10

Если не брать в счет писательскую карьеру Сунаги Хирубэ более чем в 45 лет, в мире нет комфортной работы. И, как говорят, кто не работает, тот не ест. Нет, у Сунаги-сэнсэя в любой момент были запасы, так что он мог не работать и есть, но он все равно продолжал работать. Наверное, как бы ни было тяжело, работа была смыслом его жизни.

Однако, мне, который имел опыт работы в различных сферах и увольнении, тяжело с этим согласиться. Даже работа моей мечты – следить за трудящейся и не засыпающей Кёко-сан, которая так и пялилась в книги, – имела темную сторону. Нет, «даже» не подразумевает от меня никакого жуткого опыта, просто это тяжелый труд.

До меня быстро (в первую же ночь) дошло, что в мои обязанности входить не спать вместе с Кёко-сан, но не сразу дошло, что нужно еще и «следить». Когда скорость ее чтения заметно снизилась уже к вечеру второго дня, для меня это стало очевидно. Из-за политики «коммерческих тайн» Кёко-сан я не мог с уверенностью сказать, сколько она прочла книг, сколько забыла, сколько успела и не успела прочесть сейчас. По прикидкам, их было больше пятьдесят, и скорость переворачивания ею страниц значительно снизилась. Да и потом, нельзя сказать, что будет с незнакомыми книгами. Очевидно, что все будет иначе. Опубликованные 50-я и 51-я книги были до рождения Кёко-сан. Если бы она их не знала, она бы даже имя Сунаги Хирубэ не вспомнила.

Однако, темп явно снизился. Причина проста – Кёко-сан к тому моменту очень устала и это проявлялось во всей ее фигуре.

– Может, это мое воображение… но я, наверное, устаю от чтения, хаха…

В тот момент Кёко-сан спокойно смеялась, но я про себя не смеялся. И это чутье меня еще не подводило.

Я мог заснуть раньше Кёко-сан – что было бы весьма эгоистично с моей стороны.

Тут уж ничего не поделаешь – оставалось лишь быть парнем, который следит за тем, как концентрируется на книге, и надеяться, что не сойду с дистанции раньше Кёко-сан.

Ставшая перед таким идиотом проблема долго не находила конкретного ответа и возникла примерно через 72 часа после начала марафона чтения – с лица Кёко-сан исчезла улыбка.

Если быть точнее, она пребывала в плохом настроении.

Примерно за одну бессонную ночь она стала работать гораздо напряженнее, и я пытался поддерживать разговор на разные темы, помимо Сунаги-сэнсэя (кстати, именно тогда был пик ее радости), но на третий день беседы сошли на нет, а на слова вроде «Держитесь»:

– Я и держусь. Разве не похоже, что я держусь? – я получал такой вот резкий ответ.

– Давайте вы побудете на моем месте, а я вас буду поддерживать. Давить так же, как вы на меня.

…И реплики в таком же духе, так что я замолчал.

Однако даже на мои просьбы отойти в туалет:

– Ходите, пожалуйста, потише, мне сложно сосредоточиться. Прошу, не мешайте мне. – звучали подобные ответы.

Да, было глупо радоваться работе с Кёко-сан, когда понимаешь, что имеется в виду. Я был очарован желанием провести вместе бессонную ночь и взял на себя работу «человека, который всегда ее разбудит, если она собиралась заснуть». Принудительное бодрствование и пробуждение портило настроение не только Кёко-сан, но и мне.

В итоге, я оказался на позиции не «сторожа».

А, скорее, «мучителя».

И я не преувеличиваю, ведь всему миру известно, что самая эффективная пытка – не давать человеку спать.

