035

Эпилог к приквелу.

Немного длинный, но он скоро закончится. Как и жизнь.

— Вот, Осино-кун. В награду за всю твою тяжёлую работу, можешь взять это.

Несколько дней спустя Гаэн вызвала меня одного, никому не сказав, в пустую аудиторию в кампусе, где была гарантирована приватность, и вручила мне загадочный предмет — который оказался мумифицированным сердцем.

— Гаэн-сэмпай, это ведь не…

— Я всё тщательно обдумала. Не думай, что я так легко рассталась бы с чем-то настолько драгоценным.

— Нет, я так не думал.

— Это памятная вещь моей сестры, но я получила от тебя нечто гораздо большее, в конце концов. Это то самое чувство баланса, которое ты так любишь. Используй его, когда понадобится украсть сердце Киссшот Ацеролаорион Хартдерблейд или что-то в этом роде.

— Ха-ха, что это значит?

— Я знаю всё.

— …Ха-ха.

Что ж, раз она даёт, я с благодарностью приму. Как прощальный подарок от начальницы, которой я служил немалое время, мумифицированное сердце было хорошо сбалансированным предметом.

— О чём ты говоришь, Осино-кун? Я собираюсь эксплуатировать тебя как верного пса и впредь. Ради меня.

— А? Но, Гаэн-сэмпай, я больше не могу видеть даже обычных странностей. Моя чит-способность полностью исчезла, так что с точки зрения аскета, я деградировал не просто до любителя, а аж до нулевого уровня.

— Нормальные люди их и не видят. Странности.

— Ну, конечно, но… вы не слышали? Я бросаю учёбу.

— Я глубоко благодарна за твой вклад в то, чтобы воссоединить меня с сестрой, но это не имеет отношения к тому, что ты скрывал от меня секреты, обманывал меня, действовал без моего разрешения и не подчинялся моим приказам.

Как много обвинений.

Мои преступления.

— Я бы добавила ещё и преступление безрассудного подвергания опасности моего драгоценного кохая в своей одиночной несанкционированной инициативе. Не думай, что сможешь сбежать, просто бросив университет. Считай, подписался на опасную полевую работу. В отличие от моей сестры, я не отпускаю то, что мне дорого. Полезен ты или нет, ты мой раб на всю жизнь.

— Слушаюсь.

Выговор от Гаэн? Я приму его с радостью.

Я не знал, что фраза «Я не прощу тебя» может спасти больше, чем фраза «Я прощаю тебя». И, говоря о том, чего я не знал.

— В конце концов, мы так и не узнали правду об аварии Тооэ.

— Это был «Свет», не так ли? Согласно твоему убийственному дедуктивному озарению, Осино-кун.

— Согласно моему заблуждению, вы хотели сказать.

— Кто знает, может, она просто вела машину без зрения и попала в аварию.

Нет, нет, это абсурд.

Ко времени аварии она, должно быть, уже давно восстановила зрение. Хотя я не мог сказать этого наверняка. Это была женщина, которая легко выбросила нечто незаменимое, а затем восстановила это, казалось бы, по прихоти. Не было бы ничего странного, если бы она капризно отдала свои глазные яблоки во второй раз. И нельзя исключать, что она наслаждалась семейной поездкой в таком состоянии.

— Что ж, Суруга ничего такого не говорила.

— Хотя это было незадолго до того, как она сбежала, даже я, её младшая сестра, не знала, что она отдала свои глаза. Ты самоуничижительно объяснил это тем, что это событие не стоило упоминания, но я думаю, она просто молчала, потому что понимала, что родители её отчитают.

— Насколько некрутое объяснение? И она начала понемногу собирать зрение у своих учеников, потому что это создавало ей проблемы? …Каким-то образом это похоже на «лёгкое для понимания решение для широкой аудитории».

