009
Вот оно что. Отвратительно. Слишком отвратительно.
Настолько отвратительно, что чувствуешь, как мысли насильно подавляются усталостью. Я думал, одной машиной больше или одной меньше — уже неважно, но это оказалось совсем не так.
Это бьёт по эмоциям.
Смерть Тооэ, самого важного для нас человека, в одно мгновение уменьшилась до одной десятой, до одной пятнадцатой. Конечно, если уж на то пошло, у лесовоза, бензовоза и бетономешалки тоже были свои водители, и то, что я до сих пор не думал о них, — это бессердечность и чёрствость, от которой не отмыться.
Разумеется, это не задачка с подвохом, и водителя школьного автобуса тоже следует честно причислить к погибшим.
Более того, погиб ведь и «господин», ехавший вместе с Тооэ, которую я почти не оплакивал с момента её смерти, пускай подходящего момента и не было — и мне стыдно за это. Но автобус, да ещё школьный…
Я надеюсь, в этой истории сейчас не появится злодей, охотящийся на автобусы с детсадовцами…
— Чувствуете, дяденька в гавайской рубашке? — сказала Уроко.
Обвиваясь вокруг, как змея.
— Какую проделку придумал «преступник» — увеличить число жертв, чтобы стало непонятно, кто был настоящей целью.
— ...
«Проделка»? Это злой умысел в чистом виде.
Если бы это происшествие попало в газеты обычным порядком, не в виде крошечной заметки, то наибольший размах получило бы сообщение о пострадавших детях из школьного автобуса — а вовсе не о кей-каре, зажатом между огромными машинами со всех четырёх сторон.
Нельзя же считать, что его «обесценили» только потому, что он маленький.
Это настолько чудовищная авария, что наложение ограничений на распространение информации начинает казаться разумным шагом.
Нет, наверное, в этом тоже была доля правды.
Или, скажем, слишком быстрая и эксклюзивная стройка на месте аварии — я не могу воспринимать её иначе как уничтожение улик, и сейчас это моя основная версия, но не исключено, что после такой чудовищной трагедии администрация могла в экстренном порядке принять решение о сооружении объездной дороги.
Объездная дорога…
Араундо…
В самом деле, если бы я не услышал всего этого от Уроко, меня бы, возможно, убедили. Меня бы обезоружили этой грубой силой, обессилили. Если бы я не услышал эту историю по такой крайне необычной цепочке — в игре в испорченный телефон, где новость передавалась от змеи к змее, — моё самообладание, несомненно, включилось бы и подсказало: «Смерть Тооэ — трагедия, но по сравнению с гибелью всех этих детей...»
Или, возможно, именно такую самодисциплину мне и нужно было проявлять — возможно, именно здесь мне следовало остановиться. Моё чувство баланса подсказывало мне, что если я собираюсь сдаться, то сейчас самое время.
Оно уже не шептало, а кричало.
Это уже не сокрытие улик.
Это диверсия.
Гаэн шутила, но при такой чудовищной тщательности исполнения остаётся лишь удивляться тому, что с неба не упал самолёт.
Если это дело рук какого-то «преступника», то перед нами тот тип людей, кто без малейших колебаний втянет в это дело ни в чём не повинных детей из школьного автобуса, не говоря уже о водителях всех этих огромных машин. И всё это — лишь для того, чтобы уничтожить одного-единственного человека, «бывшего члена рода Гаэн». Уж не знаю насчёт Гаэн-сэмпай, но на таких, как мы, подобный тип даже не взглянет.
Разумеется, и на старшеклассницу тоже.
Я метил в специалисты по странностям, мне не впервой чувствовать угрозу для жизни, я пережил немало критических ситуаций и, если честно, был готов в случае чего и жизнью рискнуть. Но это... как бы это сказать? Слишком всё физично. Слишком материально.
Как в том ощущении, что нож порой страшнее пистолета.
Машины страшнее призраков.
Я самонадеянно заявлял, что вероятность попасть в автокатастрофу выше, чем встретить странность, — но, выходит, более страшное из двух как раз и должно было случиться.
…И всё же, если я приму здесь умное и мудрое решение повернуть назад — смогу ли я убедить Кайки, Гаэн или Кагэнуи поступить так же?
Скорее, мне кажется, Кайки это только подстегнёт — мрачно так подстегнёт. Он не из тех, кто будет молчать, узнав, что его первая любовь погибла такой чудовищной смертью. Хочется думать, что под этой мрачной оболочкой скрывается сердце, пылающее магмой, но мотивация, которую он явит миру, скорее всего, окажется столь же мрачной.
