Глава один

Самое пустое место во всём мире – это гостиничный номер после отъезда.

Неубранная кровать, халат и полотенца, брошенные в угол комнаты, закрытое окно, блокнот, исписанный здесь и там, шариковая ручка, упавшая на пол, запах мыльной пены, доносящийся из канализации…

Здесь кто-то был недавно. Теперь его нет, и в комнате не осталось ничего, лишь слабые следы былого присутствия.

Девушка находилась в комнате вроде этой, пустой.

Она открыла окно и яркий дневной свет хлынул в каждую трещинку и щель, вытеснив собою невыносимую безжизненность этих апартаментов. Лазурное, ясное небо, без единого облачка.

Море, виднеющееся внизу склонов, сплошь усеянное блестящими, белыми точками, похожими на пятна, игриво переливалось оттенками зелёного и голубого, пока действие солнечных лучей не сделало его таким тёмно-синим, что стало казаться, будто оно затянет тебя своей глубиной, прямо в эту цветастую смесь, которая сверкает как драгоценный камень.

Вон те белые пятна, кстати, на самом деле маленькие острова Адриатического моря.

Сейчас, когда из распахнутого настежь окна доносится шум от людей, снующих возле гостиницы, номер, наконец, может начать дышать снова.

Старый шкаф и комод, блеклые, как трупы, оживают под светлыми отражениями моря. Девушка завязала волосы фуляром, надела пару больших перчаток и фартук поверх бледно-зелёной униформы уборщицы и приступила к работе. Отойдя от окна и приблизившись к кровати, она сняла светло-оранжевое одеяло и быстрыми движениями сложила его, а затем положила на ближайшую поверхность. После взяла мятые простыни и бросила их в полотняный мешок, находившийся на металлической тележке для чистки. В мешке уже лежало больше десятка простыней, и, присмотревшись, можно было заметить, что некоторые из них были испачканы томатным соком, пролитым гостем ликёром или даже кровью. Если бы она поднесла одну из них к лицу, то почувствовала бы запах пота, крови и слюны, запах почти животного жира, который вызывал у неё тошноту. Говорят, что человек — это мыслящий тростник [✱]Цитата Блеза Паскаля: «Человек — всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он — тростник мыслящий. Чтобы его уничтожить, вовсе не нужно, чтобы на него ополчилась вся Вселенная: довольно дуновения ветра, капли воды. Но пусть бы даже его уничтожила Вселенная, — человек всё равно возвышеннее своей погубительницы, ибо сознаёт, что расстаётся с жизнью и что он слабее Вселенной, а она ничего не сознаёт»., но для неё нет ничего более далёкого от истины. Для неё было определённо более реалистично сравнивать человека с животным, вместо растения.

Не то чтобы её это особенно волновало.

Девушка размышляла о том, что случившееся вчера в этой комнате не её дело, да и не хотела она знать, в конце концов.

Может быть, какой-нибудь толстяк, у которого последние волоски на голове слипаются от геля, короче говоря, типичный мужчина средних лет, привёл туда свою молодую любовницу для каких-то грязных делишек... Или, может быть, молодой японский турист, возможно, студент, провёл романтическую праздничную ночь, потягивая дешёвое вино над горой морепродуктов...

Это её не касалось, снова подумала она, возвращаясь к работе.

Захватив свежевыстиранные простыни из другой сумки и разложив их на кровати, она аккуратно сложила одну на матрас, натянув её сначала с левой стороны, потом у изножья кровати и рядом с подушкой, затем с правой стороны. В полном порядке. Закончив с кроватью, девица спешно смахнула пыль с комода и направилась в ванную. Быстренько там пропылесосив, она одним движением выбросила в мусорку волосы, пустые фантики от конфет, журналы, газеты, туристические карты, которые больше не могли похвастаться полезностью, и прочие объедки. Ну вот, всё готово. На этот раз. А потом снова-здорово.

«Моя работа – убирать эту комнату, как я это делала вчера, позавчера и на прошлой неделе», – напомнила себе девушка.

И всё.

Ни больше, ни меньше.

Именно эти обстоятельства привели к тому, что Конильо, которой в декабре исполнилось восемнадцать, стала горничной в этом отеле.

