Будущее Синобу

— Мне предначертано прожить ещё многие лета, но что до самого будущего, то на него у меня уж нет никакой надежды. Сомневаюсь, что мне когда-либо вновь доведётся испытать нечто прекрасное и захватывающее.

Бывшая Киссшот Ацерола Хартандерблейд — бывшая железнокровная, бывшая теплокровная, бывшая хладнокровная бывшая вампирша, которую братишка-демон именует Осино Синобу, лёжа на диване, поведала мне о своих переживаниях.

Боже, неужели ты ещё не преодолела этот этап?

Что за нелепые страдания.

— Начнём с того, что это никакая не жизнь. Твои шестьсот лет — это не жизнь человека, а смерть ёкая.

— Это чьи ещё шестьсот лет — смерть ёкая?!

«Впрочем, я и правда была убита».

«Моим господином», — сказала бывшая Хартандерблейд.

Иронично получается, что она всё ещё остаётся в живых только благодаря смерти и становлению ёкаем.

— Такие вещи требуют регулярных консультаций. В конце концов, наши переживания имеют тенденцию возвращаться.

— Честное слово, я словно слушаю старческие бредни. Такое лучше слушать на веранде, а не в кабинете психолога. Хотя, по факту, раз ты прожила уже шестьсот лет, то, вероятнее всего, испытала уже всё, что можно испытать…

Но разве мы не удивляемся постоянно разным технологическим новшествам? Лампочка, телевизор, мобильный телефон — космический корабль.

С оружием то же самое?

Поразительные открытия, в результате которых вся предыдущая история в один момент уходит в прошлое, происходят регулярно — последние сто лет моей жизни (или смерти) не стали исключением.

Будущее ослепляет.

Кружит голову.

— Вспомни сама, бывшая Хартандерблейд. Тебе кажется, что ты знаешь всё, но разве ты не удивилась, когда была изобретена бумага?

— Я живу не настолько долго. Однако же, пускай с высоты прожитых мною лет тебя и можно назвать лишь птенцом, но всё же ты бессмертная странность. Да, признаю, в твоих словах есть доля правды.

— У тебя даже похвала старушечья.

— Замолкни и слушай, кукла-труп. То, что время от времени происходят культурные и технологические прорывы — это для меня не ново. Переворачивающие весь мир изобретения — для меня ничто. Да-да, тут всё закономерно, и я с лёгкостью могу это констатировать.

— Ты же никакая не великая изобретательница, не так ли?

Неизменна ли универсальность?[✱]Слова 普遍 (fuhen, «универсальность») и 不変 (fuhen, «неизменность») являются омонимами.

С другой стороны, неспособность чувствовать перемены может означать невозможность чувствовать само будущее. Что же до людей, то с их точки зрения любое изобретение является не более чем продолжением истории. На самом деле не существует ничего принципиально нового — это лишь вопрос совершенствования.

Полировки. Или доведения до блеска.

— Неизменно вовсе не твоё будущее, а ты сама. Если ты не будешь стараться стать лучше, то и твоё будущее не станет.

— И правда!

Не надо так шуметь, когда соглашаешься с кем-то.

Не то чтобы я ждала, что ты мне тут душу раскрывать будешь.

Хотя это было мило.

— С годами я познала мудрость, как избегать ссор и трений. Может быть, я просто разучилась пользоваться напильником?

— В былые времена ты сама была как напильник. И да, ты путаешь полировку со шлифовкой.

— Принципиально это одно и то же. В отличие от тебя, я прожила достаточно долго, чтобы разбираться в этом.[✱]Синобу проводит аналогию между словами 摩擦 (masatsu, «трение» (в прямом и переносном смысле), «разногласие») и 研磨 (kemma, «полировка» (опять же, в прямом и переносном смысле)). Ёцуги справедливо замечает, что в этих словах использованы разные иероглифы, на что Синобу отвечает, что они взаимозаменяемы. Формально, это действительно так, но на практике почти не встречается.

— Умеешь избегать ссор и трений, да?

— Порой может казаться, что развиваешься, но по факту раз за разом повторяешь одно и то же. Знаешь, как говорят, «с душой младенца до шестисот лет дожить», ну вот что-то вроде этого.[✱]В оригинале говорится про сто лет.

— Это уже не регресс, а настоящая деградация. За шестьсот лет можно привыкнуть к любому раздражителю, либо, по крайней мере, стать к нему менее чувствительным. Есть даже растения, которые живут дольше тебя. Тысячелетний кедр, к примеру.

Как-то раз братишка-демон, слуга бывшей Хартандерблейд, пошутил, что хочет стать растением. Это то, что можно было бы ожидать услышать от подростка, каждый день которого полон сюрпризов и открытий — подростка, вынужденного меняться.

Может показаться, что это слова просветлённого человека, который что-то понял в этой жизни, но на самом деле это всего лишь признание в собственной слабости и неспособности приспособиться к внешним раздражителям.

— Возможно, ты просто боишься запаниковать, и оттого заперлась в собственной скорлупе. Ведь ты способна изменить своё будущее настолько сильно, насколько захочешь. Уж как минимум в худшую сторону.

— А коли и правда в худшую, что тогда?

— Даже если в худшую, это не страшно.

М?

Как так получилось, что мы снова пришли к такому же выводу? Мы же должны были говорить о чём-то совершенно другом.

— Несмотря на то, что тебя некогда почитали в качестве богини, и ты успела пожить в Антарктиде, наверняка существует ещё множество вещей, которые ты не делала. Например, ты прочитала все книги в мире?

