Пролог

Скорее всего, всё произошло в одно мгновение.

Однако девушка помнила всё до мельчайших подробностей, словно это событие длилось бесконечно долго.

Время растянулось в такт учащённому от испуга сердцебиению. Не успев ни закрыть глаза, ни зажать уши. Словно желая заставить девушку смотреть, мгновения утекали медленно.

Началось миг конца.

В голубых глазах девушки отражался ничем не примечательный провинциальный город.

Пожалуй, для провинции он был весьма велик. Бесчисленное множество зданий, между которыми вышагивало ещё большее количество людей. Место, где самые обычные люди вели самую обычную повседневную жизнь.

Мир, в котором девушка жила ещё вчера.

И мир, который ещё мгновение назад совершенно точно существовал там.

Но… девушка поняла, что теперь всё это было лишь остаточным образом.

Ни звука. Ни света. Лишь стремительная, неотвратимая и не знающая исключений резня осквернила город.

Прохожие внезапно начинали раздирать себе горло. Люди, вываливающиеся из домов, ползали по земле. Лошади падали, куры бились в агонии, собаки корчились в конвульсиях. Всё живое без исключения страдало от мук, а затем…

…взрывалось.

Корчащиеся тела окутывались багровым туманом. Это из них хлестала кровь. Из глаз, ушей, ртов, из бесчисленных рваных ран, возникавших по всему телу, фонтаном разбрызгивались кровь и сукровица.

Но на этом кошмар не закончился.

Кровь вскипала.

Телесные жидкости в одно мгновение закипали и испарялись.

Люди неистово бились, пока их внутренности, нервы и мышцы варились заживо. Из ран больше не текла кровь: вместо неё вздувалась и лопалась красная пена. Словно нанося последний удар, добивая умирающих, у которых и так не осталось никакого будущего, разрушение ширилось изнутри их тел.

Но… криков не было. Их не было слышно.

Наверное, они всё же кричали. Их глотки дрожали так сильно, что, казалось, вот-вот порвутся. Однако не было среды, способной передать этот крик. Ни звука падающих тел людей и животных, ни звука того, как они в агонии скребут землю. В абсолютном безмолвии безжалостная гибель поглощала город.

Резкое падение атмосферного давления. Вызванные образовавшимся вакуумом баротравмы. Понижение точки кипения.

Это не было природным явлением. Подобное ни за что не могло произойти случайно. В происходящем явно чувствовалась чья-то направленная воля.

Атакующая магия стратегического класса.

Но… эти слова девушка узнает лишь много лет спустя. Для неё, не обладавшей знаниями о военной магии, всё это было сродни непостижимому человеческим разумом катаклизму.

— А-а… А-а-а-а-а…

Не обращая внимания на страдания девушки, безмолвная погибель продолжала распространяться. То, что было здесь вчера, сегодня и должно было остаться завтра, так просто утратило всякий смысл и было уничтожено. Не разбирая ни пола, ни возраста, не обращая внимания на людские горести и радости — безжалостно и так, словно это было в порядке вещей.

У девушки не было способа сопротивляться. И не могло быть. Она даже не понимала, что происходит. И не осознавала того, что окажись она хоть на несколько шагов ближе к городу… в радиусе действия магии, её бы точно так же разорвало на части, а кровь вскипела бы, принеся мучительную смерть.

Ей оставалось лишь смотреть.

Прямо на глазах у девушки всё живое переставало дышать, их тела разрывало на части, и они умирали, обжигаясь кипящей в жилах кровью.

Умирали. Умирали. Умирали. Умирали. Умирали. Умирали…

Все-все умирали.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!..

Девушка зашлась в истошном крике, содрогаясь от судорог.

Прямо перед ней лежал иссохший труп. Останки, из ран которых вытекла и испарилась вся без остатка влага. Тонкая, похожая на высохшую ветку рука была вытянута в сторону девушки… Быть может, в отчаянной попытке найти спасение, которого не существовало?

— А-а, а, а-а-а…

Город по-прежнему стоял на своём месте. Безжизненным крепким зданиям вакуум не мог причинить вреда. Городской пейзаж, сотканный из бесчисленных построек, продолжал невозмутимо существовать.

Но там больше не было ни единого движения. Город превратился… в абсолютные руины.

— …Из-за… меня…

Девушка зажала рот руками.

Словно испугавшись собственных жутких слов, вырвавшихся помимо воли.

— …Это из-за меня?..