Всего 2 месяца назад её бабушка, которая жила здесь, в Венеции, стала жертвой автомобильной аварии. Ей было под 60. Смутное воспоминание Конильо о ней было связано с загорелой, с оливковой кожей лица женщиной, бойко выглядывающей из окна своего дома. Бабуля была крепкой старой леди, настоящим олицетворением здоровья. Её мясистые губы и пышная, почти соблазнительная, невзирая на возраст, фигура выражали полную женственность. Если бы Кармен[✱]Кармен, вероятно, является матерью Конильо. Это первый и единственный раз, когда имя этой женщины упоминается в книге. состарилась, она бы, наверно, походила на неё. Именно такое впечатление она производила.

После смерти её мужа, т.е деда Конильо, случившейся несколькими годами ранее, она начала новую жизнь в качестве одинокой женщины в Венеции, работая горничной в роскошном отеле Мондо Ариа, самом известном в городе. Расположено здание достаточно близко к площади Сан-Марко и центральной набережной Рива дельи Скьявони, прямо на берегу моря.

Во всяком случае, это было то, что она слышала от своей матери или от некоторых родственников, с которыми она, возможно, даже и не встретилась бы, если бы с её бабушкой не случилось беды.

Конильо виделась с ней всего несколько раз, когда она была совсем ребёнком и, честно говоря, мало её знала.

Всё началось с тех самых пор, когда семья вдруг перестала получать известия от бабушки. Без всякого предупреждения она перестала появляться на работе. Обеспокоенные коллеги отправились искать её дома, чтобы убедиться, что ничего не случилось, но никого там не обнаружили. Не имея другого способа с ней связаться, сотрудники позвонили матери Конильо.

Из Рима в Венецию. Они тотчас бросились на поиски, но не смогли понять, что же произошло. Полиция, как всегда, разводила руками. Единственным кусочком информации от них была вереница недобрых сплетен, ходивших среди соседей-болтунов, согласно которым у неё недавно появился мужчина и бла-бла-бла…

Вспоминая любовь бабули к жизни и своему телу, практически переполненному женственностью, они не могли не думать, что слухи были недалеки от правды.

Некоторое время Конильо посвятила утешению своей матери — та из-за волнения плакала целыми днями, запершись в доме, а иногда принимала родственников, которые стекались к ним, получив новости об исчезновении. Это продолжалось до поры, когда в дверь постучала женщина, представившаяся менеджером по подбору персонала в отель Мондо Ариа. Она объяснила им свою проблему с нехваткой рабочих сил и, фактически, попросила Кони занять место своей бабули.

Не зная, вернётся ли бабушка или нет, Конильо приветствовала это предложение как неожиданную альтернативу нескончаемым бесполезным изнываниям, которые выбрала матушка. Поэтому она согласилась на трудоустройство, «до её возвращения».

Начав работать, она поняла одну внезапную вещь.

Заправлять кровати, пользоваться пылесосом и тряпкой, приносить забытые вещи из комнат гостей обратно в приёмную, и многие другие маленькие повторяющиеся действия, которые составляли её режим... Она сделала вывод, что нет ничего, что подходило бы ей больше. Конильо быстро усвоила основные нормы, чтобы работать хорошо и быстро, и вскоре даже начальство не преминуло заметить её. Она считала, что даже если вернётся в Рим, то там её ждет только неполный рабочий день в фаст-фуде, помощь по дому и общение с друзьями. Девчонка справедливо начала думать, что остаться в Венеции было бы хорошим выбором.

Так прошёл месяц, два. Как раз когда Конильо привыкала к своей новой жизни, в гостиницу пришло известие, что её бабушка оказалась жертвой автокатастрофы.

Неизвестные врезались в неё на машине и исчезли с места происшествия, не оказав помощи.

Дорожное происшествие было в районе острова Лидо, известного своим международным венецианским кинофестивалем. Бабушка была в машине, когда автомобиль сзади въехал в неё и скрылся. Следствие установило, что она ударилась головой с такой силой, что, вероятно, скончалась на месте. Но никто так и удосужился узнать, почему эта женщина вообще оказалась на Лидо и почему поселилась в отеле, где проживала с «мистером и миссис Браун». Все бы с ходу догадались, что это псевдоним. Но чем больше наша юная леди спрашивала о подробностях, тем больше всё казалось покрытым тайной.

Выходит, тот мужчина и вправду настоящий. Те недобрые слухи соседей не были полностью беспочвенны. Вот только проблема заключалась в том, что человек, о котором шла речь, несмотря на расследование полиции, нигде не был найден. Тот факт, что он не появился после несчастного случая с его партнёршей, выдвигал возможность того, что он был преступником или что-то в этом роде, а потому люди подозревали некое соучастие, как в дешёвом криминальном романе. Единственное, в чём можно быть уверенным, так это в том, что о нём никогда ничего не было известно.

