Глава 3. Рут Аобы Касамати (плохая концовка)
Вечер спустя два дня после визита Харуто в комнату Ицуки. Сегодня Ицуки снова беспробудно пил.
Когда Харуто сообщил, что проект его новой книги одобрен, на мгновение промелькнула тревожная мысль: «Снова он уходит в отрыв», но вскоре Ицуки стало абсолютно плевать.
Как только Харуто ушёл, он, проигнорировав все предостережения, тут же отправился в комбини за дешёвым пойлом и продолжил напиваться.
Все эти горячие истории о том, как соперники соревнуются и растут над собой, больше не нужны.
Необязательно становиться главным героем.
Необязательно взбираться на вершину.
Спокойно строчить бульварные романы, от которых ни вреда, ни пользы, перебиваться ежедневным заработком и влачить жалкое существование на самом дне — вот что ему подходит...
Размышляя об этом затуманенным алкоголем разумом и тупо глядя в стену из-под котацу, он вдруг услышал:
— Вот, держи, братик, — с этими словами дымящуюся миску перед Ицуки поставила его младшая коллега-писательница Аоба Касамати. — Я решила приготовить что-нибудь лёгкое для желудка.
В миске оказался удон с яичными хлопьями, щедро посыпанный зелёным луком и приправами, от которого вместе с паром исходил восхитительный аромат.
Аоба выбросила разбросанные по полу пустые банки и мусор, аккуратно сложила рукописи на столе и вернула захламлённой комнате первозданную чистоту.
Около часа назад, когда Аоба пришла и ужаснулась творящемуся хаосу, Ицуки тем же самоуничижительным тоном, что и с Харуто, сообщил ей о расставании с Наютой. В ответ она лишь кротко произнесла: «Вот как...», а затем, как обычно, молча принялась за уборку и приготовление ужина.
Было до боли очевидно, что она изо всех сил старается казаться невозмутимой, и хотя Ицуки чувствовал себя виноватым за то, что заставляет её так переживать, он продолжил пить. Чувство вины, сострадание и даже стыд — сейчас алкоголь притупил в нём всё.
— Слушай, если хочешь, я могу подуть на твой удон? — предложила Аоба Ицуки, который продолжал неподвижно пялиться на еду.
— Нет... не надо.
Он взял палочки, подцепил лапшу и отправил её в рот.
Горячо... но вкусно.
За последние три дня, помимо алкоголя, он питался только снеками и лапшой быстрого приготовления, так что это была его первая нормальная еда за долгое время.
И хотя аппетита не было совершенно, палочки мелькали без остановки.
Он втягивал лапшу, жевал лук, прихлёбывал бульон.
Тепло разлилось по всему телу, прошиб пот.
Со лба, щёк, шеи, а затем и из глаз безудержно текли капли.
Каким-то чудом потекло даже из носа.
— ...Вкусно... как же вкус-с-сно...
Глядя на плачущего над удоном Ицуки, Аоба мягко улыбнулась и произнесла: «Я очень рада».
В мгновение ока выпив всё до последней капли бульона, Ицуки тяжело выдохнул.
Впервые за долгое время почувствовав себя человеком, он снова ощутил сонливость.
Надо выпить напоследок и лечь спать. Кажется, теперь кошмары его не потревожат.
Ицуки зевнул и почти бессознательно потянулся к недопитому хайболу, когда Аоба окликнула его.
— Послушай, братик! У меня есть новости!
— ...А? — Ицуки одёрнул протянутую руку и повернулся к ней.
Аоба немного нерешительно начала:
— На самом деле перед тем как прийти сюда, меня вызвал редактор... Говорят, что утвердили манга-адаптацию «Битвы никчёмных брата и сестры за школьный совет».
— !.. — Ицуки в изумлении округлил глаза.
Первый том новой серии Аобы Касамати «Битва никчёмных брата и сестры за школьный совет» вышел в сентябре, а выход второго был запланирован на этот месяц.
Ицуки слышал, что продажи идут весьма неплохо, но получить одобрение на манга-адаптацию, когда выпущена всего одна книга — большая редкость и прямое доказательство того, что редакция возлагает на неё огромные надежды.
— Вот как... я рад за тебя, — Ицуки искренне так думал.
Пусть она расправит крылья и летит всё выше и выше... за него, рухнувшего на самое дно.
— Да! И всё это исключительно благодаря тебе, братик! — Аоба застенчиво улыбнулась, её щёки залил румянец.
— ...Моя помощь здесь ни при чём. Это всё результат твоих собственных усилий.
— Вовсе нет!
— Я же говорю, что да.
— Нет!
— Да. Такой, как я...
— Неправда! — Аоба с жаром отвергла самоуничижительные слова Ицуки. — Если бы не ты, братик, я бы тогда забросила писательство. Я стала такой только благодаря тебе.
— Аоба...
Заметив замешательство Ицуки, Аоба отчаянно выпалила:
— Поэтому, если это поможет тебе воспрянуть духом, я готова на всё!
— На всё, говоришь...
Не бросайся словами «готова на всё» перед пьяным мужиком, дурёха...
