034

Я положил одну руку прямо на белки неподвижных, закатившихся вверх глаз девочки, а другую держал над своими собственными — точно так же, как Тооэ сделала со мной в тот день.

Пока Гаэн, Кайки и Кагэнуи смотрели в ошеломлённом молчании, я нервничал, но, поразмыслив, признаю: я выбрал эту Академию Ёкаев в основном ради этого — я пришёл сюда ради этой операции.

Духовная хирургия — тому, разумеется, не учат в медицинской школе.

Ради того дня, когда я снова встречу Тооэ.

Возвращаю ли я услугу?

Или возвращаю обиду?

В любом случае, я поступил в этот университет — тот самый, которым, по слухам, управляла младшая сестра Тооэ, — с целью вернуть эти глаза. Университет, построенный ради Тооэ, правда это или нет. И всё же университет, который она так и не посетила.

Эта история впечатлила даже Кагэнуи, что многое говорило о Тооэ, — но, конечно же, сама она не присутствовала. К моменту вступительных экзаменов она уже отдала своё сверхзрение, позволявшее видеть даже то, что предшествовало странностям.

Считала ли она это не стоящим упоминания или просто забыла — но, по-видимому, Тооэ никому не рассказывала о духовной хирургии, которую совершила надо мной. Для всех, кто накрывал для неё стол, это выглядело бы не иначе как загадочный поступок. И, учитывая всю эту историю с кровоточащими глазами, можно подумать, что скрыть такое было бы невозможно, — но, видимо, никто, даже специалисты семьи Гаэн (а может, именно потому, что они были специалистами), не мог представить, что старшеклассница выбросит бесценные глазные яблоки, будто камешки в реку.

Не знаю, какой проступок она совершила, но в любом случае им не следовало посылать Тооэ волонтёром в больницу. В этот раз дело было в глазных яблоках, но с таким отношением она могла бы так же небрежно отдать сердце, лёгкие, конечности или мозг.

Хронологически её побег произошёл сразу после этого случая. Мне хотелось бы верить, что её муж, Камбару Сюн, знакомый с ней ещё со старшей школы, знал об этом, но теперь, когда его не стало, подтвердить это невозможно.

Насколько я мог судить по разговору с её дочерью, Суруга ничего об этом не знала.

Рискну показаться высокомерным: в юности я был уверен, что, нося глаза Тооэ, поступлю в университет Сакаимияко вместо неё. Но этот сценарий развалился почти сразу после зачисления.

Мой план — подружиться с бывшим учеником Тооэ, Кайки, чтобы использовать его как посредника для аудиенции у младшей сестры Тооэ, — возможно, был нечестным, и поверхностность моих мотивов вполне могла выставить меня сомнительной личностью. Но причин для этой дружбы было предостаточно.

Когда наши отношения достаточно углубились и мой подельник рассказал мне, как его растили, клеймя лжецом из-за «видящих глаз», и как Тооэ сделала их «невидящими», — я понял всё мгновенно.

Она провела над ним ту же духовную операцию, что и надо мной. И раз зрение Кайки в результате стало обычным — значит, её техника ко второму разу улучшилась.

Она обменяла часть моих «невидящих глаз» на часть его «видящих». Хотя, возможно, дело было не только во втором разе. Возможно, так Тооэ постепенно, то тут, то там, восстанавливала себе зрение в том месте, куда сбежала, — работая частным репетитором.

Подобно тому, как делят душу.

Она раздавала своё зрение по частям, проводя одну небольшую пересадку за другой, отдавая «невидящие глаза» ученику за учеником, измученным «видящими». Сказанное так, это звучит почти как предвидение — будто спиритуалистка из семьи Гаэн заранее готовилась и обменялась со мной глазами в качестве подготовки. Но такого быть не могло.

Всё было совершенно спонтанно.

Доброе дело без всякого плана, без убеждённости, без какого-либо намерения.

Скорее мысленный эксперимент, чем духовная хирургия.

«О, я однажды сделала нечто подобное — давай в этот раз попробуем наоборот», — вот с какой лёгкостью. Она не благородно взваливала на себя мои трудности вместо меня — она просто использовала меня, как ей заблагорассудится.

Хотя нет — я правда не знал, что творилось в голове Тооэ.

Я даже не пытался это понять.

Это было почти сверхъестественно.

