Пролог

Есть слова, проникающие в самую сердцевину разума.

«…Вы — одно целое»

Они просачиваются тихо и нежно… но с невероятным давлением, заполняя каждый уголок сознания.

Закрашивая всё, что до этого определяло личность… стирая воспоминания, разрушая и искажая эмоции. Превращая всё, что было накоплено человеком, в нечто совершенно бессмысленное.

Тихое… но стремительное и полное разрушение.

Нет ни боли, ни страданий.

«Примите это. Настал час перерождения»

«Всё ради небесного владыки Маузера»

«Вы — единичное во всеобщем, и всеобщее в единичном»

Нет страха. Нет мук. Нет тревог.

Нет ничего.

За гранью отказа от любых личных привязанностей раскинулись горизонты абсолютной свободы.

Мир, наполненный лишь белым небытиём. Абсолютный покой, где не страшит даже гибель плоти. Духовная вершина, которой достигают те, кто обрёл высшее просветление.

«Без предательства и клятвопреступления»

«Верой вы станете едины»

«Вера — ваши нерушимые узы»

В пустоте ничто не колеблется.

На вершине ничто не меняется.

Ни тени сомнений, ни лишних мыслей — всё посвящается небесному владыке Маузеру.

Отныне остаётся лишь двигаться туда, куда укажут.

Вы — руки, вы — ноги, вы… меч. Руки не сомневаются, ноги не страшатся, а меч не ведает колебаний.

Вы лишь исполняете отданные приказы.

Однако.

Они не знают, что это не преодоление, а забвение… Они не превозмогают страх, тревогу и муки, они просто больше никогда их не почувствуют. Не понимают, что их лишь лишают большей части способности к самостоятельному мышлению. Но даже если бы и поняли, было бы слишком поздно. Самого эго, способного сожалеть об этом… больше не существует.

Всё растворяется. Очертания, удерживавшие эго, скорлупа, формировавшая личность — всё это срывается… и выбеливается.

Они отбрасывают свою индивидуальность.

Их ненадёжные, искажённые… и оттого хрупкие души сливаются воедино во имя веры, дополняя друг друга. Из несовершенств создаётся совершенство. Так они забывают об одиночестве, перестают пасовать перед любыми невзгодами и бояться любых врагов.

Четверо, слившиеся в единый роевой организм.

Это сокрытая величайшая боевая мощь Церкви Маузера. Те, кто никогда не предаст, земные вершители божьей кары Господа Маузера. Мечи очищения, которые искореняют ересь, судят отступников и хоронят врагов веры.

Имя ему — «Чистильщики».

Но…

Поводов для беспокойства не было совершенно.

Всё шло гладко. Этот ритуал проводился множество раз и всегда венчался успехом без сучка и задоринки. Всё как обычно. Не было абсолютно никаких причин опасаться неудачи именно в этот раз… во всяком случае, так должно было быть.

— Ч-что такое?!

Это была закрытая комната, освещённая лишь несколькими подсвечниками.

Окон не было. Связь с внешним миром осуществлялась исключительно через единственную дверь. Сама комната была довольно просторной… но то ли из-за спёртого воздуха, то ли ещё почему, в ней витала гнетущая атмосфера, словно в глубине склепа.

Хотя нет. Пожалуй, она действительно служила склепом. Ведь это было место, где хоронили прежнюю жизнь… прожитые дни.

В центре комнаты стояли четыре ложа, ориентированные строго по сторонам света — на север, юг, восток и запад.

На них лежали на спине четверо человек.

Все они были молодыми мужчинами. Их объединяли короткие стрижки и белые одежды. Точнее… их заставили выглядеть одинаково. Ибо их сходство было всецело искусственным.

Для более гладкого слияния сознаний желательно, чтобы кандидаты имели как можно меньше индивидуальных различий. Сосуд влияет на содержимое. И хотя речь идёт о слиянии разумов, взаимосвязью с телом пренебрегать нельзя. Поэтому… кандидатов заранее подвергают процедурам, приводящим и их физические данные к определённому сходству.

Ритуал перерождения в «Чистильщиков».

Это означало, что после стирания большей части памяти… то есть индивидуальности, мешающей синхронизации, — им в мозг принудительно впечатывают заклинание постоянной связи, тем самым соединяя их воедино.

Личное сознание полностью разрушается, магическая формула закрепляется в мозгу, становясь частью нового разума, и её уже невозможно развеять. Пусть их тела раздельны, они связаны душами. Отбросив индивидуальность, они будут функционировать как единый организм, разделяющий абсолютно все переживания и воспоминания.

Однако…

— Что?!

Четверо кандидатов разом распахнули глаза.

