста, не говори так.

Осторожно — это прозвучало почти как реплика тайного хорошего парня.

— Осино-кун. Без глаз моей сестры — чем именно ты собираешься быть мне полезен отныне?

Между тем нашлась та, кто голос не повышала.

Оставаясь до последнего сильным, достойным уважения лидером, Гаэн отчитала меня за самовольство.

— Эти глаза теперь твои…

Нет.

Я никогда так о них не думал.

Я по-своему смирялся с обстоятельствами, а потом Тооэ приходила и помогала, не спрашивая, — и с тех пор меня от этого тошнило.

— …Я приказываю тебе остановиться.

— Я не остановлюсь.

Если это последний раз, когда я кому-то помогаю, — пусть так.

Если это последний раз — тем лучше.

Если я могу помочь тебе сегодня, значит, мне больше никогда не придётся помогать никому другому.

Гаэн-сэмпай.

— …Ха-ха.

В конце концов, я поступал так же эгоистично, как Тооэ в тот день. Я рассмеялся над собой — и с абсолютно нулевой сдержанностью отключился.

Я чуть не упал на месте.

Думал, что снова потерял всё зрение, как раньше, но нет. Я был готов к этому даже без предупреждения Кагэнуи — но это оказались лишь перенапряжённые нервы. Я всё ещё мог видеть.

Не сквозь дымку — нет.

Будто дымка рассеялась, и я мог видеть.

Гаэн, Кайки, Кагэнуи.

И кукла-труп.

Больше ничего.

Да, я никогда прежде такого не испытывал, — но вот таким, оказывается, было нормальное поле зрения. Поле зрения, в котором вещи в темноте не видны.

Какое освежающее чувство.

Видеть только видимое.

Мир, в котором видно только то, что можно увидеть.

Водитель бензовоза — женщина, чьё имя мы даже не потрудились узнать, которую наше гнусное невежество воскресило к жизни, — теперь получила мои совершенно обычные глазные яблоки. Другими словами, операция удалась.

Мои глаза и глаза куклы-трупа поменялись местами.

— Осино! — Кайки поймал меня, когда я пошатнулся, но благодарить его было некогда — пришло время подниматься.

Не мне, рухнувшему на стерильный пол морга.

А голой кукле-трупу на секционном столе, которая начала подниматься.

Не дико, как раньше, а медленно, будто проверяя каждый сустав на исправность, — постепенно и самостоятельно она села. Лицо оставалось бесстрастным.

Но оба глаза были широко открыты.

Эти глаза, сфокусированные с точностью большей, чем требовалось.

Глаза, ни на мгновение не бывшие моими, — «её» глаза — были широко открыты.

Она узнала нас.

Негодяев, вернувших её к жизни.

Труп узнал нас.

— Гаэн-сэмпай, смотрите.

Я подтолкнул её, указывая на куклу-труп, которая — по крайней мере, для моих нынешних глаз — выглядела предельно живой.

— Быстрее. У нас, вероятно, не так много времени.

Для меня, для семьи Гаэн, для этого университета эти глаза были драгоценными, редкими, экстраординарными. Но для Тооэ они значили не больше, чем наполовину съеденный кусок вяленого мяса.

По объёму материала они были ничтожны.

Мозг — другое дело, но глаза как «материал» слабы.

Я пользовался ими очень долго — никогда не осмеливался называть их своими, — так что вряд ли в них осталось хоть что-то от эго Тооэ.

Вложившись по полной, отдав оба глаза, она вернулась, может, всего на несколько секунд — но этого должно было хватить.

Хватить двум сёстрам, чтобы обменяться парой слов.

Задать вопрос.

Услышать ответ.

Слишком мало, чтобы жертва рассказала правду об аварии, но достаточно, чтобы спросить: любила ли она свою младшую сестру, заботилась ли о ней, — даже если ответ окажется не тем, на какой она надеялась.

Даже зная, что Гаэн Тооэ была из тех, кто и в такой момент даст нарочито язвительный ответ, переворачивающий тщательно накрытый стол, — по крайней мере, спросить ещё можно было.

Несомненно, важен был сам вопрос.

Правда, ответ — какая разница.

— Сест…

Она побежала — побежала, как девочка-подросток, — и Гаэн заговорила.

— …Я так тебя любила! Я любила тебя!

«Яд, лекарство или просто вода».

«Или даже кровь — кем бы ты ни была».

— Прости, что никогда не говорила тебе этого, пока ты была жива.

Она прижала к себе новую куклу-труп, в которую снизошла её сестра — разлучённая при жизни, разлучённая после смерти, — прижала достаточно крепко, чтобы сломать.

Не спрашивая.

А говоря.

Оказалось, мой напыщенный психологический анализ был совершенно неверен. Я ничего не видел. «Ей никогда не показывали любви, поэтому она осыпает ею всех остальных?» — так я думал?

Всё было наоборот.

Она говорила то, чего не могла сказать тогда.

