020

Безнадёжно. Такова была моя оценка как специалиста-любителя, пусть и начинающего. Оценка святилища, построенного на вершине пропитанной миазмами горы, на которую я только что поднялся.

Если говорить точнее, это было не столько святилище, сколько его руины — в таком состоянии, словно по нему нанесли точечный авиаудар. Можно было почти поверить, что эта гора на самом деле действующий вулкан, который недавно извергался и превратил здание святилища, тории и даже ведущую к нему дорогу в щепки.

Или, возможно, если бы в него со всех четырёх сторон врезались десятитонный грузовик, бензовоз, бетономешалка и школьный автобус, как бы кощунственно это ни звучало, получилось бы нечто подобное.

На тории я едва мог разобрать иероглифы «Святилище Китасирахэби» — интересно, существуют ли святилища «Минамисирахэби», «Хигасисирахэби» и «Нисисирахэби»[✱]«Китасирахэби-дзиндзя» дословно переводится как «Северный храм Белой Змеи». Мэмэ логично предположил, что, если есть северный, значит должны быть южный, восточный и западный.?

Что ж, часть про змей я понял.

По пути сюда я встретил множество змей разных видов на этой горе. Я не знал названия самой горы, но не удивился бы, если бы она называлась Хэбисуяма, Змеиное Гнездо. Мне удалось не быть укушенным, но спускаться нужно будет крайне осторожно, иначе девочка-змея меня засмеёт. Можно ли считать здешних змей потенциальными свидетелями, я не мог сказать наверняка.

Но, прежде чем беспокоиться о спуске, само пребывание здесь было опасным — безнадёжно опасным.

Хотя я и был любителем, такова была моя оценка как студента факультета синто.

Наш проект по воскрешению Тооэ не зависел строго от этой одиночной вылазки, так что, чтобы объяснить максимально просто — эта гора была чем-то вроде воздушной полости. Если девушка с книгой была очистителем воздуха, то это место было чёрной дырой.

Она не излучала миазмы — она их собирала.

Всасывала, как пылесос.

«Плохие вещи», предшествующие любой истории о странностях, — притягивались сюда не только из этого города, но и, например, из соседнего города, где жила девочка, которую сбила машина по дороге к родной матери, или, возможно, из соседней префектуры, или, возможно, из соседней страны — даже с другого конца света — они призывались и поглощались.

Можно подумать, что «другой конец света» — это намеренное преувеличение, придуманное, чтобы оправдать бегство, но это полностью соответствовало фактам — мне следовало бы похвалить себя за сдержанность, что я не зашёл так далеко, чтобы утверждать, будто она собирает энергию с Луны.

Если бы Земля была гигантской ванной, то здесь будто вынули затычку. Почему всё зашло так далеко?

Это было мне неизвестно. Совершенно неизвестно.

Но известно было, что это святилище построили, чтобы заткнуть эту дыру. К сожалению, оно, видимо, не выдержало веса миазмов, стекавшихся со всего мира.

Нет — я неправильно выразился.

Это святилище прекрасно выполняло свою роль. Именно поэтому оно разрушилось. И даже в разрушенном состоянии, вероятно, всё ещё выполняло некую функцию.

Своими обломками оно затыкало дыру.

Уф.

Что ж, хоть это место и было безнадёжным — раз уж я это увидел, я не мог просто оставить всё как есть. Это была миссия, которую мне поручила Гаэн, я не мог её бросить. Сейчас она, должно быть, успешно встречается с дочерью Тооэ, а я буду добросовестно поддерживать её на расстоянии.

В конце концов, это был эпицентр, где сходились «плохие вещи» не с четырёх сторон, а со всех направлений, и находиться здесь было так тошно, что можно было упасть в обморок, но мне не хотелось разочаровывать этого человека… Я больше не мог отдать долг Тооэ, но долг Гаэн можно было отдать, и много раз.

И если я этого не сделаю, баланс нарушится.

А нарушенный баланс будет вызывать у меня тошноту — даже сильнее, чем пребывание здесь.