Может быть, он вообще никогда не существовал.

В конце концов, останки бабушки были возвращены домой в Венецию. Спустя некоторое время была проведена обычная похоронная церемония, во время которой мать Конильо не переставала заливаться слезами, а её братья и сёстры, вместе с другими родными за бокалами вина обменивались драгоценными воспоминаниями о покойной.

Для Кони похороны закончились в мгновение ока.

Своей матери, готовившейся вернуться в Рим после этой трагедии, девушка просто сказала: «Есть работа в отеле», и осталась в Венеции.

Размышляя про себя в одиночестве и застилая при этом постель в чужом гостиничном номере, находясь далеко от Рима, где все её друзья, она иногда испытывала чувство какой-то неуверенности, неопределённости. Странное ощущение.

«Вдали от родного города, чтобы продолжить работу моей бабушки, и всё из-за моей пассивности... Я просто сущая неуверенность во плоти», – подумала наша горничная.

Она убедила себя в том, что, скорее всего, должна быть благодарна бабушке, раз ей удалось вырваться из Рима, где у неё хоть и была масса хороших воспоминаний, но столько же было и плохих.

Из окна комнаты, выходившего на променад Рива дельи Скьявони, открывался вид на море. На море и его запах. Тот самый приятно дразнящий ноздри запах соли, которым пропитан воздух, смешанный с отложениями плодородной сапропели, что скапливается на берегах, и которая, кажется, заполняет собой небо до краёв. Прислушиваясь, можно услышать голоса крутившихся рядом толп туристов, детей, а также разгоряченные вопли тех, кто с подозрением относился к ворам и мошенникам.

Пока она протирала туалетный столик у окна, намереваясь подслушать эти убывающие голоса прохожих, острая боль в пальце вернула её в реальность.

— Ай!

Конильо осмотрела указательный палец правой руки и обнаружила в нём маленькую щепку. Из раны по краям сочилась кровь. Она поспешно поднесла кончик ко рту и пососала его. День ведь клонился к вечеру. Может, тусклый свет её отвлёк?

В попытке вытащить занозу, сжимая палец другой рукой, определённо был смысл, однако чем сильнее она волновалась, тем больше крови выходило; виски пульсировали болью, а её лоб покрылся потом.

И тут над плечом девушки появился маленький белый кролик. Настолько маленький, что поместился бы на ладони…

Хотя приглядевшись получше, становится ясно, что это не совсем кролик. Это было всего лишь округлого вида существо, покрытое белым мехом. По сравнению с телом у него были непропорционально большие уши, которые постоянно двигались, как усики насекомого, и, казалось, исследовали Конильо, деликатно касаясь её от плеч к лицу, от живота к пояснице. Что больше всего отличало его от обычного кролика, так это глаза.

Они отличались друг от друга. Правый был красным. Тёмно-красного цвета, словно туда вставили рубин. Левый был жёлтым, даже золотым, и был немного меньше правого.

В середине лба находился маленький голубой камешек. Такие же камни были на тыльной стороне его лап и на кончиках огромных ушей.

Все до одного ритмично озаряли комнату своим собственным свечением.

— The Cure! — воскликнула барышня, в то время как белое создание добралось до пальца, в котором застряла заноза, и начало его облизывать. Через секунду рана уже начала затягиваться и The Cure, выплюнув деревянную щепку, свернулся калачиком у ног Конильо.

Палец был полностью здоров. В том месте, где раньше был осколок, стало немного теплее.

Девушка помассировала его, повернувшись к зверьку, словно к старому другу, которого она давно не видела.

— Ты повзрослел, — прошептала она ему, одновременно поглаживая того по спинке, на что он расправил уши, заставив их резко дрогнуть перед своей мордочкой, и испустил странный выкрик, как в знак согласия.

Конильо присела на пол. Забавно шевеля ушами как кошка, The Cure запрыгнул на её колени, а после закрыл глаза.

Инкрустированные камни на его теле при соприкосновении друг с другом издавали звук, похожий на звон, который юная леди находила невероятно приятным.

Продолжая гладить шерстку зверька, Кони внезапно почувствовала, что кто-то сейчас зайдет в комнату, и моментально вскочила на ноги.

— Сейчас не время расслабляться, Конильо, гости скоро прибудут!