Тем не менее, судя по обрывкам истории Кайки, было очевидно: она сама восстановила себе зрение — такое, с которым можно жить в очках, где странности иногда проявляются, а иногда нет. Лоскутное зрение.

И так я потерял свою грандиозную цель.

Потерял причину жить, причину своего существования.

Стал апатичным студентом, живущим одним днём.

Выражаясь так, как выразился бы Кайки: единственным уроком, что я вынес из духовной хирургии Тооэ, стало осознание того, что узор на моей гавайской рубашке был весьма психоделическим.

Драматическую историю о великом вознаграждении, которую я так тщательно вынашивал, пришлось отбросить — просто так. Чувства мальчика, чья жизнь была полностью перевёрнута импульсивным волонтёрством, абсолютно не волновали Тооэ.

Огромное чувство долга перед Тооэ — чьи поступки не были ни снисхождением, ни лицемерием, ни самопожертвованием, а вовсе не имели объяснения, — можно было отдать разве что кому-то другому. Так родился жуликоватый ублюдок с девизом: «Я помогу любому, кто попросит, потому что помогать друг другу — это просто то, что делают люди».

Я знал, что в этом нет смысла.

При всех моих разговорах о балансе я был самым несбалансированным человеком на свете.

Но я должен был помогать.

Если я не буду помогать, помогать, помогать и помогать — мне будет мучительно даже открыть глаза. Нет, даже с закрытыми глазами всё, что я мог видеть, — было полем зрения Тооэ. Гаэн расточала мне похвалы как величайшему гению со времён основания университета, проницательнее даже собственной сестры, — но это было естественно.

Ведь у меня были глаза сверхчеловека.

Долг, который я не смог бы отдать, даже потратив на это всю оставшуюся жизнь, — хотя я и пытался отдавать его расчётливым способом, став близким помощником её сестры, имевшей влияние на весь университет. Действительно, удобно устроился.

Всё было накрытым столом ради Тооэ.

Как предзнаменования, расставленные задним числом после случившегося.

И теперь, в этой ситуации, именно потому, что мы совершили самую катастрофическую ошибку века, мне выпал шанс вернуть эти глазные яблоки, всегда бывшие выше моего положения, их законной владелице.

— Н-нет… ты не можешь, Осино-кун! — крикнула Кагэнуи, будто очнувшись от шока посреди процедуры.

— Даже если эта небылица правда — ты не можешь! Если ты пересадишь ей это зрение, это будет означать… по крайней мере оставь один глаз!

Да. Она была права.

Около десяти лет назад мне хотелось сказать то же самое Тооэ — закричать во весь голос от её грубого, бесцеремонного жеста, когда она, имея два глаза, отдала оба.

Но, к сожалению, я не мог провести ту частичную, точную операцию, какую Тооэ позже сделала для Кайки, — в конце концов, это был мой первый раз.

Всё, что у меня было.

Я мог лишь влить это.

Мог лишь вшить это.

…Может, Тооэ тогда чувствовала то же самое?

Может, за этой беззаботной внешностью она тоже собиралась с духом?

Нет, такого не могло быть.

— Хватит, Осино, не заходи так далеко! — заревел Кайки.

Даже не в силах ворваться в духовную хирургию и остановить её силой ради стерильности — будто там был барьер, — он всё же сумел повысить голос.

— Не смей делать это с Тооэ-сэнсэй! Особенно если это должен быть я!

Ох, ну пожалуйста, не говори так.

Осторожно — это прозвучало почти как реплика тайного хорошего парня.

— Осино-кун. Без глаз моей сестры — чем именно ты собираешься быть мне полезен отныне?

Между тем нашлась та, кто голос не повышала.

Оставаясь до последнего сильным, достойным уважения лидером, Гаэн отчитала меня за самовольство.

— Эти глаза теперь твои…

Нет.

Я никогда так о них не думал.

Я по-своему смирялся с обстоятельствами, а потом Тооэ приходила и помогала, не спрашивая, — и с тех пор меня от этого тошнило.

— …Я приказываю тебе остановиться.

— Я не остановлюсь.

Если это последний раз, когда я кому-то помогаю, — пусть так.

Если это последний раз — тем лучше.

Если я могу помочь тебе сегодня, значит, мне больше никогда не придётся помогать никому другому.

Гаэн-сэмпай.

— …Ха-ха.

В конце концов, я поступал так же эгоистично, как Тооэ в тот день. Я рассмеялся над собой — и с абсолютно нулевой сдержанностью отключился.

