033

Как вы, вне всякого сомнения, уже догадались по моему отношению к бесчисленным авариям в этом мире, я тоже пережил аварию. Если бы времена были другими, возможно, та девочка с книгой и мне вознесла бы тихую молитву.

Это было столкновение двух транспортных средств.

Конечно, не все транспортные средства одинаковы. Одно из них было литровым байком, другое — детской коляской.

Борьбы не было.

Не то чтобы это должно было быть борьбой, конечно.

В той аварии я потерял родителей, толкавших коляску, и оба глаза. Но поскольку я был в возрасте, когда у меня ещё даже не развилось самосознание (ноль лет), не говоря уже о сознательных воспоминаниях, у меня не было чувства, что я что-то потерял.

Не было и чувства осиротелости.

Это была ещё одна причина, почему я не мог понять чувств Суруги, поэтому позвольте мне подчеркнуть, что я стал активным участником этого проекта не из сочувствия к ней.

В общем, меня отбросило на добрый десяток метров, но коляска, видимо, достаточно смягчила удар, чтобы я выжил, так что меня можно было назвать везунчиком. Плюс кое-какие притянутые за уши рассуждения о том, что у младенцев гибкие тела.

Не было необходимости подделывать мои воспоминания, так как у младенцев их всё равно не остаётся, но из того, что мне рассказали люди и что я позже исследовал сам — возможно, это была моя первая полевая работа — байкер был осуждён и отправлен в тюрьму.

Я никогда не встречал его, да и желания такого не было — оставим в стороне, был ли его приговор справедлив. Сам байкер, судя по сообщениям, получил травмы, которые останутся с ним на всю жизнь, так что я не чувствовал ни обиды, ни ненависти.

Нет, я знал, что обида или ненависть к нему были бы более разумной реакцией. Но в то же время я не мог не чувствовать, что вещи более или менее сбалансированы, так что на том и порешили.

Байкер, должно быть, был одним из тех загадочно богатых людей, что встречаются в каждом городе, потому что мне была выплачена огромная компенсация, даже не доходя до гражданского суда. Я не буду притворяться, что не чувствовал унижения от того, что меня заткнули деньгами, но мне нужно было жить дальше.

Несмотря на то, что у меня не осталось родственником.

У меня всё ещё была жизнь впереди.

Если и была проблема, то это кровь, которая сочилась из моих глазниц, как слёзы, при любой мелочи, но я мог справляться, обматывая их бинтами.

Думал ли я на самом деле, что справляюсь?

Что ж, моя голова, вероятно, была немного помята.

Один консультант однажды сказал мне, что это была выученная беспомощность — что, не испытывая глубокой печали или сильного гнева из-за потери семьи и зрения, я пытался убедить себя, что я не жертва. Это звучало и в точку, и не очень, но, в любом случае, именно так я стабилизировался.

Именно так я находил свой баланс.

Итак, всё, что было до этого момента, — это история, которую я свободно рассказывал Гаэн, Кайки и даже девочке с книгой при первой встрече. Я ещё не рассказывал её Кагэнуи, но лишь потому, что не представилась подходящая возможность. Это эпизод, который составляет ядро моей личности, и я активно хотел поделиться им.

Странная история о том, как некий человек, которого я встретил давным-давно, вновь вернул мне способными видеть. И этим «неким человеком» была Гаэн Тооэ в свои школьные дни.

Однако, что касается той части, как именно она сделала меня способным видеть? Это я оставлял неопределённым, даже для Гаэн, даже для Кайки и, конечно, для девочки с книгой.

«Неопределённым» было не совсем то слово.

Я тонко замалчивал это — тоньше бумажного листа.

Из того, как я рассказывал, они, вероятно, думали, что какой-то Бэкбёрд или подобный злой дух прицепился к моим глазным яблокам из-за пережитого шока, и Тооэ изгнала его. И эта шаблонная интерпретация не была неправильной, и тем более ложной. Но если заполнить все пробелы, вот что произошло на самом деле.

Если заполнить все пробелы духовной хирургии Тооэ.

Я ходил в свою обычную больницу на проверки по поводу кровотечений, и Тооэ-сан — в то время старшеклассница, которая, по-видимому, занималась там какой-то волонтёрской работой, или, скорее, отбывала наказание— держала одну руку над моими глазами.

И держала свою другую руку.

Над своими собственными глазами — после чего «поменяла местами» наше зрение.

Даже с завязанными глазами, я мог сказать по одним лишь ощущениям.

Я не просто так носил эти бинты всю свою жизнь. То, что произошло, было трюком по обмену зрением.

Наше зрение перепуталось.

