032

— БЕНЗИ-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-ИН!!!!!!

Девочка завопила — извергая пламя.

И это не фигура речи. Она буквально извергала огонь.

Словно чудовище — словно странность.

На её лице читалась чистая агония.

Она извивалась на секционном столе, словно танцуя. Как зажжённый фейерверк, она со слепящей скоростью билась головой взад-вперёд, яростно отбросив руку Гаэн. Она дёргала всеми четырьмя конечностями, яростно стряхивая руки Кагэнуи, Кайки и меня. Она перекатывалась снова и снова, извиваясь почти до предела возможностей человеческого тела, и отбросила сердце-катализатор так сильно, что оно едва не ударилось о потолок.

Она закричала — она заговорила.

— Горячо горячо горячо горячо горячо больно больно больно больно больно мучительно мучительно мучительно мучительно мучительно тяжело тяжело тяжело тяжело тяжело тону тону тону тону тону сводит сводит сводит сводит сводит колит колит колит колит колит рвёт рвёт рвёт рвёт рвёт страшно страшно страшно страшно страшно ломает ломает ломает ломает ломает жжёт жжёт жжёт жжёт жжёт разрывает разрывает разрывает разрывает разрывает дробит дробит дробит дробит дробит холодно холодно холодно холодно холодно плачу плачу плачу плачу плачу падаю падаю падаю падаю падаю задыхаюсь задыхаюсь задыхаюсь задыхаюсь задыхаюсь таю таю таю таю таю отрывает отрывает отрывает отрывает отрывает путаюсь путаюсь путаюсь путаюсь путаюсь варюсь варюсь варюсь варюсь варюсь горю горю горю горю горю слезает слезает слезает слезает слезает выпадают выпадают выпадают выпадают выпадают выступает выступает выступает выступает выступает не больно не больно не больно не больно не больно не чувствую не чувствую не чувствую не чувствую не чувствую умираю умираю умираю умираю умираю не хочу умирать не хочу умирать не хочу умирать не хочу умирать не хочу умирать хочу умереть хочу умереть хочу умереть хочу умереть хочу умереть дайте мне умереть дайте мне умереть дайте мне умереть дайте мне умереть дайте мне умереть…

«Убейте меня!»

И после этих слов у неё будто бы сели батарейки.

Или, словно тот эмоциональный взрыв исчерпал все ресурсы мышц её лица, девочка стала абсолютно бесстрастной — и, снова на спине, но в позе, которую никакое человеческое тело не могло принять, она остановилась.

Так же, как останавливались наши мысли, пока мы не могли ничего сделать, кроме как наблюдать за этой последовательностью событий, — она остановилась.

Нет, не только наши мысли.

Никто из нас не мог даже пошевелиться.

Словно мы были куклами.

Словно мы были трупами, мы не могли двигаться.

То, что это был провал, было очевиднее, чем увидеть огонь — так же очевидно, как увидеть огонь, так же откровенно, как почувствовать его. Но какого рода этот провал — мы просто не могли этого осознать.

Что это были за предсмертные конвульсии?

Естественно, мы не были настолько оптимистичны, чтобы никогда не рассматривать возможность провала. Мы подготовились тщательно, готовые немедленно реагировать на любую непредвиденную ситуацию.

Уж Гаэн-то ни за что не упустила бы этого из виду. И мы, те, кто служил под её началом, сделали всё, что могли, чтобы подготовиться.

Возможность того, что воскрешение просто не сработает. Возможность того, что даже если оно сработает, сознание не вернётся. Возможность отсутствия воспоминаний. И наоборот, возможность полного сознания и памяти при полной потере функциональности тела. Возможность того, что воскрешение покажется успешным, но её личность изменится, или что какая-то неуловимая часть индивидуальности будет потеряна. Но что это сейчас было?

Её эго разрушилось. Это я понял.

То, чего мы боялись, произошло именно так, как мы боялись. Это я тоже понял.

Операция по пересадке души, проведённая нами вчетвером, явно пошла не по плану. Но, в конце концов, само это эго.

Эго — самость.

Я — индивидуальность.

— Кайки-кун.

Как и следовало ожидать.

Первой заговорила Гаэн.

— Чью именно могилу ты откопал?

Это был озадачивающий вопрос.