— Тебе, наверное, не хочется это слышать от меня, но не обожествляй мою сестру слишком уж сильно. Делать странные вещи под влиянием импульса и момента, а затем блефовать, чтобы скрыть это, чтобы никто не узнал — это тоже была одна из её черт.

Хм.

Что ж, правда в том, что постоянные акты доброты были не совсем её стилем. Она наносила уничтожающий нокаутирующий удар, а затем практически не думала о том, что будет дальше. И, в конце концов, Гаэн-сэмпай, или семья Гаэн, или я убирали за ней беспорядок.

Я бы поспорил, что сама способность блефовать, отдавая своё зрение, всё ещё была анекдотом сверхчеловеческого уровня, достойным обожествления. Но если бы вы сказали мне, что именно это обожествление вызвало «Свет», мне было бы нечего ответить. И в оценке своей сестры Гаэн было что-то освобождённое.

Словно с её плеч спал груз — она казалась свободной.

Сказав то, что хотела сказать.

Может, она чувствовала себя немного обновлённой.

«Тебе, наверное, не хочется это слышать от меня»? Нет — это были именно те слова, которые я хотел услышать от вас, Гаэн-сэмпай.

— Можно спросить кое-что? Почему вы решили воскресить такого человека, как Тооэ, за целых семь лет до её смерти? Разве это не странное время, чтобы начинать готовиться к такому?

— Потому что примерно в то время я родила.

— А?

— Рождение новой жизни заставило меня задуматься. Моя сестра, несомненно, умрёт рано или поздно, но, возможно, я смогу воскресить её — просто шучу.

Ах, это была шутка.

Скорее леденящая, чем ошеломляющая, честно говоря, но она уклонялась и от таких вопросов, да…? Я всё ещё не понимал, что «достойно» этого человека.

— Кстати, Осино-кун.

— Да? Моё следующее задание?

— И это тоже.

Значит, я был прав.

Она действительно заставляла людей много работать.

— Ты ведь больше ничего не скрываешь от меня?

— Если я дал вам повод для таких подозрений, вам, кого я уважаю больше самих богов, то это величайшая неудача моей жизни. Нет ни малейшего шанса, чтобы я скрывал от вас хоть один секрет.

— Какой же ты дурень.

— Хотя, раз уж вы об этом заговорили…

— Вот видишь.

Нет, мне просто пришло в голову, что нужно кое-что сказать. Что-то о маленькой девочке в шортах и рубашке с коротким рукавом, в маске, похожей на какую-то рептилию, которую я встретил в Кюсю? Дайте-ка вспомнить, ей было около семи — ах, подождите, нет, не то.

Вот что.

Подумав, что этого недостаточно. Я должен был произнести это вслух.

Так же, как знать что-то, но держать при себе, — это то же самое, что не знать.

— Вы нравитесь мне больше, чем Тооэ, Гаэн-сэмпай.

— Я знаю это.

— Ни секунды не сомневался, что знаете.

— Это была ложь. Откуда бы мне знать?

В общем.

Предсказание, которое я сделал в том ночном автобусе, оказалось неверным, поскольку последнее «я не знаю», произнесённое сестрёнкой, которая знает всё, Гаэн Идзуко, владычицей Университета Сакаимияко и будущим главой всех специалистов, оказалось именно таким — по крайней мере, насколько мне известно.

А теперь, говоря о лжи — несколькими днями позже.

На прощальной вечеринке в честь Кайки Дэйсю, которому предстояло прославиться как беспрецедентному мошеннику и шарлатану-медиуму — или, возможно, это был второй или третий раунд прощания, а, учитывая, что уже светало, может, даже пятый — в тот момент, когда из всех остались только он и я, у нас состоялся этот разговор.

Я заговорил с ним на эту тему — с человеком, который по личным причинам покидал университет раньше меня.

— Итак, в конце концов, могло ли тело Тооэ просто испариться без следа?

— Необязательно. Оно могло быть перепутано с одним из обгоревших трупов других водителей и быть должным образом похоронено под чужим именем.