Это был Леони, парень, работавший на кухне. Он здесь уже больше десяти лет и в последнее время не упускает возможности уделить девушке внимание.

Честно говоря, она не была от такого в восторге. Не была даже способна сказать ему, что он ей надоедает. Всё дело в том, что все необходимые формулы для общения с людьми быстро истощали её. В то же время она понимала, что работая среди людей, без этого не обойтись, так что… в общем, она согласилась выйти погулять с Леони в тот вечер.

Вероятно, он не заметил, как та спускается, поэтому пришёл проведать её.

— Знаю, знаю! Просто это была последняя комната. Я отнесу эту тележку в прачечную, а потом закончу. Я буду там через десять минут, жди меня… И будь осторожна, если тебя поймают на безделии, неважно, как хорошо ты работаешь, есть риск, что кто-то расскажет начальству.

— Окей, поняла.

— Мне нужно идти готовиться к ужину. Я буду ждать тебя внизу.

Конильо поспешно запихнула чистящие средства в тележку и заперла дверь в комнату, затем, тяжело дыша, присоединилась к Леони, который ушёл первым и ждал теперь у лифта.

— Сегодня в восемь, значит. Ты ведь не продинамишь меня, верно?

Леони посмеивался, спросив у Конильо её окончательного слова. Белая фигура The Cure, сновавшая у ног девушки, для парня видимой не была.

У Кони это было ещё с того времени, когда та была совсем маленькой. Она обладала мистической силой поглощать боль людей, к которым прикасалась. И сила эта исходила от The Cure.

Она не могла вспомнить, когда именно впервые почувствовала присутствие таинственного существа. В детстве та постоянно ошивалась в городе, в округе которого проходили бесчисленные ссоры с хулиганами и высокомерными ребятишками из-за всяких мелочей. Кто-то над кем-то издевался, кто-то сам был объектом унижения, кто-то украл что-то у другого, и так далее...

Короче говоря, всё то, через что проходил любой ребёнок, но, как ни странно, Конильо всегда оказывалась среди них. Мелкий пустяк перерастал в нечто большее, происходил обмен ударами, а по итогу самым несломленным во дворе всегда оставалась Кони.

Она никогда не проигрывала в драке.

Однажды пара хулиганов, зажимая ладонями разбитые носы, кровь из которых хлестала лучше любого водопада, бежала домой к своей матери, причитая: «Это всё злая Конильо!». Мать Кони потом целый день извинялась перед другими родительницами, которые пришли на разборки.

— Ты самая настоящая оторва! Хотела бы я знать, где ты такого нахваталась…

Подобные оскорбления от матери в её адрес случались постоянно. Непонятно было то, как девочка ни разу не вернулась домой раненой, и это притом, что негодяи тоже частенько били её по носу, дёргали за волосы или тащили по земле так, что у неё до крови стирались колени. В один такой день она пришла домой с разорванным розовым платьем, которое ей подарили, но срочной нужды отправлять девочку в травмпункт не было, поскольку все царапины зажили ещё до её возвращения. За исцеление стоило благодарить того таинственного кролика, что всегда был рядом. Будь то порезы на невинном детском личике или шишки, которые вскочили посреди её взъерошенных волос, словно яйца в птичьем гнезде, неважно: стоило крошечному рту этого зайцеобразного лизнуть их, как боль необъяснимым образом исчезала, а сами ранения бесследно пропадали.

Таким образом, Конильо и The Cure стали делить секреты, которые принадлежали только им двоим. Когда она признавалась этим красно-золотым глазам в вещах, которые не смогла бы рассказать даже своей подруге, она ощущала необычайную лёгкость. Как если бы гора с плеч свалилась, да такая, что девушка убедилась: существо всё прекрасно понимает. Со временем Кони стала проводить всё меньше и меньше времени с друзьями, предпочитая отсиживаться дома.

Естественно, она продолжала встречаться с друзьями, с которыми обычно играла в дочки-матери или любые другие игры, или с которыми ходила за покупками в соседние супермаркеты, точно так же, как не переставала ввязываться в драки с местными головорезами, но её лучшим другом, её сокровищем, несомненно, стал тот загадочный белый кролик, которого она называла The Cure. Задиры, наблюдавшие её сохранившееся самодовольное выражение лица после всех-то побоев, которые она принимала, стали называть её Coni l’immortale[✱]Кони Бессмертная.

— Все уже ушли! — объявила Вайнона, собравшаяся выходить из раздевалки для персонала, куда только что пришла Конильо.

