Глава 246. Охота на Велброка (14)
Глубокая ночь. На острове Акен — скромная, почти пустая лаборатория.
Сильвания Робестер раскрывает книгу. Только что поставлена последняя точка в труде, куда она собрала всё, что успела узнать за жизнь о звёздной магии. Позднее этот магический трактат назовут «Запечатанным томом Мудреца» и будут изучать как величайшую реликвию своей эпохи.
Очень скоро Сильвания сама затворит себя во Временной тюрьме. Ей предстоит собственными глазами увидеть будущее, в которое придёт тьма, — и провести с этой тьмой долгие годы. Остаётся лишь убеждать себя, что она выдержит. Как-нибудь. До конца.
В мире, где впереди не осталось ни единой возможности, Сильвания пыталась призвать того, кто сумеет всё-таки пробить новую дорогу. За этот ничтожный шанс она держалась всю жизнь. Год за годом изучала звёздную магию ради одного человека — одинокого мужчины из мира далеко за светом чужих звёзд.
Узнать, чем кончились её труды, Сильвания не могла. Когда он явится сюда, каким образом, изменит ли вообще хоть что-нибудь — ответов не было. Ни одного.
Значит, ей оставалось сделать то, что было в её силах сейчас.
Наблюдая мир по ту сторону далёких звёзд, она успела увидеть о том мужчине лишь обрывки. Он жил среди бесчисленных зданий, вздымавшихся к небу, в окружении машин и механизмов — и почти постоянно ходил по краю смерти.
Один за другим погибали его товарищи. Он ломался, терял надежду, надолго погружался в скорбь, но своей жизни всё равно не отпускал. Что бы с ним ни происходило, он упрямо доживал отведённый ему день. Потом следующий. И ещё один.
Таков был человек, который даже в полном отчаянии продолжал цепляться за жизнь.
Сильвания уже не могла наблюдать за ним. Но если когда-нибудь он всё же окажется в этом мире, то наверняка и здесь выстоит до конца — и одним лишь своим существованием откроет путь новой возможности.
Сильвания обмакивает перо в чернила ради человека, который, быть может, появится лишь в далёком будущем. Она пишет с уважением к тому, кто непременно переживёт всё и в самом конце останется стоять на сцене.
Предисловие к «Запечатанному тому Мудреца».
В начале книги, вобравшей всю её жизнь, медленно легли строки, обращённые к нему одному.
«Тому, кто выжил».
Эд Ростейлор выбирается из-под обломков с хриплым криком. Иначе поднять тело, уже целиком залитое кровью, просто не получается: приходится вырывать из себя силу вместе с голосом.
Отчаяние никуда не делось. Но и воля ещё горит. За спиной — целое небо духов, а на ноги поднимается не герой, не избранный и даже не заметный персонаж, а какой-то третьесортный статист.
«Возможно, конец того долгого пути, на котором вам каждую минуту приходилось ставить на кон жизнь, оказался совсем не таким, каким вы его представляли».
Эд выскребает ману до последней капли и снова воплощает высшего духа ветра Мерильду. Изо рта хлещет кровь, по уху тянется тонкая алая дорожка. Перед глазами всё плывёт, но он не отводит взгляда от Сильвании.
И всё же огромная волчица из ветра поднимается.
Сильвания замирает на вдохе. В этом облике есть что-то до странности знакомое.
«Но одно не меняется: вы прошли этот долгий путь с невероятным трудом — и всё-таки дошли до конца. Живым. На собственных ногах».
Сильвания запаздывает с движением. В иной момент мана уже подчинилась бы ей прежде, чем противник успел моргнуть, но сейчас неожиданное смятение словно ударяет в голову и на мгновение лишает способности думать.
Эду хватает и этого. Стихийная магия вспыхивает почти без замаха; простейшее заклинание «Лезвие ветра» полосует Сильванию по правой руке, и в воздух взлетают капли крови.
Она хватается за рану, не в силах поверить, что вообще пропустила такую примитивную атаку. Даже волны заклинаний высокого ранга, закрывавшие всё небо, прежде не могли оставить на ней ни царапины.
А теперь достаточно просто смотреть на мужчину, который стоит перед ней, — и дрожь в зрачках уже не остановить.
Похоже, именно он всё это время находился в самом центре будущего, где привычный ход событий пошёл наперекосяк. Эд Ростейлор.