Было бы славно.

Хотя, нет, быть похороненным как совершенно другой человек — это тоже не самый лучший исход, хотя это гораздо лучше, чем быть воскрешённым как другой человек.

— Ах, подожди. Мне только что пришла в голову ещё одна возможность.

— Охо. Неужели я услышу очередное убийственное дедуктивное озарение великого детектива Осино?

— Эта фраза успела прижиться…? Можешь просто считать это пьяным бредом, но я подумал — что, если Тооэ исчезла не буквально, а фигурально?

— ?

— Я имею в виду — её тело так и не было найдено целиком. Что, если она на самом деле жива? Что, если она просто исчезла после аварии?

Как сказали бы в детективных романах, это звучит максимально правдоподобно.

Воскрешение мёртвых.

— …Бросив мужа и дочь?

— Ага.

Это противоречило воспоминаниям Суруги, но память о матери, которая сгорела, прикрывая её своим телом, тоже могла быть идеализированным, фальшивым воспоминанием. Только потому, что оно было извлечено из подсознания с помощью интервью через гипноз, не делало его правдой.

Возможно, Тооэ ловко, легко увернулась даже от преследования «Света», этой вымышленной несуществующей штуки, которая пытается выдернуть торчащий гвоздь, чтобы вернуть сверхчеловека в человеческие рамки.

А затем бросила мужа и дочь — нет.

Бросила этот мир и отправилась куда-то ещё.

— Что ж… И такое возможно.

Кайки говорил так, будто это было совершенно невозможно.

Ты можешь отрицать немного настойчивее, знаешь?

— Хотя если это правда, то девушка, которую мы воскресили, используя твои глазные яблоки как материал, была бы чем-то вроде клона.

— Однако она сразу же умерла. Тооэ.

Возможно, это тоже напоминало технологию клонирования.

В некотором роде.

— Ах, да, извини, что не дал тебе возможности поговорить с ней тогда. Если бы после Гаэн осталось время, я хотел дать тебе сказать пару слов.

— Какой-же у тебя всё-таки несерьёзный подход к делу. Ничего страшного — честно говоря, та кукла-труп не была похожа на Тооэ-сэнсэй.

«Я видел в ней только детей, части которых собрал».

Кайки покачал головой — сказал ли он это от всей души или лукавил, я не мог понять по этому меланхоличному жесту. Раньше, возможно, понял бы, но с нынешними глазами — не особо.

Его сердце, разорванное моральной травмой, было окутано тьмой — тьмой, отныне для меня непроглядной.

— Хм. Странное чувство — знать, что часть твоих изначальных глаз была пересажена мне.

— Лучше не думать об этом слишком много. Теперь мои глаза принадлежат какой-то незнакомке, с которой у меня нет связи.

Нет — это вовсе не «нет связи».

Пока я жив, связи будут продолжать образовываться.

— …После того, как ты уйдёшь из университета, что ты собираешься делать? — отложив свои собственные дела в сторону, спросил я Кайки.

Должно быть, это был всё-таки пятый раунд.

То, что сказал мне Кайки, было из тех вещей, которые можно вытянуть из человека только с таким количеством алкоголя в крови.

— Пока что просто поброжу некоторое время… А затем, да, думаю, попробую стать мангакой. Это, на самом деле, давняя моя мечта.

— О? Тот портрет, в конце концов, был довольно хорош. Но если это будет манга про подростка-ученика и женщину-репетитора, то я был бы против.

— Я буду рисовать хоррор-мангу. Честно говоря, поступление в этот университет было исследованием.

— Отлично. Вот тебе личный совет от меня — тебе тоже не следует обожествлять Тооэ вечно.

— Это совет Гаэн.

— У тебя талант к хоррор-манге. Я буду болеть за тебя.