Оставшись одна, без возможности излить свою любовь, она просто раздавала её всем и каждому без разбора — любовь настолько бездонную и бесконечную, что никакая отдача не могла её исчерпать.

Я принял это всерьёз.

И это меня разрушило.

— ………………………………………………………………………………………………

После паузы, тянувшейся мучительно долго.

Словно в лицевых мышцах, полностью исчерпанных предыдущей вспышкой эмоций, оставался ещё один последний спазм.

— Хм, — сказала Тооэ.

Сказала с крутым видом.

035

Эпилог к приквелу.

Немного длинный, но он скоро закончится. Как и жизнь.

— Вот, Осино-кун. В награду за всю твою тяжёлую работу, можешь взять это.

Несколько дней спустя Гаэн вызвала меня одного, никому не сказав, в пустую аудиторию в кампусе, где была гарантирована приватность, и вручила мне загадочный предмет — который оказался мумифицированным сердцем.

— Гаэн-сэмпай, это ведь не…

— Я всё тщательно обдумала. Не думай, что я так легко рассталась бы с чем-то настолько драгоценным.

— Нет, я так не думал.

— Это памятная вещь моей сестры, но я получила от тебя нечто гораздо большее, в конце концов. Это то самое чувство баланса, которое ты так любишь. Используй его, когда понадобится украсть сердце Киссшот Ацеролаорион Хартдерблейд или что-то в этом роде.

— Ха-ха, что это значит?

— Я знаю всё.

— …Ха-ха.

Что ж, раз она даёт, я с благодарностью приму. Как прощальный подарок от начальницы, которой я служил немалое время, мумифицированное сердце было хорошо сбалансированным предметом.

— О чём ты говоришь, Осино-кун? Я собираюсь эксплуатировать тебя как верного пса и впредь. Ради меня.

— А? Но, Гаэн-сэмпай, я больше не могу видеть даже обычных странностей. Моя чит-способность полностью исчезла, так что с точки зрения аскета, я деградировал не просто до любителя, а аж до нулевого уровня.

— Нормальные люди их и не видят. Странности.

— Ну, конечно, но… вы не слышали? Я бросаю учёбу.

— Я глубоко благодарна за твой вклад в то, чтобы воссоединить меня с сестрой, но это не имеет отношения к тому, что ты скрывал от меня секреты, обманывал меня, действовал без моего разрешения и не подчинялся моим приказам.

Как много обвинений.

Мои преступления.

— Я бы добавила ещё и преступление безрассудного подвергания опасности моего драгоценного кохая в своей одиночной несанкционированной инициативе. Не думай, что сможешь сбежать, просто бросив университет. Считай, подписался на опасную полевую работу. В отличие от моей сестры, я не отпускаю то, что мне дорого. Полезен ты или нет, ты мой раб на всю жизнь.

— Слушаюсь.

Выговор от Гаэн? Я приму его с радостью.

Я не знал, что фраза «Я не прощу тебя» может спасти больше, чем фраза «Я прощаю тебя». И, говоря о том, чего я не знал.

— В конце концов, мы так и не узнали правду об аварии Тооэ.

— Это был «Свет», не так ли? Согласно твоему убийственному дедуктивному озарению, Осино-кун.

— Согласно моему заблуждению, вы хотели сказать.

— Кто знает, может, она просто вела машину без зрения и попала в аварию.

Нет, нет, это абсурд.

Ко времени аварии она, должно быть, уже давно восстановила зрение. Хотя я не мог сказать этого наверняка. Это была женщина, которая легко выбросила нечто незаменимое, а затем восстановила это, казалось бы, по прихоти. Не было бы ничего странного, если бы она капризно отдала свои глазные яблоки во второй раз. И нельзя исключать, что она наслаждалась семейной поездкой в таком состоянии.

— Что ж, Суруга ничего такого не говорила.

— Хотя это было незадолго до того, как она сбежала, даже я, её младшая сестра, не знала, что она отдала свои глаза. Ты самоуничижительно объяснил это тем, что это событие не стоило упоминания, но я думаю, она просто молчала, потому что понимала, что родители её отчитают.

— Насколько некрутое объяснение? И она начала понемногу собирать зрение у своих учеников, потому что это создавало ей проблемы? …Каким-то образом это похоже на «лёгкое для понимания решение для широкой аудитории».

— Тебе, наверное, не хочется это слышать от меня, но не обожествляй мою сестру слишком уж сильно. Делать странные вещи под влиянием импульса и момента, а затем блефовать, чтобы скрыть это, чтобы никто не узнал — это тоже была одна из её черт.

Хм.

Что ж, правда в том, что постоянные акты доброты были не совсем её стилем. Она наносила уничтожающий нокаутирующий удар, а затем практически не думала о том, что будет дальше. И, в конце концов, Гаэн-сэмпай, или семья Гаэн, или я убирали за ней беспорядок.

