028

На следующий день.

Вернее, мне отчаянно хотелось так сказать, но, как Кагэнуи и предупреждала нас, завершение куклы-трупа требовало значительного периода ожидания. Это был не следующий день, не следующая неделя и даже не следующий месяц.

Это был следующий год — и, более того, следующий учебный год.

Кагэнуи благополучно окончила школу при университете и стала первокурсницей Сакаимияко. Из старшеклассницы в студентку.

Мы с Кайки тоже перешли на следующий курс, хоть я и не буду уточнять, на какой именно.

Что касается того, на каком курсе была Гаэн — это, по-прежнему, оставалось непостижимым. Но по крайней мере, смена учебного года не привела к её выпуску. Как и всегда, она продолжала распространять своё влияние как хозяйка университета Сакаимияко, теперь не обделяя вниманием даже абитуриентов.

Проект не был приостановлен или отменён, так что мы вчетвером, естественно, стали чаще проводить время вместе, обмениваясь информацией о том о сём, работая над совершенно другими делами, выбираясь в горы или на море просто для удовольствия вне работы и учёбы — но в первую очередь мы все ждали отчёта от Тадацуру о завершении.

Находились на низком старте.

Что нам ещё оставалось? Представьте, что вы заказали себе уникальную фигурку ручной работы в натуральную величину — нельзя донимать мастера вопросами вроде: «Это же всего лишь модель девочки-подростка, так что вы быстро её закончите, верно?» Хорошие клиенты так себя не ведут.

Нам оставалось только терпеливо ждать.

И мы ждали изо всех сил.

Кроме того, на время ожидания нам было дано домашнее задание немалой сложности, чтобы мы не скучали, — вопрос о том, какой частью нашей души мы готовы пожертвовать.

Чтобы всё шло гладко, Кагэнуи должна была задать стандарт, образцовый ответ. Но нельзя отрицать, что она установила планку неожиданно высоко. Не только для меня, конечно, но и для Кайки, и для Гаэн это было непростым решением.

С другой стороны, нетрудно было представить, что отдалённым катализатором её идеи «никогда больше в жизни не ходить по земле» была наша совместная велосипедная поездка, так что я не мог её особенно критиковать.

В основе этого, вероятно, лежало чувство вины за то, что она предложила проекту ступни своей сестры. Но, возможно, была и доля соперничества с сестрой, которую убили, оставив только ступни.

Комплекс.

В общем, всё сложно.

И когда вам говорят, что акт воскрешения человека требует части души такого масштаба — проклятия души такого масштаба — и что, если сложность не соответствует грандиозности деяния, его нельзя будет осуществить, вы можете только кивнуть в знак согласия.

Честно говоря, в этом была и доля облегчения.

Если бы мы преуспели в воскрешении Тооэ — а, раз уж мы зашли так далеко, мы, конечно же, преуспеем — это был бы успешный случай нарушения табу, то есть он послужил бы прецедентом. Я беспокоился о неизбежном хаосе, который возник бы, если бы люди начали воскрешать кого попало.

Так что меня обнадёживало, что цена высока.

Это был не тот прецедент, который кто-то мог бы легко повторить. Я бы не сказал, что это хуже смерти, но это было проклятие, которое сделало бы жизнь значительно труднее.

Такой инструкции нелегко следовать — или, скорее, даже для нас самих, это было запретное искусство, которое мы, вероятно, никогда не сможем повторить.

Хотя, учитывая, что её родословная специализировалась на бессмертных странностях, у неё была определённая готовность с самого начала, и тот факт, что Кагэнуи приняла это решение так легко, доказывал, что она была необычным человеком.

И не просто необычным человеком…

— Эта старшеклассница больше всех похожа на Тооэ-сэнсэй, да?

Такова была оценка Кайки.

Это было в период ожидания, и я забыл причину, но мы пошли вместе есть якинику.

Вероятно, мы отмечали успешно сданные экзамены или что-то в этом роде. Хотя, думаю, мы праздновали не столько окончание экзаменов, сколько то, что продажи экзаменационных билетов прошлых лет достигли рекордного уровня.

— …Ах да, точно, она больше не старшеклассница. Теперь она студентка.

— Если уж говорить о студентках, Гаэн тоже студентка, знаешь ли.

— Эта женщина своим закостенелым мышлением совсем не производит впечатления студентки.

Такая колкость, которую вы никогда не осмелились бы бросить в её присутствии.

По сравнению с утром после того, как он обходил дома и собирал детские останки, он, казалось, немного оправился, поэтому я сделаю ему одолжение и притворюсь, что не слышал этого.

По этой логике, мы с Кайки сами создавали впечатление людей с «закостенелым мышлением».