Это не походило на обычное пробуждение. Веки были распахнуты до предела, а на белках глаз, словно красные трещины, проступили кровеносные сосуды.

Этого не было в планах.

— Что… Что произошло?!

Присутствовавшие при ритуале священники обратили взгляды в угол комнаты, требуя объяснений.

Там стояли двое священников в чёрном — их одеяния покроем в точности повторяли стандартную форму священнослужителей Церкви Маузера, но цвет как будто поменяли местами — до полной черноты.

«Искупители».

Маги-инженеры, которых по определению не должно было существовать в Церкви Маузера.

Именно они отвечали за ритуал перерождения «Чистильщиков». Вторгнуться в сознание кандидатов при помощи магии связи и влить туда самораспаковывающуюся магическую формулу — такова была их единственная задача.

— Отвечайте! Возникла какая-то проблема?

Главный исполнитель и его помощник, двое священников в чёрном, стояли с пустыми лицами. Они, казалось, даже не собирались отвечать на вопрос присутствующих… а в следующее мгновение оба синхронно рухнули лицом вниз.

— Эй?!

Один из священников подбежал и приподнял одного из «Искупителей»…

— М… мёртв!

— Что…?!

Подгоняемый этим вскриком, другой священник бросился ко второму магу. Но и у того пульс отсутствовал. Зрачки, при проверке, оказались полностью расширены.

— Да что же это? Что здесь вообще происходит?!

Жизнедеятельность обоих «Искупителей» полностью прекратилась.

Не было ни криков. Ни крови. Ни предсмертных мук. Ни судорог. Ни даже признаков истощения. Создавалось впечатление… будто все органы, начиная с сердца и мозга, просто добровольно остановили свою работу.

…Это… И это «смерть»?!

С трепетом, нет, скорее в растерянности, чем в страхе, священники-свидетели взирали на трупы. В этом не было совершенно ничего от кровавой реальности, обычно ассоциируемой со словом «смерть» — это был жуткий в своей неестественности «конец».

— К-кто-нибудь…!

Священник, стоявший ближе к выходу, распахнул дверь и выбежал наружу. Должно быть, подумал, что если лекари успеют оказать помощь, то их ещё можно будет вернуть к жизни.

— Э… эй…!

Сдавленным от смятения голосом позвал один из священников. Услышав его, остальные снова перевели взгляды на кандидатов, лежащих на ложах… и стали свидетелями причудливого явления.

Кандидаты разом подняли правые руки.

Разумеется, они не сговаривались. Это было совершенно спонтанное, но при этом абсолютно синхронное движение. Резкое, словно сработавшая пружина, оно заставляло вспомнить о заводных куклах.

Кандидаты разом опустили правые руки.

Кандидаты разом повернули головы направо.

Кандидаты разом повернули головы налево.

Кандидаты разом…

— Да что тут… происходит?!

Словно в чьей-то нелепой шутке, кандидаты синхронно повторяли одни и те же движения. В этом, разумеется, не читалось никакого смысла. Всё равно что судороги.

Пусть их сознания и объединяли, контроль над каждым отдельным телом всё ещё оставался за соответствующим мозгом. Иначе, споткнись один, и трое других рухнули бы на ровном месте. Они никак не должны были двигаться в столь комичной манере… по крайней мере, в теории.

Комичные движения. Но смеяться, разумеется, никому не хотелось.

— …А, а, а, аа, аа, аа.

Лёжа на спине, кандидаты разом открыли рты и издали звук. Но даже эти похожие на тяжёлое дыхание стоны вырвались из их уст в абсолютно одинаковой тональности.

— А… ааа… а…

«Кх-х»… — из их груди вырвался скомканный выдох…

— …Но подобно им, сии сновидцы оскверняют плоть, презирают владык и злословят о великих!

Внезапно… совершенно внезапно кандидаты скороговоркой начали цитировать Священное Писание.

Отрывок, в котором, как считается, повествуется о завершении Войны Сотворения.

— …Подобно неразумным зверям, они мчатся прямиком к гибели! Осквернённая земля вскоре будет запечатана девятью знамениями и шестью свитками! Хоть и искоренены они во имя небесного владыки Маузера! Проклятье не умирает! Внимайте же, люди! Тысяча наветов и десять тысяч проклятий тайно подкрадываются к нам! В наших тенях! В ветре порока! О, наследие дьявола! Последнее проклятье! Горе! Горе! Горе! Горе! Горе! Горе! Горе! Горе! Горе! Горе! Горе! Горе ваааааам!

Их истошный вопль сотряс подземелье.

Кандидаты вытянули руки и ноги, широко распахнули глаза и скандировали в унисон, в едином ритме и одной тональности.