Вайнона — студент-второгодка, учится в университете Венеции. Она американка, приехавшая по одной из программ культурного обмена учащимися. Как и Конильо, работала горничной-стажером. Занятость была у неё неполной, однако тот факт, что её отец хорошо общался с владельцем гостиницы и другими управляющими, сделал Вайнону кем-то вроде надсмотрщицы, ответственной за уборку нескольких этажей.

Она была на 4 года старше Кони, но те быстро нашли общий язык и сблизились. Вайнона многому научила свою замкнутую и сдержанную подружку. Если быть точнее, она убедила её, что самое главное в работе — это хорошие отношения с коллегами. В действительности, та составила ей подробный список работников, от самых душных до самых злобных, объясняя также многочисленные дружеские отношения, которые связывали друг друга, и тому подобные вещи.

Она была заведомо более опытной провожатой, которая до мелочей могла рассказать даже о тех вещах, которые если не принимать во внимание, и впрямь становились несущественными.

Вайнона изучала литературу в университете.

Когда те проводили время вместе за едой, она с большой лёгкостью болтала об авторах и произведениях итальянской и французской литературы. Для кого-то вроде Конильо, которая читала только комиксы да журналы о музыке и кино, имена вылетавшие из уст Вайноны были почти незнакомы или, в лучшем случае, где-то когда-то были случайно услышаны. Но если бы Кони указала ей на это, подруга тогда продолжала бы говорить о коллегах, с таким пристрастием, что создавала впечатление беспощадной сплетницы, единственным достоинством которой был развитый интеллект.

По правде говоря, Вайнона не пользовалась популярностью среди сослуживцев, а степень их презрения была настолько велика, что они называли её “американской скромницей” и “четырёхглазой”, когда видели ту в очках с толстыми линзами, которые она всегда носила с собой. Вероятно, это было делом зависти, ведь девушка получила работу благодаря связям своего отца.

Впрочем, такие короткие беседы с Вайноной входили в список тех немногих событий, которые Конильо ждала каждый день с нетерпением, и сегодня не исключение. Когда она тараторила по-итальянски с сильным английским акцентом, говор девушки совершенно не менялся, будь то очередные сплетни или обсуждение сложной литературы, и слушать это было одно удовольствие.

Из того, что излагала приятельница, легко было понять, что она образованный человек, и за это наша героиня ей немного завидовала. Короче говоря, Конильо очень нравилась Вайнона. А для такого человека, как Конильо, которой не так-то просто заводить новые знакомства, это значило много.

— Ну, Кони... — начала было Вайнона, сняв очки и зацепив пальцем толстую чёрную оправу. Её лицо без очков было прекрасным, как у голливудской актрисы. Конильо заметила это в первый раз, поэтому была очень удивлена.

— …что ты решила?

— Насчёт чего? — ответила Конильо, снимая рабочую униформу.

— Да ладно, не прикидывайся…

— Не прикидываюсь.

— Я о Леони. У вас с ним сегодня свидание, нет?

— Ничего такого… серьёзно.

— Тебе нечего скрывать. Но, полагаю, будет лучше, если ты не станешь слишком сильно доверять этому парню. На днях я видела его возле Пьяццале Рома с другой женщиной. Клавдия сказала то же самое.

— …

— Ах, итальянские мужчины все такие.

— Согласна.

«Было бы странно, если бы такой симпатичный парень как Леони — и не имел девушки. Интересно, действительно ли я ему нравлюсь? Да, возможно, эти слова правдивы, но…».

Несмотря на подобные мысли, Конильо не могла переубедить себя. Она прекрасно это понимала, хотя…

— Не хмурься ты так, — обратилась к ней Вайнона, обеспокоенная переменившимся настроением подруги.

«Раз уж это тебя так волнует, ты просто могла мне ничего не говорить».

Девушка не могла теперь отделаться от этой вредной мысли. И всё же ничего не сказала.

— Прости, я не думала, что тебе интересен Леони…

— Забудь, это не имеет к нему отношения.

— Мне так жаль, прости…

— Тут не за что извиняться.

— Но ведь…

— Всё нормально, правда. Всё в порядке.

После длительного и пристального взгляда в лицо Кони, Вайнона, наконец, очнулась:

— Тогда, дабы загладить вину за испорченное свидание… — тушевалась подруга, опустив глаза в пол, — сегодня плачу я. Я приглашаю тебя на ужин!

— Чего?

— Тссс, хватит. Я плачу, и всё тут.