Я бы поспорил, что сама способность блефовать, отдавая своё зрение, всё ещё была анекдотом сверхчеловеческого уровня, достойным обожествления. Но если бы вы сказали мне, что именно это обожествление вызвало «Свет», мне было бы нечего ответить. И в оценке своей сестры Гаэн было что-то освобождённое.

Словно с её плеч спал груз — она казалась свободной.

Сказав то, что хотела сказать.

Может, она чувствовала себя немного обновлённой.

«Тебе, наверное, не хочется это слышать от меня»? Нет — это были именно те слова, которые я хотел услышать от вас, Гаэн-сэмпай.

— Можно спросить кое-что? Почему вы решили воскресить такого человека, как Тооэ, за целых семь лет до её смерти? Разве это не странное время, чтобы начинать готовиться к такому?

— Потому что примерно в то время я родила.

— А?

— Рождение новой жизни заставило меня задуматься. Моя сестра, несомненно, умрёт рано или поздно, но, возможно, я смогу воскресить её — просто шучу.

Ах, это была шутка.

Скорее леденящая, чем ошеломляющая, честно говоря, но она уклонялась и от таких вопросов, да…? Я всё ещё не понимал, что «достойно» этого человека.

— Кстати, Осино-кун.

— Да? Моё следующее задание?

— И это тоже.

Значит, я был прав.

Она действительно заставляла людей много работать.

— Ты ведь больше ничего не скрываешь от меня?

— Если я дал вам повод для таких подозрений, вам, кого я уважаю больше самих богов, то это величайшая неудача моей жизни. Нет ни малейшего шанса, чтобы я скрывал от вас хоть один секрет.

— Какой же ты дурень.

— Хотя, раз уж вы об этом заговорили…

— Вот видишь.

Нет, мне просто пришло в голову, что нужно кое-что сказать. Что-то о маленькой девочке в шортах и рубашке с коротким рукавом, в маске, похожей на какую-то рептилию, которую я встретил в Кюсю? Дайте-ка вспомнить, ей было около семи — ах, подождите, нет, не то.

Вот что.

Подумав, что этого недостаточно. Я должен был произнести это вслух.

Так же, как знать что-то, но держать при себе, — это то же самое, что не знать.

— Вы нравитесь мне больше, чем Тооэ, Гаэн-сэмпай.

— Я знаю это.

— Ни секунды не сомневался, что знаете.

— Это была ложь. Откуда бы мне знать?

В общем.

Предсказание, которое я сделал в том ночном автобусе, оказалось неверным, поскольку последнее «я не знаю», произнесённое сестрёнкой, которая знает всё, Гаэн Идзуко, владычицей Университета Сакаимияко и будущим главой всех специалистов, оказалось именно таким — по крайней мере, насколько мне известно.

А теперь, говоря о лжи — несколькими днями позже.

На прощальной вечеринке в честь Кайки Дэйсю, которому предстояло прославиться как беспрецедентному мошеннику и шарлатану-медиуму — или, возможно, это был второй или третий раунд прощания, а, учитывая, что уже светало, может, даже пятый — в тот момент, когда из всех остались только он и я, у нас состоялся этот разговор.

Я заговорил с ним на эту тему — с человеком, который по личным причинам покидал университет раньше меня.

— Итак, в конце концов, могло ли тело Тооэ просто испариться без следа?

— Необязательно. Оно могло быть перепутано с одним из обгоревших трупов других водителей и быть должным образом похоронено под чужим именем.

Было бы славно.

Хотя, нет, быть похороненным как совершенно другой человек — это тоже не самый лучший исход, хотя это гораздо лучше, чем быть воскрешённым как другой человек.

— Ах, подожди. Мне только что пришла в голову ещё одна возможность.

— Охо. Неужели я услышу очередное убийственное дедуктивное озарение великого детектива Осино?

— Эта фраза успела прижиться…? Можешь просто считать это пьяным бредом, но я подумал — что, если Тооэ исчезла не буквально, а фигурально?

— ?

— Я имею в виду — её тело так и не было найдено целиком. Что, если она на самом деле жива? Что, если она просто исчезла после аварии?

Как сказали бы в детективных романах, это звучит максимально правдоподобно.

Воскрешение мёртвых.

— …Бросив мужа и дочь?

— Ага.

Это противоречило воспоминаниям Суруги, но память о матери, которая сгорела, прикрывая её своим телом, тоже могла быть идеализированным, фальшивым воспоминанием. Только потому, что оно было извлечено из подсознания с помощью интервью через гипноз, не делало его правдой.

Возможно, Тооэ ловко, легко увернулась даже от преследования «Света», этой вымышленной несуществующей штуки, которая пытается выдернуть торчащий гвоздь, чтобы вернуть сверхчеловека в человеческие рамки.

А затем бросила мужа и дочь — нет.

Бросила этот мир и отправилась куда-то ещё.

— Что ж… И такое возможно.

Кайки говорил так, будто это было совершенно невозможно.

Ты можешь отрицать немного настойчивее, знаешь?