Прежде чем Ицуки успел предупредить её с горькой усмешкой, Аоба густо покраснела и затараторила:
— Ч-чтобы не было никаких недопониманий!
— Э-э-э?
— В данном случае «на всё» означает буквально «на всё», и, конечно же, я согласна даже на п-п-п-пошлые вещи, точнее, мне самой жутко интересно, и если с тобой, братик, то я только за, так сказать...
Ицуки не отрываясь смотрел на сбивчиво лепечущую Аобу.
Взгляд её был абсолютно серьёзен, а плечи слегка подрагивали.
— ...Ты сейчас серьёзно?
— А-абсолютно!
— Вот как… — Ицуки отвёл взгляд от лица Аобы и посмотрел на потолок.
На мгновение перед глазами всё побелело, а мысли заволокло туманом.
Когда Ицуки снова перевёл взгляд на Аобу, она по-прежнему смотрела на него раскрасневшимся лицом.
— ...Что ж, тогда я немедленно воспользуюсь твоим предложением, — не успел он это произнести, как тут же вскочил и схватил Аобу за плечи.
Аоба на секунду испуганно зажмурилась и задрожала, но сопротивляться не стала.
— Б-брати... м-м-м...
Он впился в её губы, прервав на полуслове, сплёл их языки и с силой повалил на кровать.
Оторвавшись от её губ, он принялся торопливо стягивать одежду с Аобы, которая смотрела на него снизу вверх затуманенными, влажными глазами.
— А-а-эм... может, выключишь свет?..
— Нет, — отрезав это без тени сомнения, он безжалостно сорвал с неё лифчик и трусики. Аоба попыталась прикрыть руками самые сокровенные места, но он не позволил ей и этого.
— У-у-у... мне стыдно...
От ослепительно прекрасного семнадцатилетнего тела — стройного, но с уже по-женски сформировавшимися грудью и бёдрами, застрявшего на границе между ребёнком и взрослой женщиной — кружилась голова.
Вдоволь налюбовавшись абсолютно обнажённой Аобой и раз за разом проходясь языком по её чувствительным местам, наслаждаясь реакцией, Ицуки разделся и сам.
— П-пожалуйста, будь нежен, — взмолилась Аоба голосом, в котором смешались страх и возбуждение.
Ицуки медленно проник в неё своей пульсирующей от желания плотью.
— Хи-и... а-ах!.. М-м-м!.. М-мне... так... хорошо!.. Г-глубже... пожалуйста, братик... войди ещё глубже!.. — прошептала Аоба со слезами на глазах. Было до боли очевидно, что она заставляет себя, но эта самоотверженность лишь сильнее распаляла похоть Ицуки.
— Аоба... Аоба!.. — с каждым толчком Ицуки с губ Аобы срывались всхлипы и стоны боли, которые постепенно сменились сладким дыханием страсти.
— А-ах... братик... братик!..
Они снова и снова отдавались друг другу, пока вместе не провалились в сон...
На следующий день ровно в полдень в комнату Ицуки нагрянула полиция, и он был арестован по подозрению в нарушении «Указа о здоровом воспитании молодёжи Токио» за непристойные действия с несовершеннолетней старшеклассницей.
...Судя по всему, вернувшуюся под утро Аобу припёрла к стене семья, она рассказала им о случившемся ночью, а те, в свою очередь, заявили в полицию.
Пытаясь выгородить Ицуки, Аоба дала показания, что «всё произошло по обоюдному согласию, и что они встречаются с намерением пожениться», однако сам Ицуки это опроверг. Он заявил: «Никакой любви не было, я просто взял её силой ради удовлетворения своих желаний». Его осудили и приговорили к реальному тюремному сроку.
Вследствие этого инцидента все романы, манга и даже блюрей-диски с аниме Ицуки были изъяты из продажи и сняты с печати, сам он был навсегда изгнан из «Gift Publishing» и, в довершение ко всему, получил иск на колоссальную сумму возмещения ущерба. Харуто, Мияко, Сэцуна и все остальные друзья и знакомые отвернулись от него; даже Чихиро и Кэйсукэ отреклись от него со словами «сексуальный преступник — нам больше не семья». Потерявший всё Ицуки бесцельно брёл по ночному городу, как вдруг раздался оглушительный гудок, он обернулся, ослепительный свет залил всё поле зрения, в следующее мгновение перед ним вырос грузовик, и не успел Ицуки даже почувствовать боль, как его тело превратилось в бесформенный кусок мяса; а когда он в следующий раз открыл глаза, то обнаружил себя в странном, пустом пространстве, где прекрасная девушка обратилась к нему: «Я богиня Аквариус, я дам тебе ещё один шанс. Что, читерские способности? У нас такого сервиса не предусмотрено. Ты переродишься лошадиным дерьмом в жестоком мире, где демоны и люди ведут кровавую войну», и из рук богини вырвался коричневый свет, окутавший тело Ицуки, и словно какашку, смываемую в унитаз, его засосало в пустоту...
— У-ува-а-а-а-а-а?! — Ицуки с дрожью распахнул глаза, и первое, что он увидел, было встревоженное лицо склонившейся над ним Аобы.