Чью? Ну, очевидно, Тооэ…

— …Это была могила в месте, куда она сбежала, конечно. Это была практически бесхозная могила, но она была безошибочно могилой госпожи Тооэ. Однако она прожила в этом городе около десяти лет, так что у неё были близкие соседи и даже друзья. Благодаря их доброте, был установлен надлежащий надгробный камень с её именем, и она была там похоронена.

Никак нельзя было ошибиться.

Звуча искренне обиженным, расхититель могил говорил сквозь стиснутые зубы — он понял, к чему клонит Гаэн, быстрее, чем я.

Я всё ещё не понимал.

Я не хотел понимать.

— …Останки её мужа, Камбару Сюна — то немногое, что осталось — по-видимому, забрала с собой семья Камбару вместе с Суругой.

В таком случае.

«Ошибка» должна была произойти сразу после аварии.

У Гаэн даже не было самообладания извиниться перед Кайки за необоснованное подозрение — она просто пришла к этому выводу.

— Это не совсем «ошибка» — скорее «путаница».

Верно.

После такого объяснения даже у меня не было выбора, кроме как понять, как бы я ни хотел остаться в неведении, каким бы тупым я ни был. Нет, я действительно, действительно был тупым.

Мы намеревались воскресить её настоящую сестру, воскресить его первую любовь, воскресить мою великую благодетельницу…

И мы воскресили совершенно постороннего человека.

Кого-то, не имеющего к нам никакого отношения. Совершенно неизвестного.

— Этого не может быть. Этого не может быть. Тогда…

Тогда, конечно, это провал. Не было ни одной причины, почему у нас вообще должно было получиться.

Рецепт был верен, но мы ошиблись получателем.

Это было похоже на операцию по пересадке, в которой перепутали пациентов. Расчёт процентов совместимости был пустой тратой времени. И наши клятвы, чем искреннее мы их давали, тем больше они мешали — производя не более чем стандартное, почти клишированное отторжение эго.

В конце концов, этот план с телом девочки был разработан в предположении, что субъектом была Тооэ. Он был задуман с учётом её сверхчеловеческой природы, её удачи, её духовных способностей и, прежде всего, её несгибаемой психической стойкости. Может, заверение, что с ней всё будет в порядке, если она проснётся насекомым однажды утром, было преувеличением, но, честно говоря, даже я где-то в глубине души предполагал, что она справится со сверхъестественным ритуалом воскрешения более или менее без усилий.

Я предполагал это. Но.

С совершенно другим человеком ситуация была совершенно иной.

— …Тогда кто, чёрт возьми, это?

Кагэнуи указала на неподвижную девочку — куклу-труп неизвестной личности, не подлежащую обмену и возврату, которая, по крайней мере, включала тело её сестры как сырьё.

— «Путаница» сразу после аварии — но с кем?

— Она кричала «бензин», — сказала Гаэн.

То ли она пыталась сохранять спокойствие, то ли безуспешно делала вид, но её голос стал совершенно плоским — монотонным.

— Так что я предполагаю, что она была водителем бензовоза.

«Она также могла быть водителем бетономешалки, лесовоза или школьного автобуса» — добавила она.

— В любом случае, это должна была быть голова одного из водителей этих четырёх автомобилей. В хаосе автокатастрофы голова отлетела и оказалась внутри кей-кара моей сестры.

— Но — даже если это была просто голова, как бы сильно она ни была обожжена…

Кагэнуи начала было спорить — и остановилась.

Думаю, я знаю, что она собиралась сказать — хотела, но не позволила себе произнести вслух.

Даже если это была просто голова.

Как бы сильно она ни была обожжена.

Можно же, по крайней мере, отличить мужчину от женщины, верно?

Но само собой разумелось, что из всей информации, которую мы с Кагэнуи собрали во время нашей полевой поездки на место происшествия, не было ничего, что говорило бы о том, что водитель бензовоза был мужчиной.

Ни лесовоз, ни бетономешалка.

Даже школьный автобус — пол ни одного из водителей не был идентифицирован.

Полицейский с поста, с которым говорила Кагэнуи, наверняка знал, как и змееликая девочка, вероятно, видела это через своих змей — но мы, по нашей небрежности, никогда не копали глубже и не следили за этим моментом.

