4

Утро в крестьянском доме начиналось рано.

Поднимались до восхода солнца. И сразу же начинали работать.

В те времена электрический свет ещё не стал обыденностью, и лампы хоть и были распространены, но не могли гореть долго, поэтому в основе быта лежали восход и заход солнца.

Долгая зима закончилась, и, когда вскоре весеннее тепло накрыло землю, начался новый год для крестьян.

Вот-вот должен был наступить март 1919 года. Прошло уже семь лет с тех пор, как Хунлань подобрала крестьянская семья Чжао из пригорода Дайрена (отмечается, что маньчжуры помимо фамилии носили название национальности. Поэтому, предположительно, семья Чжао принадлежала к чахарам[✱]Чахары — монголоязычный народ, территория которого в настоящее время входит в китайские провинции Шаньси и Хэбэй.).

Хунлань полностью влилась в крестьянскую жизнь.

Если описывать вкратце, дни Хунлань проходили следующим образом. Утром она вставала с восходом солнца и приносила семье воду из колодца. После приготовлений к завтраку все садились есть. Затем она прибиралась и вслед за семьёй выходила на поле. И трудилась там до полудня. В полдень Хунлань делала небольшой перерыв на час и работала в поле почти до самого заката. Возвратившись чуть раньше, она готовила ужин, после чего заканчивала уборку и ложилась спать. Ела она два раза в день, спала восемь часов.

На самом деле для тринадцатилетней девочки вроде Хунлань это были невероятно суровые дни. Возможно, её спасало то, что она почти всегда могла достаточно долго спать.

Правда, Хунлань тратила время сна на кое-что другое.

Ночью, когда вся семья погружалась в сон, она тайком выбиралась из дома и шла в амбар. Там она наполняла лампу рапсовым маслом, отжатым во время дневного перерыва, зажигала её и занималась своим любимым делом: возилась с механизмами.

Почти во всех случаях объектом её забавы становились карманные часы — память об отце. Ей не надоедало разбирать их и собирать обратно. Она проделывала это уже тысячи раз. Благодаря этому в голове Хунлань в совершенстве отложилось устройство часов. При наличии рабочих инструментов она даже могла бы уверенно сделать такой же механизм. Но сейчас этих инструментов было очень мало. Инструменты Хунлань делала сама. Под них она приспосабливала сломанные сельскохозяйственные орудия, деревянные и железные обломки, которые настойчиво подтачивала. Так она сконструировала и тонкую отвёртку, которую использовала при работе с часами. В этом она достигла удивительной точности.

— Ага… — удовлетворённо улыбнулась Хунлань в тот день, снова благополучно закончив собирать часы. Это время было для неё самым счастливым за день. Копаясь в механизмах, она могла забыть о тяготах дневной работы.

Положение затрудняло то, что от работы в темноте зрение Хунлань стало совсем плохим. Это во многом мешало ей работать, и она хотела себе очки, но не могла позволить своей семье такое приобретение. Средств на это у них, конечно, было достаточно, но она не могла заговорить о причине, только и всего.

— Так…

Рапсового масла оставалось немного. Нужно было собираться идти спать, иначе семья могла заметить её отсутствие.

Тук… ту-тук…

Дверь сарая заскрипела, и Хунлань испуганно посмотрела в её сторону.

Кто-то из домашних её нашёл.

Лицо Хунлань приняло встревоженное выражение.

«Это плохо…»

Люди в семье знали об играх Хунлань с механизмами. Почти никого из них это не интересовало, только мачеха Сяомин относилась к этому неприязненно. Впервые застукав Хунлань за этим занятием, она не только жестоко её отругала, но и побила.

— Ты чем это занимаешься, негодница! У такой дармоедки, как ты, нет свободы в этом доме!

— Простите.

— Что мне твоё «простите», дурёха! Поди прочь!

— Извините, простите меня.

— Живо иди отсюда!

Тогда вмешался её муж Госюань, и Хунлань не пришлось никуда уходить.