Их лица постепенно багровели, но скорее не от возбуждения, а из-за того, что они совсем не вдыхали воздух. Выжимая из лёгких всё до последней крупицы воздуха, словно пытаясь вложить в этот крик сами свои души… кандидаты продолжали вопить.

А затем столь же внезапно:

— Горе вам!!

Выкрикнув это напоследок, все погрузились в молчание.

Восемь вытянутых рук, до этого будто пытавшихся схватить пустоту, со стуком упали вниз. Все кандидаты обмякли… закатив глаза. Они тихо лежали на своих ложах, и их недавнее безумие казалось теперь лишь наваждением.

В подземелье воцарилась тишина.

Никто не произносил ни слова. Никто не двигался. Все боялись подойти и проверить, живы ли кандидаты. Каждого терзал страх, что эта необъяснимая напасть, поразившая их и «Искупителей», может перекинуться на них самих, словно заразная болезнь.

…Сколько прошло времени?

В застывшей сцене произошло изменение.

Один из кандидатов приподнялся на ложе.

— …………!!

Священники испуганно вздрогнули.

Кандидат медленным движением спустился с постели, оглядел остальных, задержал взгляд на «Искупителях», а затем… улыбнулся.

Священники по-прежнему не двигались. Вернее, не могли пошевелиться. Каждого подавляло нечто… нечто сокрушительное, исходившее от этого единственного очнувшегося кандидата.

Издалека послышались торопливые шаги.

Должно быть, тот священник, что выбежал ранее, привёл с собой других «Искупителей» или лекарей. Лишь тогда со священников наконец спало оцепенение, и они переглянулись.

Посреди поднявшейся в запертой комнате суматохи кандидат, тихо улыбаясь, произнёс:

— …Горе вам.

И…

В открытое окно задувал ночной ветер.

Сухой осенний воздух бесцеремонно вторгался в комнату, колыша шторы. Несколько документов, оставленных на столе, по-видимому, сдуло ветром, и они теперь валялись на полу.

Хозяин комнаты поморщился, поднял бумаги и закрыл окно. В его преклонном возрасте такой сквозняк уже давал о себе знать. Этот ветер, предвестник долгих и холодных дней, порой пробирал до костей даже острее, чем сама зимняя стужа.

— Ну что за… — пробормотал он с горькой усмешкой, садясь в кресло за рабочим столом.

Наверняка это снова оплошность той молодой священницы по имени Колетт, которая фактически служила его личной помощницей. Должно быть, открыла окно для проветривания во время уборки и забыла закрыть.

Девушка была усердной, и он души в ней не чаял, относясь как к родной внучке, но вот сообразительности ей явно не хватало, да и растяпой она была отменной. Если поручить ей десять дел, она добросовестно выполнит девять, но последнее непременно забудет… такой уж она была.

— Придётся снова сделать ей выговор.

Здесь хранится немало важных бумаг. Конечно, документы, утечка которых могла бы вызвать проблемы, он не стал бы просто так оставлять на столе перед уходом… но всё же, среди них было полно таких, потеря которых доставила бы хлопот. Надо бы заставить Колетт как следует уяснить, что она убирается не где-нибудь, а в кабинете начальника Первого управления внешних связей Церкви Маузера.

— Ложное обвинение. Окно открыла я.

Внезапно из темноты в глубине комнаты раздался голос.

— …………!?

Сердце словно сжали ледяной хваткой, и он в потрясении обернулся. Его серебристые, заметно поредевшие в последнее время волосы растрепались, но ему было не до того.

— Давно не виделись, Гарнест Хоуг[✱]Отсылка к американскому производителю аксессуаров к стрелковому оружию Hogue Inc..

Тьма расступилась, словно страшась обладательницы голоса — хотя, скорее всего, женщина просто шагнула вперёд, но ему показалось именно так, — и явила на свет стройный женский силуэт.

Это была женщина весьма броской внешности.

Длинные, сильно вьющиеся золотистые волосы обрамляли её лицо так, что спереди напоминали львиную гриву. Черты лица были правильными, но таили в себе какую-то странную мрачность; к ней бы больше подошло слово «порочная», нежели «утончённая».

Возраст… определить было невозможно. На вид ей можно было дать лет двадцать пять-тридцать, но под определённым углом она иногда казалась то юной девчонкой, не достигшей и двадцати, то зрелой женщиной за сорок. Неизменным оставалось лишь одно: её дьявольски притягательное очарование.

Несмотря на скорое приближение зимы, одета она была на редкость откровенно, словно какая-нибудь блудница в разгар лета, без стеснения выставляя напоказ свою белоснежную кожу.