Мы были слишком сосредоточены на трагической судьбе школьников, набитых в автобус, чтобы уделить должное внимание взрослым. Но это действительно нисколько нас не оправдывало. Будь мы в детективном романе, это был бы чрезвычайно классический сюжетный ход с неправильным определением пола. Но в реальной жизни это было просто невежество, коренящееся в устаревших гендерных предрассудках.

Конечно, играли роль и другие предрассудки, такие как тяжёлое рулевое управление больших транспортных средств или выносливость, необходимая для дальних перевозок, но они отличались от лёгкого удивления тем, что Тооэ была за рулём маленького кей-кара. Это был образцовый, архаично старомодный предрассудок. Потому что, конечно, нет причин, почему только мужчины должны водить грузовики.

Когда Гаэн рассказывала мне за выпивкой об эпохе, когда женщины-водители стереотипно считались безрассудными, я думал, какое ужасное время это должно было быть. Но вот я сам оказался в ловушке того же узкого мышления.

Имейте в виду, даже для Гаэн это должно было выходить за пределы её ожиданий, учитывая недостаточную информацию, которую мы предоставили об аварии. Или, говоря прямо, если она получила предвзятый отчёт, основанный на нашем непоколебимом предположении, что все водители, участвовавшие в столкновении пяти машин, кроме Тооэ, были мужчинами, не было причин, по которым она могла бы предвидеть возможность подмены останков.

И всё же она должна была.

Она должна была предвидеть это, непременно.

Трюк с неправильным определением пола по обезглавленному трупу — тот, который, безусловно, не сработал бы через десять, двадцать или тридцать лет в будущем.

Для Гаэн можно найти оправдания — она всего лишь человек. Смерть сестры, учитывая их сложные отношения, выбила её из колеи. Но даже так, у неё был шанс заметить.

Если бы, заказывая куклу у Тадацуру, она не передала портрет по памяти, а попросила стандартную реконструкцию лица по черепу, тот факт, что это был другой человек, выплыл бы наружу. Правда, была также необходимость уменьшить масштаб до девочки-подростка, и даже если бы это стало ясно после завершения куклы, ущерб был бы уже нанесён.

Нет. Подождите.

Если бы это стало известно в тот момент, по крайней мере, мы могли бы отменить ритуал.

Именно потому, что Тадацуру был так искусен, сколько бы мы ни вглядывались в ту куклу, мы не могли бы обнаружить ничего, кроме безупречной девочки-подростка. Но даже так, мы вчетвером могли бы отступить.

Прежде чем разрушить свои собственные жизни способом, который не служил никакой цели или был даже контрпродуктивным.

Даже если заражение в патологическом смысле было неизбежно. Нет, «заражение» было не тем словом, которое я имел право использовать сейчас, будь то технический термин или медицинский жаргон, или что-то ещё.

Человек, который умер в немыслимой аварии, исполняя общественно важную обязанность, был похоронен под чужим именем, затем его могилу разорили, его череп переделали, чтобы он соответствовал портрету ребёнка, сшили вместе с детьми, превращёнными в фарш, которым начинили куклу-труп девочки и воскресили с помощью запретного искусства, нарушающего все правила, — лишь для того, чтобы она в один миг вновь пережила запечатлённую в её памяти аварию, и, в конце бурного отторжения, её собственное эго рухнуло…

И затем умереть снова. Это было не то слово, которое можно было использовать об этой непричастной женщине.

Мы, по сути, тщательно и методично убили водителя, чьё имя мы даже не знали, второй раз.

С самым безрассудным вождением, которое только можно вообразить.

— …Значит, я обманул всех тех родителей просто так.

Слова Кайки были укусами. Направленными на самого себя.

И правильно.

Падение во тьму, которое совершенно ни к чему не привело.

Это даже не фарс — просто идиотизм.

Не говоря уже о детях в школьном автобусе. Путаница произошла до всего этого — в конечном счёте, он не заметил, что обугленная голова его первой любви была совершенно чужой. Не невинность, не чистота, не преданность, а просто полное сожаление.

Слишком унизительно.

— Ха… Что ж, тогда.

Кагэнуи сказала это с самоироничной улыбкой. Впечатляюще, что она всё ещё могла улыбаться в этой ситуации, но, с другой стороны, что ещё оставалось делать, кроме как смеяться.