— Хотя если это правда, то девушка, которую мы воскресили, используя твои глазные яблоки как материал, была бы чем-то вроде клона.

— Однако она сразу же умерла. Тооэ.

Возможно, это тоже напоминало технологию клонирования.

В некотором роде.

— Ах, да, извини, что не дал тебе возможности поговорить с ней тогда. Если бы после Гаэн осталось время, я хотел дать тебе сказать пару слов.

— Какой-же у тебя всё-таки несерьёзный подход к делу. Ничего страшного — честно говоря, та кукла-труп не была похожа на Тооэ-сэнсэй.

«Я видел в ней только детей, части которых собрал».

Кайки покачал головой — сказал ли он это от всей души или лукавил, я не мог понять по этому меланхоличному жесту. Раньше, возможно, понял бы, но с нынешними глазами — не особо.

Его сердце, разорванное моральной травмой, было окутано тьмой — тьмой, отныне для меня непроглядной.

— Хм. Странное чувство — знать, что часть твоих изначальных глаз была пересажена мне.

— Лучше не думать об этом слишком много. Теперь мои глаза принадлежат какой-то незнакомке, с которой у меня нет связи.

Нет — это вовсе не «нет связи».

Пока я жив, связи будут продолжать образовываться.

— …После того, как ты уйдёшь из университета, что ты собираешься делать? — отложив свои собственные дела в сторону, спросил я Кайки.

Должно быть, это был всё-таки пятый раунд.

То, что сказал мне Кайки, было из тех вещей, которые можно вытянуть из человека только с таким количеством алкоголя в крови.

— Пока что просто поброжу некоторое время… А затем, да, думаю, попробую стать мангакой. Это, на самом деле, давняя моя мечта.

— О? Тот портрет, в конце концов, был довольно хорош. Но если это будет манга про подростка-ученика и женщину-репетитора, то я был бы против.

— Я буду рисовать хоррор-мангу. Честно говоря, поступление в этот университет было исследованием.

— Отлично. Вот тебе личный совет от меня — тебе тоже не следует обожествлять Тооэ вечно.

— Это совет Гаэн.

— У тебя талант к хоррор-манге. Я буду болеть за тебя.

Его беззаветная преданность была почти тревожной, но если даже этот человек, благодаря катастрофическому провалу проекта, в котором он сам был виновником детской ошибки, наконец, смог увидеть множество перекрёстков, которые на самом деле были перед ним всё это время, то, возможно, это была удача.

Счастливая травма, возможно.

«Но серьёзно, пожалуйста, рисуй мангу, подходящую для детей», — подумал я.

Что ж, возможно, это была не его мечта, и он просто соврал.

Впрочем, даже ложь могла быть в каком-то смысле мечтой.

— Ах, да, кстати. Я хотел бы, чтобы ты ответил на один вопрос. Что-то вроде тест личности… Кагэнуи попросила меня.

— Старшеклассница?

— Теперь она студентка. Кстати, мы и сами вот-вот перестанем быть студентами.

— Почему она не бросает учёбу?

— Крепкая психика.

Даже Гаэн сказала, что уйдёт, как только закончит с разными делами, как ответственное лицо. Хотя, учитывая, что только она могла понять масштаб этих «разных дел», я ожидал, что на их завершение уйдут годы.

— Гипотетически, если бы тебе пришлось отдать кому-то один иероглиф из своего имени, какой бы ты отдал: «кай», «ки», «дэй» или «сю»?

— Что это за вопрос? Операция по пересадке?

— Что-то вроде того.

— Я бы не хотел отдавать ни один из них кому-то другому, но, если бы пришлось выбирать из этих четырёх — думаю, «ки»? «Ки» как в слове «карэки», мёртвое дерево. Это распространённый, универсальный иероглиф, так что тот, кто его получит, вероятно, не будет слишком расстроен.

— Понял, понял.

— А?

Кайки подозрительно уставился на меня.

Это был последний раз, когда я когда-либо говорил со своим подельником Кайки Дэйсю — или я хотел бы так сказать, но он тоже был назначен одной из «правых рук» Гаэн, так что даже после отчисления наша дружба с этим мрачным человеком продолжалась в ленивой, иногда прерывающейся манере.

Что ж, не то чтобы я мог действительно болеть за него.

Но, несомненно, должна быть работа, которую можно доверить только тому, кто пал во тьму.

Из-за тьмы.

Что же касается причины, по которой я попросил Кайки пройти этот личностный тест — что именно Кагэнуи попросила меня сделать, это произошло ещё несколькими днями позже.

Хотя я должен был отчислиться вслед за Кайки, я почему-то крутил педали своего велосипеда по направлению к университету Сакаимияко. С Кагэнуи, сидящей, закинув ногу на ногу на заднем сиденье.

Даже после ухода из университета, я оставался поблизости некоторое время, исполняя роль личного водителя для бывшей старшеклассницы и бывшей кохай, которая после нашего исторического провала отрезала свои длинные волосы до плеч — Кагэнуи Ёдзуру.