Я вдохнул и… Нет, я не хотел вдыхать больше миазмов этого бывшего святилища, поэтому, как и при подъёме на эту гору, словно ныряя в океан, я задержал дыхание, собрался с силами и сделал один гигантский шаг к источнику всего зла, как астронавт, отправляющийся в экспедицию к чёрной дыре…

— Остановись, юноша. Негоже тебе идти далее в сие проклятое место.

…и споткнулся.

От этого архаичного обращения.

Я обернулся и увидел источник голоса, сидящего на обломках тории.

Это был ребёнок.

Я вздрогнул.

Нет — быть застигнутым врасплох ребёнком само по себе не было таким уж удивительным событием. Говорят, что если что-то случается дважды, то случится и в третий раз. С тех пор как я прибыл в этот город, я уже встретил двух эксцентричных детей, и даже сам подошёл к одному из них со спины. Даже если это было не намеренно, было бы неразумно удивляться, когда кто-то делает то же самое со мной. И всё же причина, по которой я не смог сохранить равновесие и всё равно вздрогнул, заключалась в том, что внешность ребёнка была мне знакома.

Знакома? Нет, я никогда не видел его раньше.

Человек не может видеть своё собственное лицо — особенно если оба глаза замотаны бинтами.

— …

Сидящий напротив ребёнок был мною десятилетней давности — это был Осино до встречи с Тооэ, когда он ещё ничего не видел.

— Мнится мне, тебе уже ведомо, но сие не священная земля, и окромя смерти ты здесь ничего не обретёшь. В своём состоянии, юноша, ты бессилен. Поверь моему слову, ибо я так сказал.

— …Ты кто?

Это был не я.

Верно, я мог быть эксцентричным ребёнком, который вызывал беспокойство у окружающих, но я никогда не говорил таким архаичным стилем. Хотя, наконец-то появился ребёнок, который обращался ко мне как к «юноше», правильно оценивая мой возраст.

Но даже если он говорит «поверь моему слову».

— Ты кто?

— Простите мою неучтивость. Осино Мэмэ-доно, или же Эндзюгахама Эндзю-доно. Прошу прощения, что заставил вас назвать своё имя первым.

Я не называл своего имени.

Я не называл даже своего вымышленного имени.

Фактически, это было первое появление моего полного имени в этой истории.

Если бы он угадал только моё настоящее имя, я мог бы списать это на чтение мыслей (хотя тот ещё вопрос, можно ли это так легко принять). Но чтобы он также назвал вымышленное имя, которым я представился Суруге, имя, которое я уже наполовину забыл и которое почти наверняка больше никогда не использую, — что это за ребёнок?

Какой-то бог, держащий в рукаве весь этот город?

— Нет. Я не бог. Меня называть богом — единственное, чего я не выношу. Я лишь некогда сотрудничал с богом. Я Убийца странностей.

— Убийца странностей?

Я слышал это прозвище раньше.

На лекции в первые недели в университете.

Оно принадлежало легендарному вампиру — да, железнокровному, теплокровному, хладнокровному вампиру, Киссшот Ацеролаорион Хартандерблейд. Её так называли те, кто не осмеливался произвести вслух настоящее имя.

Да уж, свой псевдоним я придумал наспех, но, как и следовало ожидать от того, кто носил мою (детскую) внешность, он выдвинул весьма дерзкое заявление… Или он меня проверял?

Мои навыки специалиста.

Хватает же у него наглости. Я ведь уже сдал экзамен — благодаря билетам Кайки.

— Нет, нет, я отнюдь не усомнился в твоём мастерстве. Точнее, я не усомнился в твоих «глазах» — даже в мою эпоху последователей сюгэндо[✱]Сюгэндо — древняя японская синкретическая практика горного аскетизма, объединяющая элементы эзотерического буддизма (школы Сингон), синтоизма, даосизма и культа природы. Последователи этой традиции (сюгэндзя или ямабуси) стремятся к духовному просветлению и магическим силам через суровые испытания в горах, медитации под водопадами, посты и ритуалы очищения. такого уровня можно было пересчитать по пальцам одной руки.

— …Я лишь полагаюсь на свой талант, не более того.

Я сказал это, словно храбрился. Что ж, правда в том, что я был далёк от сюгэндо. Хотя, если обучение в университете, созданном для подготовки специалистов, считается аскетической практикой, то, конечно, меня можно было бы назвать аскетом.