Когда Кёко-сан готова лечь спать, я повышаю голос или издаю какой-нибудь звук и прерываю ее попытки заснуть. Ее первоначальная благодарность в виде «Благодарю вас, Какусидатэ-сан. Вы мой спаситель» постепенно переросла в недовольство к сторожу. Также, в мои обязанности входило готовить кофе с сильными, стимулирующими специями. В перерывах между попытками будить Кёко-сан, я придумывал изощренные рецепты. Было мучительно пробовать такие невероятные комбинации первым. Конечно, это мучительно и для того, кто пьет… Устраивать пытки над любимой женщиной, доставать ее, быть презренным ею, ненавидимым – неприятная работа. Ни от чего другого, даже от ложных обвинений, меня так не тошнило, как от этой адской работы.

Разумеется, это то, о чем Кёко-сан лично попросила, предложила, спланировала. Когда Кёко-сан взялась за работу, она была готова пойти на все это.

Я же не имел такой решительности.

Написанная на правой руке Кёко-сан клятва не подготовила меня к такому.

От всегда улыбающейся, держащейся с достоинством перед людьми Кёко-сан, исходила громадная ненависть. Хотя, если бы эта ненависть действительно была такая громадная, я бы, наверное, не выдержал.

Другой вопрос: ненавидел ли я Кёко-сан?

В экстремальных ситуациях Кёко-сан демонстрирует свою выдержку и силу воли и в словах, и в делах, и я понимаю, что не должен воспринимать ее презрение всерьез, что я лишь делаю порученную мне работу. Однако если я и дальше продолжу принимать такие резкие слова на сердце, оно не выдержит.

Сожалею, но Какусидатэ Якусуке не является столь добросердечным.

Меня ранило, что Кёко-сан, которая много раз вытаскивала меня из передряг, которую я часто просил о помощи, благодарил ее сполна, хотя всех моих благодарностей было бы мало, ведет себя в такой отталкивающей манере.

Нет, меня это не просто ранило.

Раздраженная Кёко-сан выводила меня из себя.

Недостаток сна ломает рассудок человеку. И я думал, что ненавидел Кёко-сан.

В результате, атмосфера в приемной детективного агентства Окитэгами стала такой неприятной, какой никогда прежде не была. В коттедже Сунаги-сэнсэя был неприятный опыт, но не до такой степени.

За ту короткую поездку я узнал о личной стороне Кёко-сан, какую она прежде не показывала, и я был счастлив… Но сейчас все наоборот. Я взялся за это задание, чтобы увидеть скрываемые лица и чувства Кёко-сан, но все начало рушиться. Мне приходилось смотреть, как она доходит до ручки, а процесс ее разрушения контролировал я. Нельзя было даже говорить «Отдохните, пожалуйста». Забывчивому детективу Кёко-сан отдыхать было нельзя. Ей позволено отдыхать только по завершению дела.

Даже если бы я был роли Ватсона, а не помощника ее Кёко-сан, я, к сожалению, не смог бы работать. Со всем желанием, я не смог бы это выдержать. Вообще, такая неоднозначная работа для мужчины вроде меня не подходит.

– Какусидатэ-сан, стакан с кофе опустел. Это меня сбивает.

Будь это обычная Кёко-сан, она бы постаралась избежать последней ремарки, но меня клонило в сон, так что без всяких возражений я пошел по ее требованию доливать кофе.

– Какусидатэ-сан, вы могли бы меня ущипнуть?

– А…?

Вернувшись с наполненным до краев стаканчиком кофе, я вытер лицо мокрым полотенцем, и Кёко-сан выказала тихим голосом такую просьбу.

До меня сразу не дошло, что она просила это, чтобы отогнать сонливость.

– Мои силы на пределе. Ущипните меня за щеку посильнее, пожалуйста.

– З-За щеку…

Я подумал, что если уж щипать, то может лучше ладонь или руку, хотя и не стоит, пока она читает книгу.

– Пожалуйста, поторопитесь. Если ния отогнать сонливость, вся моя работа пойдет насмарку…

Кёко-сан действительно говорила голосом того, кто вот-вот заснет. Её уже не удавалось членораздельно произнести слог «не». Не время противиться, хотя щипать женщину за щеку не очень хотелось.

– Это мое наказание за грубость, которую я проявила к вам, моему сотруднику. Прошу вас. – сказала Кёко-сан с апломбом.