Даже без использования анестезии, операция закончилась прежде, чем я что-либо успел понять. Что ж, я смутно припоминал, что меня спросили заранее, хочу ли я глаза, которые могут видеть, и я думаю, что ответил: «Очевидно», как грубый наглец.

Я также помнил, как мне сказали: «Тогда я отдам тебе свои».

«Если они тебе подойдут», — сказала она.

Но — «увидев» свет впервые в жизни, я запаниковал, не в силах осмыслить. Словно поражённый светошумовой гранатой, я присел на корточки в больничном коридоре.

Нет. То, что я «увидел», было не просто «светом».

Мои распахнутые глаза видели и «тьму».

И странности.

И вещи за пределами странностей — и вещи, предшествующие странностям.

Я видел, видел и видел всё.

Поначалу я даже думал, что видеть эти вещи нормально. И это действительно было нормально, потому что это были, вопреки всему и против всякой логики, глаза Гаэн Тооэ, которая уже заслужила титул сверхчеловека, будучи всего лишь старшеклассницей.

Если проводить аналогию, это было что-то вроде пересадки роговицы.

Она не раскопала какой-то мой скрытый талант или не пробудила дремлющий потенциал. И она, конечно, не изгоняла вселившегося духа.

Гаэн Тооэ.

Передала мне своё зрение, таким, какое оно было.

Всевидящее око, которому позавидовал бы любой специалист — отданное так небрежно, словно она меня угостила выпивкой.

Надеюсь, вы теперь можете представить, насколько я был напуган в тот момент?

Я словно вдруг получил самый ценный алмаз в мире. Нет, эта аналогия даже близко не стояла. Это было равносильно тому, как если бы её вырванные глазные яблоки вставили прямо в мои глазницы.

Мне удавалось жить, не боясь умереть голодной смертью, благодаря компенсации от водителя, который меня сбил. И несмотря на то, что думали другие, с моей точки зрения, это был честный и сбалансированный обмен. Я никогда не был им недоволен, точно так же, как и никогда не чувствовал себя неловко из-за этого.

Но Тооэ была совершенно случайной незнакомкой. Я никогда не встречал её до того дня и, скорее всего, никогда бы не встретил снова. И, по сути, так и случилось.

Мне ничего не было нужно от неё.

И не было причин, по которым она должна была что-то мне давать.

Нарушить табу, чтобы воскресить мёртвую сестру — я мог это понять. Раскапывать могилу, чтобы вернуть свою первую любовь — тоже вполне понятно. Предложить часть своей души, чтобы кукла-труп, включающая останки сестры, могла воскреснуть — немного труднее понять, но не невозможно.

Но может ли живой, дышащий человек, у которого ещё вся жизнь впереди, отдать свои собственные глазные яблоки ребёнку, которого только что встретил? Лишиться одного глаза было бы уже ужасно, но лишиться обоих — нет, честно говоря, даже лишиться одного это уже немыслимо. Не то чтобы у неё была сотня лишних глаз. Если она хотела пожалеть ребёнка, попавшего в аварию, ей следовало дать конфетку, а не пару глазных яблок, и я был бы совершенно счастлив.

Верно.

Я не мог радоваться чему-то подобному.

Я знал, что на рациональном уровне я должен быть чисто обрадован тем, что мои слепые глаза теперь могут видеть — но чувство долга, которое я испытывал, было настолько огромным, что грозило раздавить меня. Больше, чем «свет», больше, чем «тьма», меня придавливала сама тяжесть долга. Я хотел приказать себе быть тронутым её самоотверженностью, но это было невозможно.

Даже будучи ребёнком, я понимал — нет, я не понимал.

Я вообще не понимал. И не хотел понимать.

Масштаб того, что она мне дала.

То, что она — стоящая прямо передо мной, буквально перед моими глазами — потеряла.

То, что она выбросила.

— Зачем… — спросил я.

Глядя прямо на неё её собственными глазами.

На неё, столь ослепительную, что даже глазам, способным видеть нечеловеческое, было тяжело воспринимать её образ.

— Зачем… ты сделала нечто подобное для совершенно незнакомого человека?

— Какая разница, знаю я тебя или нет? Какая разница, видишь ты или не видишь?

Тооэ ответила — глядя прямо на меня моими же глазами.

Нет — она не смотрела.

С её стороны.

Направление было правильным, но фокус отсутствовал.

— И всё же, малыш — хорошее ведь лекарство получилось, правда?

— …

— Если не можешь быть лекарством, будь ядом. Иначе ты просто вода.

Не видя меня.

И с кровавыми слезами, текущими из её глаз — сверхчеловек улыбнулся.