— Ничё не поделаешь, да? Я ведь не могу ходить по земле. Пока я не привыкну, тебе лучше взять на себя ответственность, Осино-кун, и исправно ездить от моего дома до университета.

Действительно ли это была та ответственность, которую я должен был нести?

«Следующее задание», которое было мне поручено, когда Гаэн вызвала меня и вручила мумифицированное сердце, было, по сути, именно этим… Но правило не ходить по земле она придумала полностью сама, не так ли?

— Вот почему я его сама и соблюдаю. Хоть и не обязана.

— …

Кукла-труп вернулась к жизни как Тооэ всего на несколько секунд. После чего последний след её эго, остававшийся в тех глазных яблоках, развеялся.

Можно сказать, она окончательно покинула нас.

Душа Тооэ, которую предполагалось укрепить, полностью исчезла внутри куклы-трупа, как будто её там никогда и не было — таков был окончательный результат проекта, в который мы вложили месяцы, а также части наших собственных жизней.

С другой стороны, это также означало, что отскок проклятия, при котором Тооэ умерла бы, если бы мы нарушили наши клятвы, был фактически аннулирован. И всё же, мы все продолжали строго блюсти наши клятвы, без тени сомнения.

Произвольные правила, рождённые из жертвы, чья цель была выполнена.

Мы все были начинающими специалистами, некоторые даже полупрофессионалами, и у нас была поддержка такого крупного учреждения, как университет. Для нас было бы даже возможно обратиться к семьям Гаэн или Кагэнуи. Хотя это было бы непросто, мы, возможно, даже могли бы отменить глупые проклятия, которые сами на себя наложили, если бы действительно захотели, но никто из нас не пытался.

Гаэн, начиная с того последнего «Откуда мне знать», будет продолжать быть подлинной bona fide «сестрёнкой, которая знает всё». Кайки, станет ли он мангакой или мошенником, никогда и ни при каких обстоятельствах не будет «тайно хорошим парнем». И даже Тадацуру, который выполнил безупречную работу и ему не в чем было отвечать, по какой-то причине стал жить по тому же правилу, что и Кагэнуи, несмотря на отсутствие какого-либо принуждения.

Я никогда не буду спокойно спать до конца своей жизни.

Никакого отдыха до моего вечного покоя.

Я нигде не найду комфорта, нигде не смогу по-настоящему отдохнуть.

Возможно, даже после моей смерти кто-то раскопает мою могилу и воскресит меня. Нет, я сомневался, что найдётся кто-то достаточно эксцентричный, чтобы захотеть воскресить меня, но, тем не менее, так оно и было.

Мы налагали на свою жизнь ограничения, хотя в этом не было необходимости.

Бессмысленно следуя бессмысленным правилам.

За то, что мы бессмысленно нарушили табу и бессмысленно воскресили незнакомку, это было нашим бессмысленным наказанием.

— Да ладно тебе, не дуйся, Осино-кун. Я скоро смогу сама справляться с перемещением по городу, как только эта сикигами освоится.

…Ах.

Верно.

Весь этот проект был бессмысленным, но был и побочный продукт.

Побочный продукт или незапланированный результат, но так или иначе, кукла-труп, которая должна была послужить сосудом для Тооэ в те несколько секунд, загадочным образом обрела собственную душу. Хотя, на самом деле никакой загадки здесь не было, ведь четыре фрагмента наших душ, которые мы добровольно отсекли от себя, так и остались внутри сосуда, и им было нечего укреплять.

Части наших жизней.

Остались в сосуде.

Поэтому, хотя ей не хватало устойчивого эго, не говоря уже о стабильной личности, двенадцатилетняя девочка начала двигаться с определённой плавностью, подобно человеку, обладающему своеобразным сознанием — иначе как проклятой куклой, созданной колдовством, её и не назовёшь.

И хотя это была проклятая кукла, мы не могли от неё избавиться.

В конце концов, мы в её создание душу вложили.

И, будучи созданной с помощью незаконных запретных искусств, её нельзя было также передать официальной службе по куклам — так что проблемная цукумогами, которая представляла собой одну большую проблему, нашла приют в храме оммёдзи, расположенном в Киото, на самой границе с Осакой, в месте, про которое сразу и не понять, храм это или святилище.

В качестве сикигами наследницы, Кагэнуи.

Однажды в далёком будущем это станет историей происхождения неистового оммёдзи, которая не касается земли, заставляющей трепетать бессмертных странностей по всему миру, «Охотницы на странностей», Кагэнуи Ёдзуру. Но на данный момент неблагодарная задача просто свалилась на колени тому из нас, у кого было меньше всего связей с Тооэ и кто меньше всего склонен был беспокоиться.

Компромисс, но честный.

Для меня, или Кайки, или особенно Гаэн, кукла-труп, которая могла бы быть Тооэ в параллельном мире, могла вызвать повторное появление наших чувств. Чувств, с которыми каждый из нас едва смог смириться за всё это время.