Жестокие слова. Она понимала, что, произнеся их вслух, лишь ранит саму себя. Но всё же облекла мысли в слова, наверное, потому, что хотела, чтобы кто-нибудь их опроверг. Или же она жаждала услышать окончательный приговор, который бы разрушил её глупую надежду.

— Это ведь не из-за меня?.. Это не так… правда?..

Но… ответа не последовало. Ни отрицания, ни подтверждения.

Вокруг девушки больше никого не было. Никого не осталось.

— Не так… правда? Не так… Нет… Кто-нибудь… Кто угодно…

Бормотала девушка, словно в бреду.

— …Кто-нибудь… кто угодно… скажите, что это не так… ну скажите же…

Ответом ей служила лишь безжалостная тишина.

Её опустошённые, но хранящие искреннюю, словно молитва, мольбу голубые глаза отражали разрушенный город. Словно, если она будет продолжать смотреть туда, время обернётся вспять. Словно люди и знакомый пейзаж вернутся на свои места.

Но чуда не произошло.

— …Кто-нибудь…

Город так и оставался руинами, а трупы так и лежали повсюду, превратившись в бездушные предметы. Солнце скрылось за горизонтом, и небо окрасилось в ночную тьму. Время текло впустую. Чуда явно не предвиделось.

Но даже так… девушка продолжала смотреть на руины.

Потому что, кроме этого, ей не оставалось больше ничего.

— …Эльфитина.

Услышав своё имя, Эльфитина пришла в себя.

Силой вырвав свои чувства из плена видения, она чётко осознала себя в настоящем. Неполное возвращение в «сейчас» могло бы привести к помутнению рассудка.

Время от времени… её мучили видения.

Так было с самого детства. Детский разум не отличается особой мудростью, но ей не потребовалось много времени, чтобы осознать: перед ней предстают сцены из «прошлого» или «будущего».

Способность освобождаться от оков «настоящего» и воспринимать события из иных временных потоков.

Хотя нет, называть это способностью было бы не совсем верно. Ведь она не могла использовать её по своему желанию. Это походило скорее на приступы. И чаще всего она сама не могла определить, к прошлому или будущему относятся те невероятно реалистичные картины, что представали перед её взором. И лишь когда, как сейчас, увиденное совпадало с её собственными воспоминаниями, она могла с уверенностью сказать, что это было прошлое.

Она была лишь наблюдателем.

Она не могла выбирать, что именно увидит. Зачастую видения рисовали ужасающие трагедии, но у неё не было сил противостоять этим кошмарам. Оставалось лишь, собрав волю в кулак, выдернуть своё сознание обратно и сбежать.

— Ух…

Звуки и вспышки воспоминаний отдалялись.

Теперь её окутывал полумрак.

Она находилась в кромешной тьме, заполнявшей огромное пространство. Мрак слегка рассеивался лишь благодаря крошечным язычкам пламени на бесчисленных подсвечниках, которые пытались оказать тьме робкое сопротивление.

Она находились глубоко в недрах скалы, куда не проникало ни лучика дневного света… Тьма, окутавшая каменный зал, была глубокой и тяжёлой.

Чтобы осветить всё вокруг, света свечей было слишком мало, да и горели они слишком тускло.

Но Эльфитина не испытывала страха.

Ей было достаточно видеть то, что находилось прямо перед ней.

Лишь бы видеть спину того, кто стоял рядом с ней.

Пока в её глазах отражается его спина, бояться нечего. Даже если всё окутает кромешная тьма, даже если весь мир поглотит мрак.

Он отнюдь не отличался крупным телосложением. Скорее, по сравнению с другими мужчинами, его можно было бы назвать невысоким. Но Эльфитине его спина почему-то казалась невероятно широкой.

Возможно, это была лишь иллюзия, порождённая воспоминаниями о дне, когда он подобрал её.

Сознание, мутящееся от голода и обезвоживания. Тогда она чувствовала лишь его спину, пока он нёс её на себе. Она помнила, каким успокаивающим было это ощущение — прижиматься к широкой, тёплой спине.

Эльфитина подумала:

«Наверное, с того самого дня я только и делала, что смотрела на его спину.

Я жила, глядя только на спину этого человека».

Умиротворение. Смысл. Цель. Радость.

Всё… всё, что было нужно Эльфитине для жизни, было сосредоточено в нём. Этого было достаточно. Больше ей ничего не было нужно. В нём одном заключался весь её мир.

— …Эльфитина.

Словно проверяя, слышит ли она, он снова позвал её по имени и обернулся.