Его беззаветная преданность была почти тревожной, но если даже этот человек, благодаря катастрофическому провалу проекта, в котором он сам был виновником детской ошибки, наконец, смог увидеть множество перекрёстков, которые на самом деле были перед ним всё это время, то, возможно, это была удача.

Счастливая травма, возможно.

«Но серьёзно, пожалуйста, рисуй мангу, подходящую для детей», — подумал я.

Что ж, возможно, это была не его мечта, и он просто соврал.

Впрочем, даже ложь могла быть в каком-то смысле мечтой.

— Ах, да, кстати. Я хотел бы, чтобы ты ответил на один вопрос. Что-то вроде тест личности… Кагэнуи попросила меня.

— Старшеклассница?

— Теперь она студентка. Кстати, мы и сами вот-вот перестанем быть студентами.

— Почему она не бросает учёбу?

— Крепкая психика.

Даже Гаэн сказала, что уйдёт, как только закончит с разными делами, как ответственное лицо. Хотя, учитывая, что только она могла понять масштаб этих «разных дел», я ожидал, что на их завершение уйдут годы.

— Гипотетически, если бы тебе пришлось отдать кому-то один иероглиф из своего имени, какой бы ты отдал: «кай», «ки», «дэй» или «сю»?

— Что это за вопрос? Операция по пересадке?

— Что-то вроде того.

— Я бы не хотел отдавать ни один из них кому-то другому, но, если бы пришлось выбирать из этих четырёх — думаю, «ки»? «Ки» как в слове «карэки», мёртвое дерево. Это распространённый, универсальный иероглиф, так что тот, кто его получит, вероятно, не будет слишком расстроен.

— Понял, понял.

— А?

Кайки подозрительно уставился на меня.

Это был последний раз, когда я когда-либо говорил со своим подельником Кайки Дэйсю — или я хотел бы так сказать, но он тоже был назначен одной из «правых рук» Гаэн, так что даже после отчисления наша дружба с этим мрачным человеком продолжалась в ленивой, иногда прерывающейся манере.

Что ж, не то чтобы я мог действительно болеть за него.

Но, несомненно, должна быть работа, которую можно доверить только тому, кто пал во тьму.

Из-за тьмы.

Что же касается причины, по которой я попросил Кайки пройти этот личностный тест — что именно Кагэнуи попросила меня сделать, это произошло ещё несколькими днями позже.

Хотя я должен был отчислиться вслед за Кайки, я почему-то крутил педали своего велосипеда по направлению к университету Сакаимияко. С Кагэнуи, сидящей, закинув ногу на ногу на заднем сиденье.

Даже после ухода из университета, я оставался поблизости некоторое время, исполняя роль личного водителя для бывшей старшеклассницы и бывшей кохай, которая после нашего исторического провала отрезала свои длинные волосы до плеч — Кагэнуи Ёдзуру.

— Ничё не поделаешь, да? Я ведь не могу ходить по земле. Пока я не привыкну, тебе лучше взять на себя ответственность, Осино-кун, и исправно ездить от моего дома до университета.

Действительно ли это была та ответственность, которую я должен был нести?

«Следующее задание», которое было мне поручено, когда Гаэн вызвала меня и вручила мумифицированное сердце, было, по сути, именно этим… Но правило не ходить по земле она придумала полностью сама, не так ли?

— Вот почему я его сама и соблюдаю. Хоть и не обязана.

— …

Кукла-труп вернулась к жизни как Тооэ всего на несколько секунд. После чего последний след её эго, остававшийся в тех глазных яблоках, развеялся.

Можно сказать, она окончательно покинула нас.

Душа Тооэ, которую предполагалось укрепить, полностью исчезла внутри куклы-трупа, как будто её там никогда и не было — таков был окончательный результат проекта, в который мы вложили месяцы, а также части наших собственных жизней.

С другой стороны, это также означало, что отскок проклятия, при котором Тооэ умерла бы, если бы мы нарушили наши клятвы, был фактически аннулирован. И всё же, мы все продолжали строго блюсти наши клятвы, без тени сомнения.