Доверить куклу-труп семье специалистов по бессмертным странностям было противоречием, которое тяготило мою совесть, но, с другой стороны, я не хочу сказать, что мы просто заставили её вытянуть короткую спичку.

Не будем забывать, что для создания куклы-трупа Кагэнуи пожертвовала ступни своей младшей сестры. Они были перемолоты в фарш до такой степени, что невозможно было сказать, где они оказались, но где-то внутри этой куклы, несомненно, существовала Ёвари.

От этого и отталкивалась Гаэн, принимая решение.

Однако сама Кагэнуи сказала, что не станет принимать куклу в качестве замены своей сестре. Насколько мне известно, они с Тадацуру настолько ожесточённо спорили об этом, что едва не рассорились окончательно — она настаивала, что это вовсе не фальшивая сестра.

И чтобы лишний раз это доказать, она поставила условие для принятия куклы.

…Но почему я оказался частью этих условий?

Она явно посчитала, что я самая лёгкая мишень по сравнению с Гаэн или Кайки — что ж, ладно.

— Итак? Ты придумал, Осино-кун? Имя для моей сикигами.

— Ага, есть одно на уме.

Да, это было условием.

Видимо, это было вызвано тем, что во время нашей совместной полевой работы в Кюсю я дал имя какой-то маленькой девочке в какой-то маске. Я уже практически забыл, какое имя дал, но, возможно, Кагэнуи чувствовала, что, как и в случае с монстром Франкенштейна, неправильно оставлять без имени искусственную странность, которую мы сами же и создали.

Если так, я согласен.

Когда мы добрались до подножия холма, я остановил велосипед, прочистил горло и…

— Я назвал её Ононоки Ёцуги, — объявил я.

— «Оно» — из «первого топора» [✱]斧 (ono, «топор») взято из слова 斧始め (ono-hajime, «первый топор»), обозначающего синтоистскую традицию в начале нового года молиться богам об успехе в новом году, сделав несколько символических ударов церемониальным топором по специальному бревну., «но» — из «мумия»[✱]乃 (no) взято из слова 木乃伊 (miira, «мумия»). Хотя фактически это слово является заимствованным из португальского (португ. mirra), его написание заимствовано из китайского, и с прочтением никак не связано., и «ки», которое, как настаивает Кайки, означает «мёртвое дерево». А «Ёцуги» — буквально «сшитые остатки».

— Как величественно. Мне нравится.

Я беспокоился, что, несмотря на всё моё великодушие, меня всё равно ударят за то, что я, никого не спросив, дал кукле имя, из-за которого их можно принять за сестёр, однако с заднего сиденья меня встретил не кулак, а одобрение.

— Пытаясь нарушить табу и воскресить любимого человека, мы с позором провалились, но будущее поколение, или поколение, следующее за ним, сможет реализовать наши самые смелые амбиции. Вот какое жгучее стремление заложено в этом имени, да?

— Н… нет. Совсем нет…

Скорее, я бы хотел, чтобы они лучше учились.

Лучше, чем мы, сбившиеся с пути.

— Значит, тебе всё-таки знакомы такие слова, как «любовь», Кагэнуи-тян.

— Как грубо. Мои любимые слова — любовь и справедливость.

— Прекрасно. Ты будешь прекрасным противовесом Кайки. …Ну так что, ты поняла? Помог ли тебе этот проект решить, являются ли бессмертные странности, с которыми ты однажды столкнёшься, злом или добром?

— Не знаю. Пойму когда-нибудь. Пока я просто буду использовать эту куклу-труп и цукумогами, Ёцуги, как свою сикигами.

Кагэнуи сразу же назвала её по имени — Ёцуги.

Как настоящую сестру.

Даже если она больше не могла ходить по земле, её решимость идти по пути насилия, казалось, не изменилась — в разрыве между добром и злом, в месте, которое не имело ничего общего с балансом.

— …Если я могу что-то сделать, просто скажи. Я не останусь в стороне.

— О? Ты поможешь мне?

— Я не буду помогать тебе. Ты поможешь себе сама, Кагэнуи-тян.

Это тоже — было проклятием.

Проклятием, которое я наложил на себя.

— Вот как, — сказала она, отмахиваясь от моей решимости, как от пустяка, а затем сказала: — Даже имя лоскутное. Стильно, — возвращая разговор к моему чутью на имена.

— Кстати, «ки» достаточно очевидно, но откуда взялось «ононо»? Только не говори, что ты исказил «Осино»?

— Нет, я не вставил ни одного иероглифа из своего имени — или имени Гаэн. Я соблюдал баланс в этом отношении. В кукле-трупе есть немного её плоти и крови, и, оставляя в стороне право собственности, я использовал те глазные яблоки около десяти лет, прежде чем обменять их с глазными яблоками куклы. Было бы неправильно втискиваться в имя, даже не будучи тем, кто принимает её как сикигами.

— Ты всё так же ужасно педантичен. Так что же это тогда, «ононо»?