Я чуть не упал на месте.

Думал, что снова потерял всё зрение, как раньше, но нет. Я был готов к этому даже без предупреждения Кагэнуи — но это оказались лишь перенапряжённые нервы. Я всё ещё мог видеть.

Не сквозь дымку — нет.

Будто дымка рассеялась, и я мог видеть.

Гаэн, Кайки, Кагэнуи.

И кукла-труп.

Больше ничего.

Да, я никогда прежде такого не испытывал, — но вот таким, оказывается, было нормальное поле зрения. Поле зрения, в котором вещи в темноте не видны.

Какое освежающее чувство.

Видеть только видимое.

Мир, в котором видно только то, что можно увидеть.

Водитель бензовоза — женщина, чьё имя мы даже не потрудились узнать, которую наше гнусное невежество воскресило к жизни, — теперь получила мои совершенно обычные глазные яблоки. Другими словами, операция удалась.

Мои глаза и глаза куклы-трупа поменялись местами.

— Осино! — Кайки поймал меня, когда я пошатнулся, но благодарить его было некогда — пришло время подниматься.

Не мне, рухнувшему на стерильный пол морга.

А голой кукле-трупу на секционном столе, которая начала подниматься.

Не дико, как раньше, а медленно, будто проверяя каждый сустав на исправность, — постепенно и самостоятельно она села. Лицо оставалось бесстрастным.

Но оба глаза были широко открыты.

Эти глаза, сфокусированные с точностью большей, чем требовалось.

Глаза, ни на мгновение не бывшие моими, — «её» глаза — были широко открыты.

Она узнала нас.

Негодяев, вернувших её к жизни.

Труп узнал нас.

— Гаэн-сэмпай, смотрите.

Я подтолкнул её, указывая на куклу-труп, которая — по крайней мере, для моих нынешних глаз — выглядела предельно живой.

— Быстрее. У нас, вероятно, не так много времени.

Для меня, для семьи Гаэн, для этого университета эти глаза были драгоценными, редкими, экстраординарными. Но для Тооэ они значили не больше, чем наполовину съеденный кусок вяленого мяса.

По объёму материала они были ничтожны.

Мозг — другое дело, но глаза как «материал» слабы.

Я пользовался ими очень долго — никогда не осмеливался называть их своими, — так что вряд ли в них осталось хоть что-то от эго Тооэ.

Вложившись по полной, отдав оба глаза, она вернулась, может, всего на несколько секунд — но этого должно было хватить.

Хватить двум сёстрам, чтобы обменяться парой слов.

Задать вопрос.

Услышать ответ.

Слишком мало, чтобы жертва рассказала правду об аварии, но достаточно, чтобы спросить: любила ли она свою младшую сестру, заботилась ли о ней, — даже если ответ окажется не тем, на какой она надеялась.

Даже зная, что Гаэн Тооэ была из тех, кто и в такой момент даст нарочито язвительный ответ, переворачивающий тщательно накрытый стол, — по крайней мере, спросить ещё можно было.

Несомненно, важен был сам вопрос.

Правда, ответ — какая разница.

— Сест…

Она побежала — побежала, как девочка-подросток, — и Гаэн заговорила.

— …Я так тебя любила! Я любила тебя!

«Яд, лекарство или просто вода».

«Или даже кровь — кем бы ты ни была».

— Прости, что никогда не говорила тебе этого, пока ты была жива.

Она прижала к себе новую куклу-труп, в которую снизошла её сестра — разлучённая при жизни, разлучённая после смерти, — прижала достаточно крепко, чтобы сломать.

Не спрашивая.

А говоря.

Оказалось, мой напыщенный психологический анализ был совершенно неверен. Я ничего не видел. «Ей никогда не показывали любви, поэтому она осыпает ею всех остальных?» — так я думал?

Всё было наоборот.

Она говорила то, чего не могла сказать тогда.

Оставшись одна, без возможности излить свою любовь, она просто раздавала её всем и каждому без разбора — любовь настолько бездонную и бесконечную, что никакая отдача не могла её исчерпать.

Я принял это всерьёз.

И это меня разрушило.

— ………………………………………………………………………………………………

После паузы, тянувшейся мучительно долго.

Словно в лицевых мышцах, полностью исчерпанных предыдущей вспышкой эмоций, оставался ещё один последний спазм.

— Хм, — сказала Тооэ.

Сказала с крутым видом.