— Что бы я ни читала, всё примерно об одном и том же.

— Не говори чепухи.

Ну, это правда, чем дольше ты чем-либо занимаешься, тем больше усредняется твой опыт. Смешивая в кучу алмазы с камнями, уравниваешь их ценность. Вся беда в чрезмерно большом количестве образцов.

— Возможно, это будет противоречить сказанному мной только что, но можно ли сказать, что вещи, которые мы видим, слышим или пробуем, кажутся нам одинаковыми только потому, что мы плохо в них разбираемся? Для кого-то, кто специализируется в этой области, даже отличить сотню золотых рыбок друг от друга не будет проблемой.

Для подростков все традиционные виды искусства выглядят одинаково, в то время как пожилые люди не отличат одну субкультуру от другой.

— Если ты спустя долгое время встретишь друга, и он тебе скажет: «Ты совсем не изменилась», — это может свидетельствовать не о том, что ты действительно не изменилась, а о том, что твой друг просто не знает о тех изменения, что с тобой произошли за это время. Ну, хотя у тебя нет друзей.

— Тебе бы помолчать не мешало. Есть у меня друзья.

— Ооо. Как интересно.

— Ты, например.

— Каким же непредсказуемым бывает будущее. Помню когда-то ты убить меня собиралась.

Никогда не думала, что меня ждёт будущее, в котором я буду консультировать королеву странностей, лежащую на диване, по поводу её бессмысленных проблем.

Как уже было верно сказано, я прожила на этом свете в шесть раз меньше времени, чем бывшая Хартандерблейд, но моя жизнь всё равно достаточно долгая — я могу гарантировать, что будущее не определено.

Можно сказать, что это тоже часть того мирного и спокойного образа, которым должен обладать бессмертный специалист по странностям.

Наверное, всё же стоит это проговорить.

Для облегчения интерпретаций.

— Чтобы всё не усложнять ещё сильнее, можно провести мысленный эксперимент и представить, что будущее будет непременно более скучным, чем прошлое.

— Хм? Что ты имеешь в виду? Что оно уже настолько отполировано, что дальше полировать уже некуда?

— Возьмём, к примеру, книги. Старые книги довольно запутанные, не правда ли? Если спросить Сэнгоку Надэко, она, скорее всего, скажет, что так даже лучше, но в них нет строгой структуры повествования, как нет и чёткого разделения по жанрам. В сравнении с ними современные книги имеют хорошо выстроенную структуру.

— Сэн-го-ку На-дэ-ко? Это кто?

— Мда…

— Разве правильно не «Надэсико»?

— Какая новая и оригинальная шутка. Я бы даже сказала, хорошо забытая старая.

— А если мы устанавливаем строгую структуру, разве мы тем самым не предопределяем будущее?

— Что-то вроде совершенной структуры в 31 слог?[✱]Речь о традиционной структуре танка, жанра японской поэзии. Классический стих-танка состоит из 31 слога и пяти строчек (в формате 5-7-5-7-7). Ну, знаешь, раньше и войны были жестокими. Люди били друг друга тупыми предметами по голове и кричали в порыве героизма. Сегодня же люди могут изящно управлять беспилотниками из кондиционированной комнаты и наносить безопасные удары, находясь в укрытии.

— Она всё равно остаётся жестокой. Я о том и говорю. Она усовершенствовалась, но в своей сути осталась такой же.

— Я думала, что говорю с вампиром, а оказалось, что с собачонкой. Так и стремишься всё усложнить. Тому, кто видел мир в те волнующие времена, когда он был наполнен множеством непонятных и пугающих вещей, современный мир, в котором доминирует порядок, должно быть кажется довольно скучным. Бедняжка.

— Хватит говорить глупости, и жалость свою оставь себе. Если уж говорить о порядке, то это создаёт сложности не для прошлого или будущего, а для меня.

— Ну тогда и я не могу чувствовать себя в безопасности. Я же кукла-труп, в конце концов.

Кто знает, возможно, вскоре само существование странностей станет не более чем пережитком прошлого — всего лишь рудиментом.

Нет, это уже происходит, не так ли?

Попросите ребёнка нарисовать, каким он видит будущее, и на его рисунке не будет никаких монстров.

— Если сравнить моего нынешнего слугу с тем, которого создала я четыреста лет назад, то нынешний не в пример послушней. Конечно, если взять в рассмотрение лишь второго моего слугу, то он покажется безрассудным идиотом, но он ни в какое сравнение не идёт с буйной натурой моего первого слуги.

— Вот как. Ну раз ты так говоришь, то теперь и я не могу утверждать, что раньше было лучше.

«Возможно, размеренная жизнь без раздражителей меня и раздражает», — сухо произнесла легендарная странность. Так сухо и безжизненно, как растение, у которого больше не растут ни ветки, ни корни.

В конце концов, она ведь и не была живой.

Она уже давно была мертва.

— Знаешь, на самом деле старые книги такие непонятные просто потому, что в те времена было крайне проблематично их переписывать. Бумага стоила целое состояние.

— Ка-ка. Тогда, наверное, я постараюсь просто прожить как можно дольше, чтобы дождаться, когда изобретут устройство, способное переписать мою жизнь.

Такое ощущение, что этот день уже не за горами.

Не исключено, что даже этот разговор, что мы ведём, тоже является прошлым, тщательно переписанным из будущего.