— Это фамилия водителя бензовоза.

Ответил я. Просто.

Не было причин скрывать это — если уж на то пошло, я хотел это сказать.

— Я на днях вернулся на место происшествия, чтобы найти его.

— Какого чёрта. Ты должен был взять меня с собой!

— Я платил из своего кармана.

«Ононо» — я написал его.

Начертив иероглифы пальцем в воздухе.

— Ононо Мифунэ. Когда ей говорили, что её имя прямо как у Оно-но Тофу, она парировала, что это у Оно-но Тофу имя прямо как у неё[✱]Имя Ононо Мифунэ (小野道風音), если из него убрать последний иероглиф, превращается в Оно-но Тофу (小野道風, также известен как Оно-но Митикадзэ), имя знаменитого каллиграфа периода Хэйан. Стоит отметить, что фамилия 小野 в наши дни обычно читается как «Оно», а суффикс «-но» является устаревшей формой записи японских фамилий и обозначал принадлежность человека к определённому роду. То есть, Оно-но Тофу фактически переводится как «Тофу из рода Оно».. Мне сказали, что она была очень энергичной женщиной.

Я также нашёл информацию о водителях лесовоза, бетономешалки и школьного автобуса, и все трое оказались мужчинами. Возможно, мы не могли определённо судить только по обгоревшей голове, но, учитывая состояние «взрослая женщина», обгоревший череп, который Кайки откопал из могилы Тооэ, почти наверняка принадлежал Ононо-сан.

Она больше не была человеком, чьё имя мы не знали.

Она была не второстепенной ролью, появившейся на сцене исключительно ради повествования Тооэ. Она была не просто жертвой правил мира, о которых ей никогда не рассказывали. У неё было своё «я», и у неё была своя жизнь.

Как доказательство этого, я хотел выгравировать её имя.

В качестве начальных символов имени куклы, которую мы сделали.

— Как величественно, — снова сказала Кагэнуи.

Но на этот раз с чувством.

— Каждый раз, когда я смотрю на эту огнеопасную девочку, я буду вспоминать колоссальную ошибку, которую мы совершили.

— Но ты не должна их путать. Ононо Мифунэ — это Ононо Мифунэ, а Ононоки Ёцуги — это Ононоки Ёцуги.

— А я Кагэнуи Ёдзуру.

— А я Осино Мэмэ.

Немного отдохнув.

Я надавил на педали изо всех сил и начал подниматься на холм под утомительно крутым углом. Шатаясь и раскачиваясь, иногда почти падая, иногда почти останавливаясь, но каким-то образом сохраняя равновесие, продвигаясь вперёд, поднимаясь вверх.

Живя, умирая и будучи вынужденным жить, день за днём.

Вращаясь, как шестерёнки, соединяясь со следующим поколением.

Строго соблюдая правило, которое состояло из одних исключений.

036

Семь лет спустя.

Я дремал на скамейке в придорожной зоне отдыха, как обычно, когда…

— Братец Осино, у меня сообщение от твоей любимой Гаэн. «Похоже, на той горе в том городе наконец-то появился крупный улов, так что, может, снова навестишь её?» — вот что она сказала. Сказала я с крутым видом.

С этими словами меня разбудила девушка-сикигами.

Блузка на завязках, многоярусная юбка.

Цветные колготки и мюли.

Неизменная со дня своего рождения — кукла-труп, прожившая сотню лет. Её бесстрастное лицо, идущее вразрез с окончаниями её фраз, кого-то напоминало и в то же время было неповторимым.

— …Долго же ты, Ёцуги. Я заждался.

— Можешь ждать хоть вечность. Помощь нужна?

— Нет, я в порядке. Я уже провёл предварительную разведку.

Именно потому, что я больше не мог видеть так, как раньше.

Я всё равно пойду и расскажу им о том, что видел.

Послесловие автора

Насколько помню, я при каждом удобном случае любил говорить: человеческая память — ужасно ненадёжная штука. Но, похоже, дело не только в забывчивости. Тот факт, что людям свойственно забывать, — это, безусловно, факт, который забывать не следует. Но, с другой стороны, если задуматься, есть вещи, которые я помню с поразительной ясностью — и при этом недоумеваю, с какой стати я вообще это запомнил? Если проводить аналогию с книгами, конечно, вы запомните ту самую книгу, которая определила ход вашей жизни, но всегда есть ещё одна строчка из какой-то книги, прочитанной где-то когда-то, строчка, которая для автора, скорее всего, даже не была кульминацией, — и тем не менее она засела у вас в голове так глубоко, что не отделаться. Кажется, что забыл что-то — а потом вспоминаешь; кажется, что вспомнил — а оказывается, это идеализированная версия. Идеализированная версия оказывается сфабрикованной с самого начала. И при этом другие воспоминания упрямо, непоколебимо выгравированы в вашем сердце… Порой воспоминания, которые невозможно забыть, — не радостные и не печальные. Порой мы отчётливо помним пустые и незначительные вещи. Я думаю, именно накопление тех тривиальных воспоминаний, от которых не удалось избавиться, даже говоря себе, что они «не имеют значения», и делает человека тем, кто он есть. Если существует бессознательный импульс, заставляющий нас дорожить не только тем, что важно, но и тем, что не важно, — значит, мозг работает хорошо. Может быть, ненадёжна не память, а сами люди? И, возможно, эти воспоминания переполнены не сложением и вычитанием, а умножением и делением.