Видимо, чтобы хоть как-то компенсировать наготу, она обернулась шалью… но эта полупрозрачная ткань лишь сильнее подчёркивала изгибы её гибкого и пышного тела, делая её облик ещё более вызывающим.

Она была красива — но её образ совершенно не вязался с такими понятиями, как скромность или целомудрие.

Этот наряд абсолютно не подходил для визита к священнику Церкви Маузера, да ещё и к такой важной персоне, как начальник Первого управления внешних связей. Любой строгий священнослужитель наверняка бы просто плюнул в её сторону от такого распутства.

Однако…

— Ш… госпожа Штайр[✱]Отсылка к австрийской оружейной компании Steyr.…!

Женщина с изящной улыбкой смотрела на Гарнеста, который рухнул ниц прямо там, где стоял, едва не ударившись лбом об пол.

— Д-давно не виделись…! Вы, как всегда, прекрасны, госпожа Штайр…

Она перебила Гарнеста Хоуга, лишь слегка нахмурив брови.

— Я не особо люблю подобные дежурные любезности. Забыл?

— П… прошу прощения.

— Ну, мы всё-таки не виделись целых десять лет.

Штайр снова улыбнулась и встала перед Гарнестом. То, что прямо перед ней ниц распростёрся пожилой человек, занимающий столь высокий пост, она воспринимала как нечто совершенно естественное.

Разумеется, это была не простая женщина.

— Что привело вас сюда в столь поздний час? — спросил Гарнест, покрываясь холодной испариной.

Он не смел даже поднять на неё взгляд. Один раз он уже совершил такую неосторожность, и этого ему хватило на всю жизнь. Упасть ниц — вот единственная линия поведения по отношению к этой женщине, которую он знал.

— У меня есть небольшая просьба.

— Ради просьбы госпожи Штайр этот Гарнест Хоуг не пожалеет никаких усилий.

— Я тут ищу одного человека.

Проговорила Штайр таким беззаботным тоном, словно искала сбежавшую домашнюю кошку. Но раз уж она кого-то «искала», этот человек явно был невероятно важной фигурой.

— И мне нужна помощь. У меня полно своей работы, так что я не могу тратить на это много времени. Вообще-то, это была его задача… но он взял и умер, даже не успев передать дела.

— …А?

Гарнест невольно поднял было голову — но тут же поспешно уставился в пол.

Тот, кого она назвала «он». Гарнест, разумеется, догадывался, о ком идёт речь.

Однако.

Она только что сказала «помер»? Кто? Неужели — неужели это он?

Да быть того не может…!

Но свои сомнения Гарнест вслух не высказал. Слова Штайр — это всегда абсолютная истина. По крайней мере, у него не было полномочий в них сомневаться. Она, видимо, и сама это понимала, поэтому ничего не стала объяснять и как ни в чём не бывало продолжила:

— В общем, я хочу, чтобы ты одолжил мне того мальчишку. Ну, помнишь — идеального кандидата для подобных дел. Как же его звали?

Штайр склонила голову набок и нахмурилась. Но даже такое выражение лица придавало ей вид женщины в сладостной истоме.

— Ах, да-да. «Пайас-хаунд»[✱]Записанное катаканой パイアス・ハウンド английское Pious Hound — «Благочестивая гончая»..

— …………！

Так и не поднявшись с пола, Гарнест уставился в пол налитыми кровью глазами. Разумеется, это прозвище было ему знакомо. Знакомо до тошноты. И всё же…

— О-осмелюсь заметить…

— Да-да, я знаю, что ты хочешь сказать, — ответила Штайр так, будто ей всё это ужасно наскучило. — Не переживай. Я знаю, как им «пользоваться». От тебя требуется лишь предоставить его в моё распоряжение.

Против таких слов Гарнесту возразить было нечего.

— Вот и славно, рассчитываю на тебя. Заскочу через пару дней.

С этими словами Штайр ободряюще слегка коснулась его спины и распахнула окно.

В комнату вновь ворвался ледяной ветер.

— …………

Сколько времени он ещё провёл, лёжа ниц? Когда Гарнест, всё ещё сомневаясь, поднял голову, красавицы и след простыл.

Тяжело вздохнув, Гарнест закрыл окно.

Встречи с ней выматывали до крайности. Казалось, они в прямом смысле укорачивают ему жизнь.

Тем более… с учётом сути нынешнего разговора.

— Если бы речь шла о «Чистильщиках» или следователях, то ещё куда ни шло…

Как бы ему ни было неприятно, он не мог отказать её просьбе. Ему оставалось лишь подчиниться.

— …Но надо же было выбрать именно… «Пайас-хаунд»…!

Его рука, сжимающая оконную раму, мелко дрожала, и причиной тому был далеко не только холод.