Произвольные правила, рождённые из жертвы, чья цель была выполнена.

Мы все были начинающими специалистами, некоторые даже полупрофессионалами, и у нас была поддержка такого крупного учреждения, как университет. Для нас было бы даже возможно обратиться к семьям Гаэн или Кагэнуи. Хотя это было бы непросто, мы, возможно, даже могли бы отменить глупые проклятия, которые сами на себя наложили, если бы действительно захотели, но никто из нас не пытался.

Гаэн, начиная с того последнего «Откуда мне знать», будет продолжать быть подлинной bona fide «сестрёнкой, которая знает всё». Кайки, станет ли он мангакой или мошенником, никогда и ни при каких обстоятельствах не будет «тайно хорошим парнем». И даже Тадацуру, который выполнил безупречную работу и ему не в чем было отвечать, по какой-то причине стал жить по тому же правилу, что и Кагэнуи, несмотря на отсутствие какого-либо принуждения.

Я никогда не буду спокойно спать до конца своей жизни.

Никакого отдыха до моего вечного покоя.

Я нигде не найду комфорта, нигде не смогу по-настоящему отдохнуть.

Возможно, даже после моей смерти кто-то раскопает мою могилу и воскресит меня. Нет, я сомневался, что найдётся кто-то достаточно эксцентричный, чтобы захотеть воскресить меня, но, тем не менее, так оно и было.

Мы налагали на свою жизнь ограничения, хотя в этом не было необходимости.

Бессмысленно следуя бессмысленным правилам.

За то, что мы бессмысленно нарушили табу и бессмысленно воскресили незнакомку, это было нашим бессмысленным наказанием.

— Да ладно тебе, не дуйся, Осино-кун. Я скоро смогу сама справляться с перемещением по городу, как только эта сикигами освоится.

…Ах.

Верно.

Весь этот проект был бессмысленным, но был и побочный продукт.

Побочный продукт или незапланированный результат, но так или иначе, кукла-труп, которая должна была послужить сосудом для Тооэ в те несколько секунд, загадочным образом обрела собственную душу. Хотя, на самом деле никакой загадки здесь не было, ведь четыре фрагмента наших душ, которые мы добровольно отсекли от себя, так и остались внутри сосуда, и им было нечего укреплять.

Части наших жизней.

Остались в сосуде.

Поэтому, хотя ей не хватало устойчивого эго, не говоря уже о стабильной личности, двенадцатилетняя девочка начала двигаться с определённой плавностью, подобно человеку, обладающему своеобразным сознанием — иначе как проклятой куклой, созданной колдовством, её и не назовёшь.

И хотя это была проклятая кукла, мы не могли от неё избавиться.

В конце концов, мы в её создание душу вложили.

И, будучи созданной с помощью незаконных запретных искусств, её нельзя было также передать официальной службе по куклам — так что проблемная цукумогами, которая представляла собой одну большую проблему, нашла приют в храме оммёдзи, расположенном в Киото, на самой границе с Осакой, в месте, про которое сразу и не понять, храм это или святилище.

В качестве сикигами наследницы, Кагэнуи.

Однажды в далёком будущем это станет историей происхождения неистового оммёдзи, которая не касается земли, заставляющей трепетать бессмертных странностей по всему миру, «Охотницы на странностей», Кагэнуи Ёдзуру. Но на данный момент неблагодарная задача просто свалилась на колени тому из нас, у кого было меньше всего связей с Тооэ и кто меньше всего склонен был беспокоиться.

Компромисс, но честный.

Для меня, или Кайки, или особенно Гаэн, кукла-труп, которая могла бы быть Тооэ в параллельном мире, могла вызвать повторное появление наших чувств. Чувств, с которыми каждый из нас едва смог смириться за всё это время.