За двадцать, достаточно взрослый, чтобы пить, и всё ещё неспособный стать настоящим взрослым.

Кайки ел одно мясо.

Для человека с настолько болезненным видом он был на удивление заядлым едоком. Хотя можно было сказать и иначе: «Для того, кто только что прошёл через изнурительный труд по сбору детских частей тела».

Может быть, этот парень мог бы эффективно предложить часть своей души, просто отказавшись от мяса? Может, это и имела в виду Кагэнуи, что не обязательно всё было так сложно. Было бы достаточно, скажем, бросить курить или перестать пить?

В любом случае.

— Она похожа? В каком смысле?

— В том, как легко она может отбросить ценные вещи. Вещи, которые незаменимы.

— Ты такой же. Ты ушёл из Сёрэйкая.

— Оглядываясь назад, в этом был элемент намеренного подражания Тооэ-сэнсэй. Как способ почтить её память. Теперь, когда воскрешение становится реальной возможностью, я бы солгал, если бы сказал, что у меня нет сожалений.

— Ха-ха. «Солгал бы», значит.

Что ж, если бы он не ушёл из Сёрэйкая, возможно, он мог бы предложить это в качестве части своей души — так что поговорка «задним умом все крепки» была как никогда кстати.

Когда человек, которого больше нет, является причиной, по которой тебе нужно то, чего больше нет.

Ради того, чтобы вернуть к жизни, нужно отвергнуть то, что было с тобой всю жизнь.

— Я не это имел в виду. Я уже решил. Что я предложу Тооэ-сэнсэй в качестве своей души.

— О, правда? Что же?

— Лучше не говорить. В конце концов, это сродни молитве. Свои желания не принято рассказывать другим. В тот момент, когда облекаешь их в слова, слова ускользают от чувства, и желание не сбывается.

— Опять эта твоя любимая теория. Разве тебе не придётся раскрыть это в день воскрешения?

— На твоё решение я тоже не хочу повлиять.

М-м.

Я бы предпочёл, чтобы он повлиял на меня — имея только пример Кагэнуи, у меня все шансы сделать возмутительно плохой выбор.

Что ж, похоже, выбор Кайки тоже был весьма экстремальным.

Я почти не сомневался, что он решился на нечто большее, чем уход из Сёрэйкая — и, возможно, именно потому, что он уже принял решение, он казался таким беззаботным, преспокойно уплетая своё мясо.

Хотя мы платили поровну.

Если он зашёл слишком далеко в своём решении, я, как друг, вероятно, должен был бы остановить его — но быть его другом также означало знать, что он не из тех, кого можно остановить. На данный момент единственным спасительным элементом системы было то, что нельзя было предложить саму свою жизнь.

То, что мы предоставляли, в конце концов, было укрепляющим устройством, чтобы предотвратить распад эго Тооэ — так что отрезать безрассудно большой кусок души тоже не годилось. Индивидуальная личность, которую вы передавали, не должна была стать слишком доминирующей. Это была ещё одна причина, думаю, почему души одной лишь Гаэн было недостаточно.

Что ж, у Кагэнуи не должно было быть личной связи с Тооэ, так что оценка того, что она больше всех похожа на неё, хотя на первый взгляд и вызывала диссонанс, но не настолько сильный, чтобы высказать возражение — оставим в стороне, согласен ли я с этим или нет. Правдой было то, что Кагэнуи была искренне впечатлена историями, которые я рассказывал о Тооэ.

Можно даже сказать, что она прониклась.

С другой стороны, именно потому, что она никогда не встречала эту женщину лично, преувеличенный образ Тооэ, нарисованный мной, Кайки и Гаэн, мог раздуться в её сознании и, следовательно, повлиять на неё.

Если так, это было наше бремя.

Но если меня спросить, между Тооэ и Кагэнуи всё ещё было решающее различие…

— Итак, Осино. Раз наши животы полны и разбавленные напитки начинают действовать, как насчёт того, чтобы поговорить начистоту?

— Хм?

Подожди, что?

Я предполагал, что у нас было что-то вроде празднования — неужели Кайки на самом деле позвал меня сюда, потому что ему нужно было обсудить что-то важное?

Это было настолько беспрецедентно, что я совершенно не уловил этого — или, возможно, он заманил меня сюда какой-то незаметной мошеннической уловкой точно так же, как он обращался с теми родителями, когда они отдавали останки своих детей.

— Ты что-то скрываешь от Гаэн.

— Вот тебе на. Ты говоришь с человеком, входящим в Большую Четвёрку Гаэн в этом учебном году, и обвиняешь меня в сокрытии секретов?

— Я тоже один из Большой Четвёрки.

Это правда.

Для протокола отмечу, в этом году Большая Четвёрка насчитывала около пятидесяти человек.