«Вы были счастливы оттого, что сумели выжить?»
Перед Сильванией всплывает её лаборатория на острове Акен — место ссылки, тёмное окно, звёзды снаружи. Там она иногда прерывала работу, смотрела в ночное небо и возвращалась к этим строкам.
«Или вас пугала сама мысль, что придётся и дальше жить жизнью, в которой так много боли и мучительных сомнений?»
Вспоминаются ночи, когда она засыпала с одной надеждой: когда-нибудь придёт тот человек и сумеет проломить наглухо запертую стену будущего.
«Нашли ли вы причину жить? Было ли прожитое достойно того? Что вы приобрели — и что потеряли? В чём преуспели, а в чём потерпели поражение? И что сделали с вами радость побед и отчаяние неудач?»
Она писала это как письмо мужчине из немыслимо далёкого будущего, веря, что тот непременно выживет и однажды дойдёт сюда. Теперь каждое слово будто заново выжигается в памяти.
Он выжил.
Дошёл до самого конца сцены. Путь оказался долгим, тяжёлым, временами невыносимым — но смерть он так и не принял ни разу.
«Почему же мы с такой силой цепляемся за жизнь, если знаем, что в конце всё равно ничего не останется?»
Тейли, Айла и Зикс выводят Эльвиру из резиденции «Офелис». В небе уже взмывает Фриде; со стороны площади беснуется Гласкан. Они бросают взгляд туда и бегут.
Белл Майя, которой в этой истории отведена лишь роль второго плана, провожает их одной мыслью: пусть останутся целы. Пусть выдержат до конца, выживут и остановят это бедствие.
«Зачем мы без конца пытаемся изменить путь, если у самой жизни всё равно есть заранее назначенный конец?»
Клевиус Нортондейл прорывается через стаю магических тварей и первым достигает площади. На его пути остались сотни разрубленных тел. Опьянённый кровью и собственной безумной яростью, он несётся дальше, прямо в сердце сражения.
Следом идёт Дайк, стиснув кулаки. Студенты боевого факультета добивают тех тварей, которых Клевиус не успел прикончить, и тоже рвутся вперёд.
«Почему же мы всё равно так отчаянно барахтаемся, лишь бы выжить, хотя все наши усилия кажутся бессмысленными?»
Лортель Кехельн выводит к полю боя торговцев и наёмников. Они расчищают дорогу от налетающих тварей; Лортель ведёт ману и шаг за шагом продвигается к площади.
Навстречу с другой стороны выходит орден церковных рыцарей во главе со Святой Кларис. Слова не нужны. Одного короткого кивка хватает, чтобы два отряда сомкнули ряды и вместе устремились вперёд.
«Эта книга — запись моих поисков ответа».
Принцессы Пэния и Селаха расходятся.
Пэния смотрит на Велброка. Селаха поддерживает императора. Одна хочет довести всё до конца, другая — прежде всего сохранить жизнь государю. Их представления о должном различаются слишком сильно, и всё же ни один из этих выборов нельзя просто объявить неправильным.
Так люди и расходятся каждый по своей дороге.
Кому-то достаётся главная роль, кому-то — второстепенная. Одни проходят по залитой светом сцене, под всеобщими взглядами; другие изо всех сил проживают собственную жизнь там, куда прожектор никогда не повернётся.
Но от этого они не становятся менее настоящими. Так бывает почти с каждым.
Таня Ростейлор уже добралась до площади. Профессор Калейд пробивает дорогу и прикрывает студентов. Обел Форсиус, привязанный к Алтарю Замещения, сжимает последний осколок печати. Трейсиана Блумривер заслоняет собой студентов факультета магии. И все они поднимают головы к небу, где тесно от духов и звёздной маны.
И никто уже не замечает, в какой именно миг перестал бояться рёва Велброка.
Они сопротивляются. Причина у всех одна — жить.
Бабах!
Сильвания успевает отбить ветряную магию Мерильды. Первый удар она пропустила лишь из-за необъяснимого замешательства; настолько потерять голову, чтобы позволить добить себя следующим, — нет.
Жезл взлетает. Сильвания стягивает к себе ещё больше звёздной маны — и тут с башни вниз бросается Люси. Она приземляется почти одновременно с заклинанием.
Фффух! Бабах!