Доверить куклу-труп семье специалистов по бессмертным странностям было противоречием, которое тяготило мою совесть, но, с другой стороны, я не хочу сказать, что мы просто заставили её вытянуть короткую спичку.

Не будем забывать, что для создания куклы-трупа Кагэнуи пожертвовала ступни своей младшей сестры. Они были перемолоты в фарш до такой степени, что невозможно было сказать, где они оказались, но где-то внутри этой куклы, несомненно, существовала Ёвари.

От этого и отталкивалась Гаэн, принимая решение.

Однако сама Кагэнуи сказала, что не станет принимать куклу в качестве замены своей сестре. Насколько мне известно, они с Тадацуру настолько ожесточённо спорили об этом, что едва не рассорились окончательно — она настаивала, что это вовсе не фальшивая сестра.

И чтобы лишний раз это доказать, она поставила условие для принятия куклы.

…Но почему я оказался частью этих условий?

Она явно посчитала, что я самая лёгкая мишень по сравнению с Гаэн или Кайки — что ж, ладно.

— Итак? Ты придумал, Осино-кун? Имя для моей сикигами.

— Ага, есть одно на уме.

Да, это было условием.

Видимо, это было вызвано тем, что во время нашей совместной полевой работы в Кюсю я дал имя какой-то маленькой девочке в какой-то маске. Я уже практически забыл, какое имя дал, но, возможно, Кагэнуи чувствовала, что, как и в случае с монстром Франкенштейна, неправильно оставлять без имени искусственную странность, которую мы сами же и создали.

Если так, я согласен.

Когда мы добрались до подножия холма, я остановил велосипед, прочистил горло и…

— Я назвал её Ононоки Ёцуги, — объявил я.

— «Оно» — из «первого топора» [✱]斧 (ono, «топор») взято из слова 斧始め (ono-hajime, «первый топор»), обозначающего синтоистскую традицию в начале нового года молиться богам об успехе в новом году, сделав несколько символических ударов церемониальным топором по специальному бревну., «но» — из «мумия»[✱]乃 (no) взято из слова 木乃伊 (miira, «мумия»). Хотя фактически это слово является заимствованным из португальского (португ. mirra), его написание заимствовано из китайского, и с прочтением никак не связано., и «ки», которое, как настаивает Кайки, означает «мёртвое дерево». А «Ёцуги» — буквально «сшитые остатки».

— Как величественно. Мне нравится.

Я беспокоился, что, несмотря на всё моё великодушие, меня всё равно ударят за то, что я, никого не спросив, дал кукле имя, из-за которого их можно принять за сестёр, однако с заднего сиденья меня встретил не кулак, а одобрение.

— Пытаясь нарушить табу и воскресить любимого человека, мы с позором провалились, но будущее поколение, или поколение, следующее за ним, сможет реализовать наши самые смелые амбиции. Вот какое жгучее стремление заложено в этом имени, да?

— Н… нет. Совсем нет…

Скорее, я бы хотел, чтобы они лучше учились.

Лучше, чем мы, сбившиеся с пути.

— Значит, тебе всё-таки знакомы такие слова, как «любовь», Кагэнуи-тян.

— Как грубо. Мои любимые слова — любовь и справедливость.

— Прекрасно. Ты будешь прекрасным противовесом Кайки. …Ну так что, ты поняла? Помог ли тебе этот проект решить, являются ли бессмертные странности, с которыми ты однажды столкнёшься, злом или добром?

— Не знаю. Пойму когда-нибудь. Пока я просто буду использовать эту куклу-труп и цукумогами, Ёцуги, как свою сикигами.

Кагэнуи сразу же назвала её по имени — Ёцуги.

Как настоящую сестру.

Даже если она больше не могла ходить по земле, её решимость идти по пути насилия, казалось, не изменилась — в разрыве между добром и злом, в месте, которое не имело ничего общего с балансом.

— …Если я могу что-то сделать, просто скажи. Я не останусь в стороне.