Конильо, смотря на то, как Вайнона пристыженно заканчивает свою фразу, почувствовала некоторое облегчение.

Здание, в котором размещался отель Мондо Ариа, было построено в 16 веке и первоначально являлось летним домиком одной престижной венецианской семьи. Нынешние владельцы приобрели его и превратили в гостиницу ровно сто лет назад. Номера переделывали несколько раз, чтобы те выглядели современными и имели тот же душ или минибар. Невзирая на такие новшества, атмосфера в этих комнатах очень расслабляющая, а кровати и мебель хоть и старые, зато удобные. Более того, гостиничные номера, выходившие окнами на Рива дельи Скьявони, были одарены роскошными видами на широкую террасу, тогда как обратная сторона могла похвастаться красивым каналом и небольшим причалом, откуда можно было прокатиться на гондоле.

На первом этаже располагался ресторан, в котором работал Леони. Кухня была среднего уровня, приемлемого для туристов, но в наслаждении венецианским вином там, будучи обласканным ярким блеском солнца, отражавшегося в водах залива, была своя прелесть. Действительно приятная атмосфера сделала это место успешным, входящим ныне в перечень наиболее рекомендуемых для посещения во всяких бесчисленных путеводителях.

Если заходить с главного входа, откуда взору представляется великолепный лагунный пейзаж, первое, что бросается в глаза — антураж вестибюля, достигнутый путём искусственного увеличения высоты потолка до третьего этажа. Стены были украшены различными фресками и картинами — это часть семейной коллекции, обогащённой и приумноженной каждым последующим поколением; сотворившей атмосферу прекрасной "старой Европы". Скачущие солнечные лучи разрезали тени, когда проникали внутрь прихожей и, казалось, цеплялись за кожу посетителей, освещая её тёплым светом. В центре, как если бы те выросли из пола, возвышались мраморные колонны, придававшие окружению недурный акцент. Гостю требуется сделать всего один-два шага к этим пилонам для того, чтобы сотрудники приветствовали его так, как будто ждали этого момента всю свою жизнь.

Багаж помогают донести портье, поэтому всё, что нужно сделать клиенту дальше — пройти немного прямо до административной стойки. Если повернуть направо, можно найти ресторан, а если налево, то небольшую кофейню, идеально подходящую для тех, кому необходимо кого-то подождать. Именно там Конильо ожидала возвращения Вайноны, которая отправилась к ближайшему почтовому отделению, чтобы отправить письмо.

Лицо Леони было тем ещё зрелищем, когда тот узнал, что свидание отменяется. Этакая смесь удивления от того, чего он никак не ожидал, замешательства, потому что он не понимал мотива, а также мольбы и едва сдерживаемого гнева. Прочувствовав на себе такое разнообразие лицевых движений, Конильо тут же решила, что она сделала что-то несправедливое и пожалела об этом.

Как бы ни обнадеживала её Вайнона, она была поражена, что совершила столь безумный поступок.

Главным ошеломлением было для неё то, как быстро она приняла нужные меры, что, кстати, совершенно не вписывалось в её характер. Девушка вдвойне изумилась самой себе, когда сказала:

— Прости, Леони. Сегодня вечером кое-что случилось, и я не могу это отложить.

— А, не переживай. В следующий раз тогда. Он ведь вообще будет — следующий раз? — спросил без всякой надежды в голосе Леони, в то время как она послала его обратно на кухню и отправилась на встречу в кафе.

«Сегодня я чувствую себя иначе. Что же такое происходит? Это из-за присутствия The Cure?», — задавалась вопросами Конильо.

Единственным напитком, достойным того, чтобы его пили в кофейне, был капучино. Всё остальное, будь то соки или алкоголь, вызывало у Кони отвращение. Изредка поднося чашку ко рту, девушка рассеянно наблюдала за нескончаемым потоком прибывающих клиентов. Она представила, как скоро, наверно, те будут вставлять свои металлические ключи, полученные с регистрационной стойки в замочные скважины, зайдут внутрь и, открыв окно, невольно затаят дыхание перед открывшимся для них видом на море. Затем она вообразила себе студентов, которые после захода солнца будут сегодня веселиться на всю катушку, наслаждаясь при этом красотами ночной Венеции, а потом вернутся полностью вымотанными и лягут в постели, которые она им приготовила.