Сверху обрушивается молниевая магия высокого ранга — «Небесная кара». Ещё не успевает погаснуть электрический след, как из земли вырывается духовная формула «Клинок тьмы», нацеленная прошить Сильванию насквозь.
Её реакция давно переступила человеческий предел. Защитная формация возникает раньше удара и отбрасывает все клинки.
Йеника тоже поднимается. Она страшно осунулась; пустой взгляд не цепляется ни за одну точку, и, похоже, зрение уже исчезло окончательно. Зато течение маны она ощущает безошибочно. Где находится Сильвания, Йеника знает точно.
Чтобы выйти из радиуса духовных формул Эда, Сильвания решает подняться в небо. Пространство уже готово сложиться под действием звёздной маны, но Люси снова наваливается на неё собственной силой и подавляет заклинание прежде, чем оно оформляется.
— Куда собралась?
Кровь льёт по лицу так густо, что почти закрывает Люси глаза, а голос остаётся пугающе ровным.
Она стоит лишь потому, что согнулась едва ли не пополам. Сознание почти погасло, но враждебность ясна до последней черты. Люси вытащила в настоящее ману из собственного будущего и теперь уже на самой границе обморока. Всё, что удерживает её на ногах, — намерение во что бы то ни стало прижать Сильванию.
Та тяжело переводит дыхание и опять поднимает жезл.
Пока Люси способна подавлять звёздную ману, сначала придётся убрать её. Другого человека, который мог бы сдерживать силу Сильвании таким образом, здесь попросту нет.
Люси едва жива. Одна прямая атака приличной стихийной магией — и всё закончится.
Сильвания уже тянется к обычной мане.
Вспышка!
Йеника удерживает тварей. Люси держит под замком звёздную силу Сильвании. В этот короткий промежуток остаётся лишь один человек, способный свободно воспользоваться звёздной маной.
Эд Ростейлор.
Эд насильно вытягивает из себя остаток звёздной маны и запускает «Принудительное сближение».
Звёздной мане можно противопоставить только такую же. Но собственную силу Сильвании сейчас из последних сил подавляет Люси, уже почти потерявшая сознание.
Тело Сильвании рвёт назад — прямо к Эду. Он встречает её в пределах своей досягаемости и снова вгоняет кинжал в плечо.
— Кх... а-а!...
Эд не даёт ей даже времени закричать как следует. Наваливается на рукоять всем весом. Сил в мышцах уже нет; иначе нанести хоть сколько-нибудь серьёзный удар он попросту не способен.
— Ха... кх!...
Боль от проколотого плеча бьёт Сильванию в голову. Она видит, как кровь ручьём идёт по руке, но не успевает снова собрать ману: Эд валит её на землю и оказывается сверху.
— Кха... ах!...
Она перекатывается по камням, не успев вытащить клинок из раны. Края раздирает ещё сильнее, и из горла вырывается сдавленный стон.
Эд выдёргивает кинжал. Потом собирает всё, что ещё осталось в теле, перехватывает рукоять обеими руками и заносит оружие для удара.
И в этот миг...
Лязг!
Сильвания в последний момент подставляет жезл.
Её трясёт от боли и кровопотери. Эд довёл себя уже не просто до предела — далеко за него, и добавить в нажим ему нечего.
Силы странным образом уравниваются. Кинжал, наведённый прямо в переносицу Сильвании, дрожит, поднимается на палец, снова опускается — и никак не идёт дальше.
С волос Эда ей на лицо капает кровь. Под тенью спутанной чёлки его глаза по-прежнему полны одного и того же: он собирается выжить.
Так они и остаются сцеплены над дрожащим лезвием.
Стоит Сильвании хоть немного ослабить руки ради заклинания — кинжал мгновенно войдёт в голову. Поэтому она терпит боль, поднимающуюся от плеча до самого черепа, и понемногу уводит равновесие в сторону, стараясь сбросить клинок.
Эд, уже весь изломанный, почти неспособный напрячь мышцы, лишь стискивает зубы и продолжает давить.
Этот взгляд Сильвания знает.
Где-то в памяти медленно оживают записи о человеке, за которым она когда-то наблюдала через звёзды.
Он был солдатом и кочевал с одной войны на другую. На передовой, среди свиста пуль, встречал людей всех возможных национальностей, с разными причинами идти в бой. С кем-то смеялся, ссорился, потом мирился. Некоторые стали ему ближе товарищей — почти семьёй.