— О? Ты поможешь мне?

— Я не буду помогать тебе. Ты поможешь себе сама, Кагэнуи-тян.

Это тоже — было проклятием.

Проклятием, которое я наложил на себя.

— Вот как, — сказала она, отмахиваясь от моей решимости, как от пустяка, а затем сказала: — Даже имя лоскутное. Стильно, — возвращая разговор к моему чутью на имена.

— Кстати, «ки» достаточно очевидно, но откуда взялось «ононо»? Только не говори, что ты исказил «Осино»?

— Нет, я не вставил ни одного иероглифа из своего имени — или имени Гаэн. Я соблюдал баланс в этом отношении. В кукле-трупе есть немного её плоти и крови, и, оставляя в стороне право собственности, я использовал те глазные яблоки около десяти лет, прежде чем обменять их с глазными яблоками куклы. Было бы неправильно втискиваться в имя, даже не будучи тем, кто принимает её как сикигами.

— Ты всё так же ужасно педантичен. Так что же это тогда, «ононо»?

— Это фамилия водителя бензовоза.

Ответил я. Просто.

Не было причин скрывать это — если уж на то пошло, я хотел это сказать.

— Я на днях вернулся на место происшествия, чтобы найти его.

— Какого чёрта. Ты должен был взять меня с собой!

— Я платил из своего кармана.

«Ононо» — я написал его.

Начертив иероглифы пальцем в воздухе.

— Ононо Мифунэ. Когда ей говорили, что её имя прямо как у Оно-но Тофу, она парировала, что это у Оно-но Тофу имя прямо как у неё[✱]Имя Ононо Мифунэ (小野道風音), если из него убрать последний иероглиф, превращается в Оно-но Тофу (小野道風, также известен как Оно-но Митикадзэ), имя знаменитого каллиграфа периода Хэйан. Стоит отметить, что фамилия 小野 в наши дни обычно читается как «Оно», а суффикс «-но» является устаревшей формой записи японских фамилий и обозначал принадлежность человека к определённому роду. То есть, Оно-но Тофу фактически переводится как «Тофу из рода Оно».. Мне сказали, что она была очень энергичной женщиной.

Я также нашёл информацию о водителях лесовоза, бетономешалки и школьного автобуса, и все трое оказались мужчинами. Возможно, мы не могли определённо судить только по обгоревшей голове, но, учитывая состояние «взрослая женщина», обгоревший череп, который Кайки откопал из могилы Тооэ, почти наверняка принадлежал Ононо-сан.

Она больше не была человеком, чьё имя мы не знали.

Она была не второстепенной ролью, появившейся на сцене исключительно ради повествования Тооэ. Она была не просто жертвой правил мира, о которых ей никогда не рассказывали. У неё было своё «я», и у неё была своя жизнь.

Как доказательство этого, я хотел выгравировать её имя.

В качестве начальных символов имени куклы, которую мы сделали.

— Как величественно, — снова сказала Кагэнуи.

Но на этот раз с чувством.

— Каждый раз, когда я смотрю на эту огнеопасную девочку, я буду вспоминать колоссальную ошибку, которую мы совершили.

— Но ты не должна их путать. Ононо Мифунэ — это Ононо Мифунэ, а Ононоки Ёцуги — это Ононоки Ёцуги.

— А я Кагэнуи Ёдзуру.

— А я Осино Мэмэ.

Немного отдохнув.

Я надавил на педали изо всех сил и начал подниматься на холм под утомительно крутым углом. Шатаясь и раскачиваясь, иногда почти падая, иногда почти останавливаясь, но каким-то образом сохраняя равновесие, продвигаясь вперёд, поднимаясь вверх.

Живя, умирая и будучи вынужденным жить, день за днём.

Вращаясь, как шестерёнки, соединяясь со следующим поколением.

Строго соблюдая правило, которое состояло из одних исключений.