От этой мысли Конильо вздохнула. Быть может, причина, по которой та осталась работать в гостинице заключалась в том, что она немного завидовала тому шуму, который туристы создавали просто так, бесцельно. Именно в этот момент наша горничная ощутила напряжённую атмосферу, в одночасье воцарившуюся в вестибюле.

Она не сразу поняла отчего такое чувство. Вроде всё как всегда: носильщики багажа обычно и оживлённо передвигались туда-обратно, клиентура, по обыкновению, прибывала с тяжёлыми чемоданами и, в довершение всего, не менее привычный запах исходил от их потных тел. Затем Конильо приметила фигуру молодого юноши, который больше всех выделялся в этой сцене.

Он был на голову выше неё. Ростом примерно метр семьдесят пять. Блондинистые волосы, уложены так, будто их сначала взъерошил сильный ветер, а потом взяли и принудительно попытались провести по ним расчёской. На нём был костюм с болотно-зелёного цвета курткой и брюками, в которых были проделаны приличного размера дырки, словно владелец пытался следовать паттерну “в горошек”. На шее висел синий галстук, с повторяющимся узором из больших клубничек.

Его расслабленная поза намекала на то, что он ждёт кого-то, но как ни описывай, а глаза на этом изящном личике явно сияли недобрым блеском.

Точно почувствовав на себе пристальный взгляд девушки, мальчик вдруг повернулся к ней и с мягкой, очень деликатной улыбкой направился в её сторону.

— Чао! — бодро поприветствовал он синьорину.

Конильо сразу смутилась. Теперь у молодого человека было весёлое, ничуть не похожее на прежнее настороженное и выжидающее выражение лица. Ей стало интересно: кто он такой?

— Я тут жду друга, только вот… — начал парень, и из его рта повеяло свежим ароматом мяты, — я забыл свои часы дома и теперь не знаю, который час.

— А-а! — воскликнула Конильо и взглянула на свои наручные. — Уже почти два.

— Спасибо.

Он вежливо поблагодарил её легким кивком и вернулся на своё предыдущее местоположение. Запах мяты ушёл вместе с ним. Глядя ему вслед, Конильо рефлекторно ощутила, как холодок пробежал по спине.

Что происходит? Сперва она не могла понять, что видит перед собой. Позади юноши внезапно появился густой клуб фиолетового дыма, который затем начал обретать чёткие очертания.

Тело этой жуткой твари было покрыто тёмно-лиловым клетчатым узором, а на лице было некое подобие средневекового римского шлема с забралом. На каждом кулаке имелось по три необычных полусферических капсулы горчичного цвета. У девушки сложилось впечатление, что этот парень привёл за собой какого-то призрачного слугу. При виде такой картины, у Конильо так сильно закружилась голова, что ей пришлось опереться руками о стол, чтобы не упасть.

Она чувствовала приближающуюся опасность, подсознательно сознавала — что-то поистине ужасное вот-вот должно произойти. Молодой человек понял, что на него всё ещё смотрят. В ответ он окинул её, не способную пошевелиться взглядом и медленно сделал широкий жест правой рукой.

— О чём мечтаем?

— А-а-а!

От нежданного прикосновения к плечу Конильо вскрикнула и так удивилась, что чуть не упала со стула. Обернувшись, она увидела Вайнону, покатывающуюся от смеха. Наконец-то вернулась с почты.

— Прости! Не хотела тебя пугать…

— Посмотри туда! Там… — Конильо указала на молодого человека.

— И кто это? Уже нашла замену Леони, да?

Конильо никогда не забудет лицо Вайноны, которая в этот момент смеялась, подмигивая.

Снизу донесся глухой шум, и почти в одно мгновение все огни в отеле погасли.

Где-то вдалеке она услышала звон разбитого стекла и гневные рычания, влекущие за собой звуки, напоминающие рвущийся шёлк.

Спокойная атмосфера, царившая в лобби отеля Мондо Ариа, в одно мгновение испарилась, а помещение окутала тьма.

— Кони! — громкий голос Вайноны раздался поблизости.

— Вайнона!

—А-а-а! Кони!

Конильо протянула руку туда, откуда доносились вопли подруги, и тут же коснулась её ладони.

— Ты в порядке?

— Аа! ААА! АААА!

— Что с тобой?! В чём дело, Вайнона?!

Не получив ответа, она встала со стула и нащупала Вайнону позади себя.

— Горю! Я чувствую, как горю!

Рука Конильо дотронулась до чего-то тёплого и вязкого.

— Что происходит?! Что это?!

И в этот момент свет вернулся.