В некотором смысле, изначально намереваясь воскресить Тооэ — женщину, которую она никогда лично не встречала — она просто потерпела неудачу с воскрешением другой незнакомки. Но, в отличие от остальных, она одна принесла физическую жертву этому проекту: ступни своей младшей сестры.

Не только свою собственную душу, но и тело сестры.

И это тоже было напрасно.

Это было похоже на ва-банк, на число 37 на рулетке — только дилером в этой азартной игре была сама Кагэнуи.

С точки зрения профессиональной репутации, она потеряла больше всех нас. И, конечно, ступни её сестры нельзя было вернуть. Они были превращены в фарш, в часть куклы-трупа. Какую именно часть, даже Тадацуру, тот, кто её сделал, вероятно, не мог сказать.

Никакого права на переигровку, конечно, не было.

Все собранные материалы были использованы.

И наша мотивация тоже. После того, как мы совершили такой колоссальный провал, настолько ошеломляющий, что было бы невозможно попытаться снова, где кто-нибудь нашёл бы силу воли для второй попытки?

Вот так специалисты.

Собранные из студенческого состава ведущего университета, основанного для одного единственного гения и посвящённого одной единственной теме, мы воображали себя членами секретного проекта, каждый со своим необычным прошлым, но мы были не более чем великолепно глупой бандой спотыкающихся недоумков.

— Все свободны, — сказала она.

Это была Гаэн — в ситуации, когда любой другой человек повалился бы на пол, она, казалось, выполняла свою последнюю обязанность как лидер.

— Мне искренне жаль, что всё так обернулось. Хотела бы я сказать, что готова на любую компенсацию, которую вы попросите, но единственная форма искупления, которую я могу придумать, — это исчезнуть из ваших жизней навсегда.

Это прощание.

Услышав эти слова, я…

Я почувствовал такую боль, что даже удивил самого себя.

Какие ужасные слова — во мне поднялась ярость, почти неуместная. Скорее, я бы предпочёл, чтобы она отчитала меня за плохую полевую работу, чтобы разнесла в пух и прах за то, что я бесполезен как подчинённый.

Если бы она собиралась разорвать со мной отношения, я бы с радостью принял это. Если бы она собиралась бросить меня, я бы принял это с распростёртыми объятиями. И всё же…

«Прощай»?

Это слово — было проклятием.

Я следовал за этой женщиной всё это время, кротко и послушно, не для того чтобы услышать от неё это.

— …

Кайки двинулся в сторону выхода из морга, не говоря ни слова.

У него не могло не быть что сказать, но, отрёкшись от того, чтобы быть «тайно хорошим парнем», он не мог предложить Гаэн никаких тёплых, человеческих слов. Всё, что он мог сделать, — это повернуться холодной, зловещей спиной.

— Мне, на самом деле, было довольно весело. Спасибо за всё.

Кагэнуи последовала за ним.

Она никогда не была из тех, кто любит любезности, так что то, что она сказала, было, несомненно, её честными чувствами. Но проклятие, наложенное на неё, должно было начаться в тот момент, когда она выйдет за дверь здания медицинского факультета. Проклятие, такое же детское, как школьная игра — пол это лава. И затем.

Увидит ли она их когда-нибудь снова или нет, Гаэн не могла притворяться, что не знает, как сложатся жизни этих членов команды. Она будет знать, навсегда, как будущее многообещающих молодых людей было разрушено под её командованием.

Что она разрушила жизни своих кохаев по своей прихоти.

Она будет знать.

И продолжать знать.

Словно умирая снова и снова.

— Это как-то слишком — даже не знаю, как теперь буду спать по ночам.

«Особенно потому, что, начиная с сегодняшней ночи, мне придётся спать без постельного белья», — сказал я.

И я поднял руку.

Не чтобы быть навязчивым, но чтобы, как всегда, лидер мог обратиться ко мне лично.

— …Что такое, Осино-кун?

Она не реагировала некоторое время, но, возможно, я выглядел достаточно отчаянным, что она не могла просто оставить меня в подвешенном состоянии. Гаэн указала на меня. Собравшись с духом, я открыл рот.

Я не хотел это скрывать — но это было похоже на то, что я носил маску.

Сюрприз.

— Видите ли, у меня в глазницах — глазные яблоки Тооэ. Я их верну — так что как насчёт того, чтобы немного подбодриться?

Когда Гаэн услышала это.

Когда она это узнала — её глаза широко раскрылись.