На нём не было «лица» в привычном понимании этого слова.

…Маска.

Его настоящее лицо скрывала чёрная глянцевая искусственная личина.

Лицо, не менявшееся с момента их первой встречи. Будучи искусственным, оно не ведало старения и никогда не искажалось от эмоций.

Кому-то эта незамысловатая конструкция могла показаться донельзя нелепой. Всем её «рельефом» были лишь три продолговатые прорези для глаз и рта — чтобы видеть и говорить. Больше никаких деталей. Маска напоминала до крайности абстрактный череп.

Но с тех самых пор, как Эльфитина увидела эту маску впервые, она ни разу не почувствовала ни страха, ни отвращения. Наоборот, когда она смотрела на это гладкое, странное лицо, на душе у неё становилось на удивление спокойно.

Хотя, возможно, дело было вовсе не в маске, а в глазах, сверкающих в глубине глазниц.

Изумрудные глаза, мерцавшие в глубине грубо прорезанных отверстий, были прекрасными и мягкими, словно драгоценные камни. И даже сквозь маску Эльфитина отчётливо чувствовала исходящую от них доброту, от которой её всегда охватывала трепетная радость.

— …Так ты сделаешь это?

Его старомодная, не по годам степенная манера речи прозвучала вопросительно.

Хотя нет. Эльфитина не знала его возраста. По правде говоря, она не знала о нём почти ничего, не говоря уже о том, чтобы видеть его настоящее лицо. Ей была знакома лишь широта его спины и… его доброта. И этого Эльфитине было вполне достаточно.

— Эльфитина… ты сделаешь это?

Она отвела взгляд, не в силах смотреть на него, пока он терпеливо ждал ответа.

Слова отказа застряли в горле. Она никак не могла их произнести.

«Я не справлюсь…» — думала она. Она и представить не могла, что потянет столь великую роль, о которой он просил. Она не отличалась ни его силой воли, ни добротой. И умом не блистала. Сравнивать её с ним было бы просто нелепо.

— Я… я…

Но… она не могла произнести этого вслух. Не могла отказаться.

Самым большим страхом для Эльфитины было не оправдать его ожиданий. У неё был только он. И если она не могла быть ему полезной, значит, у неё не было причин жить дальше.

Видимо, как-то по-своему истолковав её нерешительность, маска слабо кивнула.

— Да, нам придётся всех обмануть. Но результат с лихвой окупит этот грех.

На мгновение в его голосе промелькнула горечь, и Эльфитина чутко уловила её.

Лгать. Совершать грех.

Такое никак нельзя назвать похвальным. Это значило замарать себя. Но это было необходимо. В красивых речах, произнесённых с высокой трибуны, нет никакого толку. В словах безупречно чистого святого нет ни капли истины. Преодолевать мрак ненависти и отчаяния, продолжать жить… направлять за собой других людей — всё это отнюдь не делается в белых перчатках.

Поэтому он лгал.

Лгал во благо, чтобы спасать людей, чтобы указывать им путь. Превозмогая боль и скорбь, он продолжал лгать. И в одиночку пачкался в грязи собственных грехов. Там, за лишённой эмоций маской.

Однако… если он падает в эту грязь, она была готова броситься туда вместе с ним.

Эльфитина отчаянно желала этого.

— Не переживай, у тебя достаточно обаяния.

Эльфитине показалось, что он улыбнулся под маской.

— Я…

Слова застряли в горле. Вместо ответа Эльфитина глубоко вдохнула.

Его слова — закон. Если он так говорит, значит, он прав. Даже если весь мир станет твердить обратное, если он скажет так — значит, это правда. Только он был её единственной, незыблемой истиной.

…Эльфитина по опыту знала: если много раз повторить это про себя, откуда ни возьмись появится уверенность.

…Да. Во мне есть обаяние.

— Всё будет хорошо. У тебя всё получится.

…Да. У меня всё получится.

Она повторяла эти слова, словно заклинание. Это была маска, которую она надевала на собственную душу.

Внезапно… его тон изменился.

— Эльфитина… Так ты мне поможешь?

Словно он просил близкого друга о какой-то пустяковой услуге.

Именно это подтолкнуло её вперёд, сметая последние крупицы сомнений.

…Так ты мне поможешь?

Прокрутив эти слова в голове и сделав ещё один глубокий вдох, она ответила:

— …Да.

Короткое, но твёрдое согласие.

Но даже тогда… она втайне стыдилась того, что её голос всё ещё предательски дрожал.