— С-с тобой всё в порядке, братик?
Он в панике подскочил и затравленно огляделся. Его привычная комната. Пустая миска на котацу.
— Ха-а... ха-а... я чуть было не переродился в ином мире... И с какого момента это был сон?..
— Эм, думаю, где-то с момента: «Абсолютно!» — «Вот как...» — неуверенно предположила Аоба.
— Ясно...
Судя по всему, он отключился сразу после этого. Взглянув на часы, он понял, что после ужина прошло совсем немного времени.
Сон... точнее, сон наяву?..
Или, возможно, то, что называют «вещим сном». Предупреждением, что если он сделает неправильный выбор, всё закончится очень скверно.
— Ты так сильно вспотел... Точно всё хорошо?
— А-ага...
Аоба протянула ему влажное полотенце, он с благодарностью принял его и вытер пот.
Глядя на такого Ицуки, Аоба неловко замялась:
— Эм-м... так что же, братик... что будем делать?
— А? О чём ты?
— Будем... заниматься со мной? Этим самым.
— Нет! Ни за что не будем!
— Зачем же так кричать… — Аоба грустно потупилась после того, как Ицуки выпалил это со всей дури.
— А-а, нет, дело вовсе не в том, что ты мне не нравишься или не привлекаешь меня! ...Просто меня арестуют.
— Но если мы никому не скажем, всё ведь будет в порядке?
— Всё равно нельзя — значит нельзя! Относись к себе бережнее.
— Именно потому, что я ценю себя, я и хочу отдать это тебе, братик. Разве нет?
От таких неожиданно соблазнительных речей лицо Ицуки невольно вспыхнуло.
— Т-ты, я смотрю, за словом в карман не лезешь... В любом случае! Разговор окончен!
— Хорошо-о, — слегка обиженно надув губы, Аоба затем стала серьёзной:
— В таком случае, ты тоже береги себя, братик. Я не хочу видеть, как ты разрушаешь свою жизнь.
Услышав этот искренний упрёк, Ицуки слабо, но покорно кивнул и произнёс: «Угу...»
После ухода Аобы Ицуки остался один. Откинувшись на спинку офисного кресла, он глубоко вздохнул.
Несмотря на то, что это был всего лишь сон, он испытывал жесточайшее отвращение к самому себе из-за того, что посмел осквернить свою дорогую младшую коллегу грязными желаниями.
Он думал, что ему необязательно быть главным героем. Думал, что согласен на участь посредственности.
Но это было совсем другое.
Это не посредственность... а самый настоящий мусор. Озабоченный гоблин.
Пусть он и заурядный человек, обделённый судьбой, но опускаться до уровня жалкого гоблина он не собирался.
— ...Время упиваться отчаянием прошло, — пробормотав это себе под нос, словно убеждая самого себя, Ицуки поднялся с кресла.
Он вылил в раковину всё содержимое более чем десяти бутылок алкоголя, стоявших в холодильнике, и распихал пустые банки по мусорным пакетам.
Однако этого было недостаточно.
Он должен стать им — машиной, отсекающей любые желания, не поддающейся ни на какие соблазны и способной лишь на одно: писать романы.
А для этого...
Во второй половине следующего дня.
Редактор Кэнджиро Токи прибыл в квартиру Ицуки с корректурой седьмого тома «Всё ради».
— Ицу... Какого?!. — Токи потерял дар речи, увидев появившегося в дверях Ицуки.
— Ч-что с тобой стряслось, Ицуки? Твоя голова...
— Теперь мы похожи, — бесстрастно и безо всякого энтузиазма бросил Ицуки в ответ на изумление Токи.
Ицуки побрился налысо. Токи тоже был лысым, так что они действительно стали похожи.
Однако странной была не только причёска.
Его наряд — это была каса, облачение буддийского монаха. При ближайшем рассмотрении ткань подозрительно блестела, так что, скорее всего, это была не настоящая ряса, а костюм для косплея.
— ...Где ты её достал? Эту касу.
— В Акихабаре.
— Ясно... Неудивительно, на Акибе и правда можно купить что угодно...
Токи покрылся холодным потом:
— ...И с чего вдруг ты решил косплеить монаха?
На это Ицуки, сложив ладони и почтительно поклонившись, с предельно серьёзным видом ответил:
— ...Я... то есть, сей ничтожный монах отныне отринет все мирские желания и всецело посвятит себя лишь написанию романов, сударь. А сие облачение — лишь первый шаг к очищению формы, сударь.
— Э-э-э... вон как… — Токи хотелось высказать многое, но он совершенно не понимал, с чего начать, поэтому решил пока никак не комментировать эту внезапную выходку.
Он достал из бумажного пакета авторскую корректуру:
— ...Вот, держи. Сроки горят, так что принеси её в редакцию завтра до полудня.
— Будет исполнено, сударь. А теперь позвольте откланяться, ибо голове моей чертовски зябко.
Взяв корректуру и отвесив короткий поклон, Ицуки закрыл дверь.
Токи остался неподвижно стоять перед дверью.
Кажется, происходит нечто поистине безумное...
Такое предчувствие неотступно крутилось в голове Токи.