Затем ударила по больному:

– Или вы забыли о клятве, которую составили?

Сказав это, неотказываемое основание, без значительной готовности, что станет не подумав, составивший клятву я был зло.

Не дав волю чувствам, я ущипнул Кёко-сан за обе щеки.

– Хавашо. Прадажайте в таком духе.

Теперь Кёко-сан не могла произносить другие звуки, помимо «не». К моему удивлению, это возымело эффект, и ее темп несколько увеличился.

В то же время, если я и дальше буду ее щипать, она привыкнет, поэтому я менял точки: нос, брови, под глазами. Короче говоря, я щипал разные части ее лица. Вообще, трогать лицо немного неприятно и это будило Кёко-сан, но ее недовольство не испарилось, а скорее даже, усилилось. В тот момент я думал сдаться, но скорости ее чтения увеличилась, чему я порадовался и потерял бдительность.

Тем не менее, бодрствование Кёко-сан продолжилось, и она умудрилась продержаться так сто часов. Если подсчитывать, это была четвертая бессонная ночь.

Насколько я знаю, срок после четырех дней – неизведанная территория для Кёко-сан. Говоря откровенно, я успел несколько раз прикорнуть.

Когда я засыпал, щипая Кёко-сан за щеки, верхняя часть тела Кёко-сан опрокидывалась на стол, и мы оба отбивали сонливость болью. Однако такая удача долго продолжаться не могла.

Серьезно.

На пятый день Кёко-сан так устала, что на нее невозможно было смотреть.

Я не выдержал и сказал:

– Хватит, Кёко-сан. Эта работа с самого начала была невозможной. Если вы продолжите читать в таком состоянии, вы не поймете содержание… Я передам Кондо-сану.

– Я… аказываюсь здаваца.

Пробурчала пухлощекая Кёко-сан, но, похоже, она бы также говорила и без моего рукоприкладства.

– Когда… берусь, работа, до конца. – с усилием пробормотала она.

Такая сила воли в этих словах, что кажется, будто прошло меньше ста часов. Но ее руки еле-еле переворачивали страницы. Я взглянул на оставшиеся из горы книг издания. Мое сознание было весьма мутным и считать было сложновато, но оставалось… где-то с десяток книг? Кёко-сан прочла значительное количество книг за эти сто с лишним часов… Но сейчас еще одну, да что там, целую стопку книг прочитать кажется сомнительным, не так ли?

Я не знаю.

Какого черта Кёко-сан такая упрямая? Причины стать детективом «не существует», но е-мое. Она как эксцентричный детектив, который концентрируется на том, чтобы разгадать загадку. Я думал, она умнее этого, если не брать в расчет слова «забывчивый» и «молниеносный», а она…

– В-Все-таки, только читать бесмысслено, Кёко-сан. Из прочитанного ведь вы не сделали никакой вывод…? Может, стоит сдаться?

– Простите меня…Выводы иияяяять.

Иияяяять? То есть? Выводы есть или нет? Я не понял из контекста и того, как она это сказала, хотя не думаю, что я могу читать между строк.

– Можете молчать, но щипайте меня за сёки… Ния давайте мне шпать… - Кёко-сан вставала, пока говорила это.

Софа прельщала сном, поэтому это время Кёко-сан сидела на коленях на полу. Ноги затекли, и пока она колебалась как новорожденный ягненок, куда-то пошла.

– К-Кёко-сан, вы куда?

– Ополоснусь в душе… Я подумала, что уже больше дня не мылась. Только подумать, сидеть перед мужчиной в грязной одеждаах…

Вообще, обо мне можно сказать то же самое, но такая ремарка напомнила мне стесняющуюся школьницу.

Горячая вода уж точно ее разбудит, так что не было причин останавливать ее. Отдыхать было нельзя, но освежиться было необходимо.

– Пока я моюсь, приготовьте, пожалуйста, ужин… Ужин? Обед? Завтрак? …Нияважно, шо-нибудь сделайте, я съем. Используйте кухню, как пожелаете… Я это уже говорила? …Там дальше моя комната, ни в коем случае туда ния заходите.