Он может зациклиться на этом до такой степени, что заявит, будто хочет умереть в такой же аварии. И если Кайки не отступит, то и я не смогу. А что насчёт Гаэн?
Неужели она не может избрать стратегическое отступление из заботы о своём безрассудном, убитом горем кохае? Неужели не может с горькой улыбкой принять, что такая чудовищная смерть достойна её сестры?
Неужели не может сказать, что ничего не поделать?
Неужели не может отказаться от идеи воскресить мёртвую сестру — нет, конечно, нет.
Я просто не могу представить Гаэн, поступающую таким образом.
Я даже не хочу, чтобы она была такой.
Или, может, мне сделать то, к чему подталкивала меня Кагэнуи, и остановить её силой?
…Я знаю Кагэнуи совсем недолго, поэтому трудно сказать, удастся ли мне её переубедить. У неё нет настоящей причины желать воскрешения Тооэ, так что, возможно, логикой её удалось бы урезонить. Но, с другой стороны, она — старшеклассница, которая согласилась участвовать в таком опасном проекте без особой на то причины.
Возможно, она ненавидит логику, и даже если ей скажут, что риск многократно возрос, она просто ответит: «И чё?» — кстати, это вообще можно считать кансайским диалектом?
Пока что из системы ценностей Кагэнуи я знаю только, что ей нравится бить тех, кто считает себя неуязвимыми. Сможет ли она остаться в стороне и не попытаться надавать тумаков «преступнику», который спланировал такую ужасную аварию, чтобы убить одного человека?
Может, её уже арестовала полиция.
В таком случае уговоры можно оставить её надзирателю.
Специалисту в своей области — в той самой области.
— Тяжело, наверное, пришлось полиции. И пожарным тоже. Разбираться с последствиями такой катастрофической аварии, с огромным пожаром, да ещё и ни одного выжившего — это не просто тяжёлый труд, а работа, после которой дня три кусок в горло не лезет.
— Я не говорила, что никто не выжил, онии-тян.
— А?
Кто-то сумел выжить в таком аду?
Впрочем, Уроко действительно не говорила, что все погибли. Я сам так решил, посчитав это само собой разумеющимся.
— Один ребёнок выжил. Причём остался почти невредимым.
— Это... это почти чудо.
Нет. Это не почти чудо.
Это чудо и есть.
Такие истории иногда случаются — чудо, когда кто-то выживает в эпицентре катастрофы благодаря невероятно удачному стечению обстоятельств, которое при обычном раскладе невозможно даже представить.
Звучит как городская легенда, но это реальное событие, произошедшее на самом деле, — и, в каком-то смысле, источник утешения.
Судя по нашим данным, школьный автобус втянули в аварию совершенно необязательно, исключительно как часть прикрытия. Так что если хоть один из тех школьников выжил...
— Онии-тян, выживший ребёнок был не из школьного автобуса.
— Тебе обязательно опровергать каждую мою фразу?
Несмотря на всё это, среди однокурсников у меня была репутация «Осино, который видит всё насквозь». Но ладно, кто же это был?
Она что, скажет мне, что в кабине десятитонного грузовика, бензовоза или бетономешалки на пассажирском сиденье сидел маленький ребёнок?
Это всё бы изменило, но...
— Не на пассажирском сиденье.
Сказала Уроко, снова мне противореча.
Вогнав мою самооценку ниже плинтуса, она продолжила.
Свою подачу информации.
— Она сидела сзади.
— Сзади чего? Велосипеда?
— Кей-кара.
Она сказала, что на пассажирском сиденье кей-кара, которым управляла Тооэ, ехал «господин». Но, если подумать, о заднем сиденье она ещё ничего не говорила. Это сиденье, которого не было ни в десятитонном грузовике, ни в бензовозе, ни в бетономешалке. И, в отличие от велосипеда, человек на заднем сиденье автомобиля — это абсолютно законно. Да, законно, но что ребёнок там делал?
— Ну же, онии-тян. Неужели не очевидно? Это был ребёнок супругов Камбару. Дитя любви Камбару Тооэ и Камбару Сюна[✱]Камбару Сюн (神原駿 Kanbaru Shun). В его имени использован тот же иероглиф, что и в имени Суруги (駿河 Suruga). Кажется, её звали... Камбару Суруга.