Итак, перед вами — арка студенческих лет специалистов, которые всё это время исподтишка наблюдали за «Циклом историй». Как так получилось, что эти благоразумные взрослые в итоге создали проклятую куклу-труп? Даже я как автор не мог понять причину, и с момента начала проекта до того, как я смог представить его в таком виде, прошло довольно много времени. Если честно, если бы я написал это десять лет назад или пять лет назад, флешбэк, вероятно, получился бы совершенно другим. Существовал даже ироничный риск того, что эта идея умрёт, так что во время написания я оказался глубоко синхронизирован с персонажами, которые любыми средствами пытались вернуть мёртвых к жизни. Эта книга — та самая ирония, ставшая её плотью и кровью. Один за другим всплывали новые факты, которые, несомненно, вызвали бы реплику Арараги вроде: «Эй, это не совпадает с тем, что мне рассказывали». Но, как сказал бы рассказчик этого тома, Осино Мэмэ, история о странностях потому и есть история о странностях, что всегда существует в нескольких версиях. Тем более, когда эта история о странностях — история происхождения Ононоки Ёцуги, персонажа, сама суть которого в том, что её характер непоследователен. Итак, неподвластная забвению, сколько бы вы ни пытались забыть, юношеская оплошность, достаточно смертельная, чтобы убить: «История соединения», эпизод девяносто девятый, «Искренность Ёцуги».

На обложке, естественно, изображена Ёцуги, уже в пятый раз. Две обложки подряд после предыдущего тома, Mijikanamonogatari, — это достижение, невиданное со времён Ханэкавы в «Истории кошки» (чёрной и белой), и по общему количеству появлений она теперь сравнялась с Сэндзёгахарой и Осино Синобу. Она практически достигла статуса главной героини, и её образ прекрасно проработан. VOFAN-сан, спасибо вам, как всегда. Длинноволосая Кагэнуи тоже великолепна, не правда ли? Итак, следующими частями будут Torimonogatari, «История птицы» и Ootorimonogatari, «История феникса», и ничто не порадует меня сильнее, если вы будете с нетерпением их ждать!

Нисио Исин

Послесловие переводчика

Я даже не знаю, сколько лет мы ждали, просили, умоляли Нисио написать роман, повествующий о событиях студенчества специалистов. Сколько было спекуляций на эту тему, сколько догадок разной степени успешности. И вообще, как давно у автора вообще сформировалась чёткая картина, что именно произошло в те годы? Какой вообще была его изначальная задумка, когда в сюжете впервые появились специалисты (а это случилось ещё в 2008 году, между прочим)?

Нисио как-то говорил, что не является большим любителем «чеховских ружей». Вернее, он очень даже не против развесить такие ружья повсюду, но это совершенно не значит, что каждое из них выстрелит. Мол, не всё тайное должно становиться явным.

Но, когда у тебя в голове целая вселенная, причём довольно глубоко проработанная, ты волей-неволей начинаешь закрашивать все те места, что когда-то оставались пустыми. И вот, однажды рождается история, которую теперь ты просто не можешь держать втайне.

В общем, я вижу это как-то так. Насколько я прав, уже неважно. Важно то, что у нас резко уменьшилось число загадок. Почему Кайки всегда ходит в похоронном костюме? Почему Мэмэ бомжует? Почему Кагэнуи не касается земли? Почему Ононоки так похожа на Тооэ (хотя я этого даже не замечал, если честно)? Почему Ёцуги выбрала своей хозяйкой именно Ёдзуру, и их имена так похожи?

Также не могу не порадоваться, что в приквеле мы имели возможность встретить и других персонажей. И Суругу, которая, как оказалось, переехала с Кюсю. И Ханэкаву, которая уже в далёком детстве относилась к родителям, как к чему-то временному и недолговечному. Мы даже глазами Мэмэ увидели дом Сэндзёгахары, в котором пока ещё не произошло ничего дурного.

И в завершение позвольте мне поздравить вас и самого себя с тем, что мы спустя столько времени добрались-таки до онгоинга! Конечно, это сильное заявление будет актуально лишь пару месяцев, пока мы ждём релиза новой книги, но обещаю, что отныне вам не придётся ждать годами, прежде чем у вас появится возможность ознакомиться с тем, что опять придумал этот человек, для которого Гатари — это «на 100% хобби», по его собственным же словам. Ну а для меня на 100% хобби заниматься переводами его творчества. Рассчитываю на вашу поддержку и в дальнейшем!

BlackHust