Во второй раз с Хунлань поступили ещё более жестоко. Неожиданно у неё забрали карманные часы и побили их о камень во дворе.

Сяомин знала, что для Хунлань эти часы были единственной памятью об отце. Тем не менее, пощады она не проявила. Правда, Хунлань несколько дней тщательно собирала детали и сумела полностью восстановить часы. Только стекло, покрывавшее циферблат, разбилось вдребезги и никуда не годилось. С тех пор циферблат на часах Хунлань остался незастекленным.

Похоже, неприязнь Сяомин к увлечению Хунлань была неискоренима. Сяомин не понимала, что та делает, и считала её слишком наглой для приёмного ребёнка. Со временем её ненависть усилилась, и она начала верить, что Хунлань могла заниматься этим ночью, поскольку отлынивает днём на поле.

Существовала ещё одна причина, по которой Сяомин плохо обращалась с Хунлань. Клан Чжао состоял из маньчжуров. Хунлань же была из ханьцев. После падения династии Цин маньчжуры в разных областях империи подверглись гнёту ханьцев. Это распространилось и на северо-восточные регионы, которые были жизненным пространством маньчжуров. Будучи маньчжуркой, Сяомин вымещала на Хунлань свой гнев на ханьцев и тем самым, видимо, квиталась с ними.

Тук-тук…

Если Сяомин нашла её, ей наверняка вновь несдобровать.

Хунлань напряглась.

— Хунлань, — послышался неожиданно голос молодой девушки.

— Цинмэй?!

Это была Цинмэй — жена Гоина, родного сына Сяомин. Шестнадцати лет от роду, она была на три года старше Хунлань.

Семья Чжао была одной из тех больших семей, какие обычно бывают в деревнях. Во главе стояли Госюань и его жена Сяомин. У них было два сына: старший, Гоцзя, и младший, Гоин. У Гоцзя и его жены было трое детей, и они жили вместе со всеми. Жена Гоина, Цинмэй, пока не родила детей. Вместе с Хунлань они были большой семьёй в десять человек.

У маньчжуров есть пословица, которая означает: «Хороша та жена, которую много били, вкусна та лапша, которую долго замешивали». И, в соответствии с этой пословицей, в семье мужа жену, чтобы закалить её, много били свёкор, свекровь и вдобавок сам муж.

В случае семьи Чжао у мужчин был сравнительно умеренный характер, но Сяомин часто била Цинмэй вместо них. Той оставалось только сносить побои.

Жену старшего брата, Хуэйфан, Сяомин почти ни разу не била. Разница была в том, что Хуэйфан рожала мальчиков. В Маньчжурии жена, только родив сына, исполняла возложенную на неё обязанность и наконец-то могла получить статус в семье.

Хунлань и Цинмэй обе находились под притеснением Сяомин и поэтому хорошо ладили.

Увидев фигуру Цинмэй, Хунлань облегчённо выдохнула.

— Хорошо, что это ты. Если бы это была мачеха, меня бы сейчас уже били.

— Ты каждый божий день этим занимаешься. Не боишься мачехи?

— Боюсь… Но я не знаю, ради чего мне жить без этого. Найдёт так найдёт! — весело ответила Хунлань и улыбнулась Цинмэй.

— Я не такая сильная, как ты, Хунлань…

Между ними сложилось так, что старшую Цинмэй, когда та расстраивалась, всегда утешала Хунлань.

— Мне нет места в этом доме… — прошептала Цинмэй.

— Да ладно тебе. Ты же супруга господина Гоина. Будь честнее.

— Но…

— Никаких «но»! Удачи нам. Ага?

Хунлань с улыбкой посмотрела на Цинмэй. Та кивнула с видом, словно эта улыбка наконец спасла её.

«На самом деле это мне нет места в этом доме…» — подумала Хунлань, возвращаясь в дом вместе с Цинмэй, но ни за что не произнесла этого вслух.