Конильо с трудом поверила тому, что творилось у неё перед глазами.

Распухшая рука, тёмные вены выступающие по всему телу. Губы искривились в гримасе ужаса, а лицо покрылось большими волдырями. Страх и отвращение было таким сильным, что Конильо хотела отойти подальше. Этой мерзостью сейчас была Вайнона.

— Горю! Я горю! На помощь!

Отчаянно размахивая руками, она попадала по вздутым местам на лице, в результате раздавливая их и провоцируя массовое выделение зелёной субстанции. Не обращая внимания на это, Вайнона продолжала судорожно чесаться, и когда её ногти касались кожи, она рвалась, словно бумага, а мякоть буквально рассыпалась в клочья, испуская зловонный запах тухлой рыбы.

— Что это такое?! Да что с тобой творится?!

Тёмная густая кровь бежала из разных мест, но самым странным было то, что при контакте с воздухом она превращалась в фиолетовую пелену дыма, которая быстро истончалась и убывала.

Каждый сантиметр её тела был покрыт пузырями, гнойничками и кровоточащими ранами. На глазах недоумевающей Конильо, ноги подруги начали с невероятной скоростью гнить, пока совсем не оторвались от туловища, которое, потеряв под собой опору, медленно упало на землю, как в замедленном кино. Девушка упала так, будто собиралась поцеловать землю в знак благословения.

В попытке дотянуться до ближайшего стула, рука Вайноны с сухим хрустом отделилась от запястья. Другая же продолжала дрожать в воздухе, ища опору, которой нигде не было.

Она умудрилась схватиться за край стола, но пальцу тоже не повезло, и тот, отскочив, прилип к лицу Конильо.

— ААА!

С визгом она поспешила убрать его. На одной её руке осталось тёмное желатиновое вещество, которое издавало отвратительнейший резкий запах, что заставлял желудок болезненно сжиматься — очень схожий с запахом разложения органических отходов.

От удара о землю шея Вайноны согнулась в чрезвычайно неестественном положении. Щека прилипла к полу, но голова продолжала трястись так, будто всегда росла на этом месте и теперь рьяно пытается выбраться на свободу.

— Кони… Кони…

Возможно, из-за сломанной шеи теперь Вайнона уже не могла выговорить полное имя своей подруги, которая стояла прямо перед ней, уставившись на неё, не в силах ничего сделать. Рядом с её коленями, бог знает когда, появился The Cure.

Лицо Вайноны стало заметно покрываться морщинами, пока фиолетовый дым не начал выходить из каждого отверстия — рот, уши, нос, глазницы. Конильо в ужасе продолжала смотреть на подругу, от которой остались почти кожа да кости.

В этот момент, её рука коснулась спины The Cure.

«Точно… Может, если я попробую использовать силу The Cure… то смогу спасти Вайнону! Только вот…».

Эти колебания добили её. Рука, которой Вайнона из последних сил дёргала, внезапно остановилась и, прежде чем она успела это осознать, упала на землю. С глухим, тяжёлым звуком.

— Аргх… А-а-а…

Чувство безнадёжности вызвало у неё такой приток ярости, что та, собрав всё, что у неё осталось, попыталась закричать, но её тело практически полностью развалилось на части. Знакомый дым, как если бы был под давлением, начал распространяться дальше, и вся эта сцена напоминала в несколько раз ускоренный фильм.

— Аааааааааааааааааааа!

Конильо было хорошо известно, что это за крик. Это был громкий, полный боли крик в пришедшем приступе гнева, когда человек проклинает всё и всех на свете. И это она позволила ему вырваться наружу.

Обвинить её было бы проще простого. Однако в тот момент она знала слишком мало.

Она не знала, что светловолосого юношу звали Паннакотта Фуго, как и не знала того, что фиолетовой фигурой, которая была у него за спиной, был Purple Haze.

Она понятия не имела, что это был станд, телесное проявление особой жизненной энергии, которой обладают лишь немногие избранные. Эта энергия имеет свойство приобретать форму. Станды обладают разными силами, разным обликом и могут взаимодействовать с нашим миром.

Конильо не догадывалась, что такие существа реальны. Она совершенно не подозревала, что её The Cure — это тоже станд, уж тем более не была в курсе о тайном правиле, согласно которому пользователи таких сил подсознательно притягиваются друг к другу.

Девушка абсолютно ничего не знала из этого. Вопреки оному, колесо судьбы продолжило свой ход, и вращение его никому неподвластно остановить.