— Выкладывай. Если нет, мне придётся доложить Гаэн.

— Валяй.

Дело не в змееликой девочке, полагаю.

Я просто не успел доложить о той, так уж случилось.

Это не было намеренно.

Единственное, что я ещё скрывал от Гаэн, — это правда об аварии.

— Если ты об этом, я уже получил благословение Гаэн-сэмпай. «Хм, значит, Осино хранит от меня секрет. Ну и ладно. Я прощаю тебя. Ты хотел как лучше, и я ценю это. Люблю тебя», — вот что она сказала.

— Она, вероятно, сказала только «Хм».

Ответ, который зрел целый учебный год.

Господи… Секрет, который я решил унести с собой в могилу, раскрыт так быстро. Этот парень — мастер ограбления могил.

Не то чтобы меня интересовало соревнование в степени лояльности, но Кайки устроил эту встречу не потому, что не мог простить моего акта предательства по отношению к Гаэн. Он решил, что моё упрямое молчание ни при каких обстоятельствах не должно стать препятствием для проекта воскрешения Тооэ, и теперь, когда проект должен был вот-вот принести плоды, он взялся устранить этот риск на корню.

До этого момента, возможно, как друг, он молча наблюдал за ситуацией — или, возможно, он ждал, что я признаюсь сам. Но, к сожалению, я не смог ответить на эту дружбу.

Я был слишком занят, беспокоясь и присматривая за самим Кайки. Что ж, а за самим собой, получается, не усмотрел.

Меня загнали в угол.

Я отмахнулся от него простым «валяй», но если бы он действительно это сделал, у меня были бы проблемы — я мог поклясться небесами и землёй, что Гаэн уже видела мой маленький секрет насквозь, но, если бы от Кайки поступил официальный донос, это молчаливое понимание рухнуло бы в одно мгновение. Как бы снисходительна ни была Гаэн со мной, как только подозрение становилось открытым делом, у неё не было бы выбора, кроме как допросить меня. И Гаэн, на самом деле, не была ко мне снисходительна.

Ладно, признаюсь.

На мне была надета гавайская рубашка, так что я был практически уже открыт.

— Когда мы с Гаэн посещали дом Камбару, я говорил тебе, что отделился и пошёл в поход, верно?

— Ага. Ты сказал, что на вершине было какое-то зловещее сборище миазмов — и что ты встретил там себя в детстве.

— Ты бы на моём месте, возможно, встретил себя времён ученичества у Тооэ.

— Я не вижу такого рода вещей. Ни «плохих», ни «хороших». Даже обычные странности.

«Тооэ-сэнсэй сделала так, чтобы я не мог их видеть», — сказал Кайки. Он был человеком немногословным, говорившим без интонаций, но, когда дело касалось этой темы, в его голосе слышалась почти что гордость.

Зеркальное отражение моей первой встречи с Тооэ. Она превратила слепые глаза в зрячие, а зрячие — в слепые.

— Когда я был там, мой детский облик — хотя, называть его так не совсем правильно, так что назову его Сисируй Сэйсиро — он сказал мне. Правду об аварии Тооэ.

— …Эй, ну ты даёшь.

— Так что понимаешь, почему я молчал об этом? Я не мог просто так выдать Гаэн такой спойлер.

Я отшутился, попросив его о понимании.

Он должен был понять, раз сам проникся предлогом Гаэн — что, если она узнает «правду» первой, у неё не останется причин воскрешать Тооэ.

Кайки погрузился в зловещее молчание.

Как вообще можно погрузиться в молчание зловеще?

— …Но разве мы уже не прошли эту стадию?

— А?

— Я понимаю, к чему ты клонишь, но сейчас уже, наверное, даже Гаэн не смогла бы остановить процесс. Говорят, Тадацуру уже на финальной стадии создания куклы…

Я мог бы возразить, что создатели склонны дольше всего размышлять именно на финальной стадии, но, что ж, то, что он говорил, было правдой.

К тому моменту, когда Гаэн дала «добро» на метод цукумогами, эта конкретная угроза проекту, по сути, уже миновала.

В таком случае, возможно, более мудрым ходом было бы раскрыть информацию, которую я скрывал, и предложить её как ещё один фактор для рассмотрения. Но.

— Просто я подумал, что это особо ничего не изменит.

— В каком смысле?

— Я предположил, что это не доставит никаких проблем, но и преимуществ никаких не даст. Но… ладно, тебе расскажу. Ты бы хотел знать, просто и ясно — правду о смерти Тооэ.

Намекая на то, что Гаэн давно уже сама всё поняла и не нуждается в том, чтобы я что-либо ей разжёвывал, я начал говорить. О содержании того эха, которое я услышал в тот день от собственной иллюзии.