– Ага… Вас понял.

Я, не глядя на нее, кивнул. Тут же я подумал, что Кёко-сан сказала слишком много вещей. Про дальнюю комнату, и что туда нельзя заходить. Даже без чьих-то слов, я, как здравомыслящий взрослый человек, не стал бы рыться в чужом офисе. Есть же журавлиная благодарность, когда мы призываем к осмотрительности, а в ответ получаем обратный эффект.

Нетипичная для Кёко-сан ошибка, однако очевидно, что на пятый день ее одолевала сонливость. Вообще, я сначала ее не понял, но у меня не было сильного желания заглянуть за дверь, да и сил бы не хватило.

Когда мне сказали про кухню, я устремился туда и стал готовить порции на двоих. Однако, ингредиенты в холодильнике почти иссякли. Интересно, когда придется сходить за продуктами в магазин?

Рпасно оставлять Кёко-сан одну (она может захотеть прилечь), так что придется привести себя в порядок и сходить вместе…

Вообще, в таком состоянии я не могу продолжать доверять себе обращаться с ножом или огнем… Может, взять готовое бенто? ...Нет, может заказать на дом? Не выйдет, с таким высоким уровнем охраны в здании уйдет много времени забрать еду… Пока я прочесывал варианты в голове, я успел приготовить ужин/обед/завтрак.

Перед этим я держал в голове установку «Добавь пряностей, чтобы глаза не слиплись», но это уже не было необходимо. Руки сами добавили невообразимые специи.

Вот.

Мое сознание в один миг отключилось.

Поправка, не «в один миг». Я донес тарелки до стола, затем я собрался размять хрустевшие конечности, лег на диван и, по-видимому, опять уснул.

Но не на миг или два – короткая стрелка часов передвинулась на девяносто градусов. Я вскочил. В отличие от Кёко-сан, я часто засыпал, но после четырех бессонных ночей три часа сна не сняли бы с меня усталость, но в тот миг я не мог разлеживаться.

Если я заснул, Кёко-сан тоже могла заснуть, и тогда все ее усилия пропадут зря. Ни о какой дальнейшей работе и терпении недовольства со стороны любимой девушки и речи быть не может. У меня были все причины беспокоиться. А за столом не было Кёко-сан, мирно сопящей во сне.

Я почувствовал моментальное облегчение в груди, но снова забеспокоился и стал метаться. Ни посапывающей Кёко-сан, ни чего-либо еще на столе не было.

Что? Она куда-то ушла? Я не мог сразу вспомнить. Куда она могла уйти?

Так, еда на столе, но к ней не притронулись. Да и книги никто не двигал.

Я встал с дивана. Конечно, было бы опасно строить заключения из данной информации. В любом случае, пока я спал, что-то случилось, и в голове проносились разные варианты. Но в данный момент я мог думать только о самом худшем раскладе.

Выйдя из приемной, я отправился в комнату, которая располагалась в другой части здания. Я побежал туда, куда Кёко-сан отправилась принимать душ три часа назад и не вернулась.

– Прошу простить!

Я раскрыл дверь без стука. Будь это ошибкой, не обошлось бы без катастрофы, однако люди обычно не засиживаются в ванной на три часа. Если Кёко-сан все еще там, то это уже катастрофа и необычная ситуация. Мое плохое предчувствие меня не подвело. Кёко-сан была на полу. Ее голое тело растянулось на плитке. Из головки душа шла холодная вода, которая продолжала обдавать тело девушки. Неплохой способ отбить сонливость, но Кёко-сан включила холодную воду вместо горячей. Ее кожа уже начала синеть.

Однако, в сознание девушка не приходила.

Она спала, крепко-крепко.

– Кёко-сан! – закричал я в чувствах.

Мой голос пытался достучаться до разума детектива. Ответа не последовало.

(Прошу прощения, Кёко-сан – ЗАБВЕНИЕ)