— Меня зовут Сисируй Сэйсиро — и по своим причинам я позаимствовал твой облик.

Мальчик официально представился — я не знал этого имени. Оно могло быть и вымышленным, почём мне знать. Но оставим имя в стороне.

— То, что ты позаимствовал, — это то, как я выглядел в детстве, верно?

— Неужели? Я был столь впечатлён, что позаимствовал твою нынешнюю, юную форму.

— …

Он словно говорил, что я ничуть не изменился с тех дней. Хотя после встречи с Тооэ я стал совершенно другим человеком. Она полностью изменила мою жизнь.

— Естественно, я не хочу проявлять неуважение к тебе, юноша. Просто я, ещё не обретший форму, случайно выгляжу в твоих глазах именно таким образом — ты, без сомнения, настоящий специалист.

— Не обрёл форму? Что ты имеешь в виду?

— По своей природе, такой, как я — нечто, как я, — не должен появляться столь драматично. На современном языке это бы можно было назвать «фальстартом». И всё же ты видишь меня и говоришь со мной — даже я не был способен на такое, пока не…

— Пока не… что?

— …Что ж, пожалуй, я мог так делать столько, сколько себя помню.

Прирождённый гений.

Так что тот, кто полагается только на талант, — это он.

Я был в беде. Я вёл себя спокойно и отпускал шутки, глядя на него, но не понимал ни того, что говорил этот маленький Осино, ни кем он был на самом деле — он не казался простым призраком, или странностью, или чем-то таким простым.

Скорее, он казался чем-то, что предшествовало странностям… Чем-то, что могло стать чем угодно, принять любую форму — чем-то, что в зависимости от того, как развернутся события, могло превратиться во что угодно, вроде «стволовой клетки».

«Плохие вещи», собиравшиеся в этой воздушной полости, сливались в эту «стволовую клетку», или же эта «стволовая клетка» притягивала «плохие вещи» издалека — так или иначе, это было совершенно подходящее присутствие, чтобы восседать в центре тревожных миазмов, окутывающих этот город.

Подходящее неприсутствие.

И именно поэтому я не мог позволить себе неправильно с ним обойтись.

Он мог стать монстром, не поддающимся контролю.

Монстром, слишком ужасным, чтобы смотреть на него — странностью.

— …И всё же, я не могу просто отступить только лишь потому, что ты мне сказал.

— За тобой следит твоя пугающая сэмпай?

— Я глубоко уважаю свою сэмпай, и я полон решимости встретить её страстный взгляд.

На самом деле, она вообще не смотрела на меня — сейчас её глаза были устремлены только на сестру. Так что вместо неё, этими своими «глазами», я посмотрю на всё остальное.

— Не волнуйся, Осино Мэмэ-доно. Как и ты ничего не можешь мне сделать, так и я буду совершенно бессилен примерно ближайшие семь лет. Лучше оставь меня в покое.

— Я же сказал — это не вариант.

Он назвал странно конкретное, но намеренно расплывчатое число, но я не мог принимать это за чистую монету. С моей точки зрения, это было похоже на нахождение у жерла действующего вулкана, который может извергнуться в любой момент.

И если это так, то тем больше причин, вместо того чтобы стоять и болтать, удирать отсюда на всех парах — и плевать, укусят меня змеи или нет. Но, с другой стороны, бегство тоже не изменило бы ситуацию.

— Что ж, тогда позволь мне предложить подарок. Подарок, достаточный, чтобы удовлетворить твою грозную сэмпай.

— Эй, послушай. Моя сэмпай больше всего на свете ненавидит такие противозаконные методы, как подкуп.

— А мне казалось, она из тех, у кого вся жизнь построена на попрании устоев и правил.

Откуда он это знал?

Он словно видел меня насквозь — проник внутрь моей головы.

Как если бы я слышал свой собственный голос.

— Рискну предположить, что попрание устоев — это её хобби.

— Я бы не заходил так далеко.

— Камбару Тооэ. В девичестве Гаэн Тооэ — если я поведаю тебе правду о смерти этой девушки, что ушла из жизни такой молодой, что ты на это скажешь?

А что я мог сказать.

Это было сенсационное заявление — сопоставимое по масштабу с извержением вулкана.