И один за другим все умерли.
Посреди поля, где кровь текла по земле как вода, мужчина сидел, вцепившись в голову, и дрожал под грохотом выстрелов.
Друг, с которым они делили сухой армейский хлеб, валялся рядом с простреленной головой. Его амулет с семейной фотографией — вещь, которую тот берёг больше всего, — втоптан в жидкую грязь.
Женщина-офицер, к которой мужчина успел привязаться сильнее, чем хотел себе признаться, погибла от осколков гранаты, когда прятала его в кустах.
Благодаря ей он и ещё один товарищ выбрались живыми и укрылись в лесу. Товарищ был тяжело ранен и идти не мог. Мужчина взвалил его на спину и тащил через ночную чащу, потому что отказывался бросать. Тот всё равно умер у него за плечами — истёк кровью прежде, чем они добрались до помощи.
После этого не осталось даже сослуживцев. Семьи у него не было с самого начала.
Однажды, среди этой пустоты, он приставил ствол к собственной голове. Зачем продолжать жизнь, в которой нет смысла и которая приносит одну боль?
Но спуск он не нажал. Покачал головой, стиснул зубы и медленно опустил оружие. Потом каким-то чудом выбрался с фронта живым и вернулся в часть.
А дальше была новая война. Новые люди. Новая привязанность. И снова смерти.
Иногда ему удавалось кого-то спасти, иногда — нет. Один человек оставался жить, другой погибал. На самой границе между жизнью и смертью он всё равно продолжал свой путь.
И пережил войну.
За боевые заслуги его наградили, но пуля, прошедшая через бедро, навсегда лишила ногу чувствительности. Как раненого ветерана его отправили домой — доживать в мирной стране.
После жизни под стрельбой родной город казался почти чужим: высокие здания, люди, успевшие привыкнуть к покою. Засыпая в тихой квартире, мужчина видел за веками лица мёртвых товарищей.
Среди ночи он распахивал глаза, выходил в гостиную, пил ледяную воду и давил внезапную тошноту. Галлюцинации не отпускали часами; боль тоже. Но долгую тёмную ночь он каким-то образом переживал.
А потом всё равно наступало утро.
Даже в окно маленькой квартиры пробивался свет рассвета. Какой бы длинной ни была ночь, однажды она кончается.
Мужчина читал книги. Сидел у окна и слушал музыку. Варил кофе. Созванивался с теми боевыми товарищами, кому всё-таки повезло выжить, и иногда смеялся вместе с ними.
Занимался реабилитацией. Убирал комнату. Играл. Открывал окно, чтобы проветрить. Насыпал корм собаке. Принимал душ, переодевался, собирал новую мебель, чинил сломанный пылесос, разбирал почту и ел что-нибудь нехитрое на скорую руку.
Порой он вспоминал дождливый лес и ствол, приставленный к виску.
Тот день не давал покоя. Почему он тогда всё-таки опустил оружие? Причины жить у него, по правде сказать, так и не появилось. Но жизнь он не оборвал.
И ничего великого после этого не случилось. Судьба не перевернулась за одну ночь. Старые мучительные вопросы, которые годами сидели в нём, тоже никуда разом не исчезли.
Просто жизнь продолжалась.
А раз продолжалась — он её жил.
Лишь много позже пришло понимание.
Мир, который прежде сидел на нём как чужая, неудобная одежда, исподволь стал привычным. Оказалось, что тишиной можно наслаждаться. Что в месте, где целый день не слышно ни одного выстрела, можно заснуть и проспать до утра.
Мёртвые товарищи, стоило закрыть глаза, больше не появлялись с окровавленными лицами. В памяти они всё чаще улыбались — спокойно, как когда-то при жизни.
Не было дня, когда всё разом изменилось. Просто однажды человек оглядывался и понимал: теперь стало вот так.
Наверное, жизнь именно так и устроена.
Лязг!
Хрясь!
Кинжал Эда всё-таки входит Сильвании во второе плечо.
Пусть он сам уже на пороге смерти, но удержать всем телом навалившегося мужчину Сильвании с её хрупким сложением нелегко. Она понемногу отталкивает лезвие, которое всё глубже вязнет в ране, и наконец заговаривает.
— Знаешь...
Голос неожиданно чистый. Эд даже распахивает глаза и всматривается в неё.
Когда это произошло?
Безумие ушло из её взгляда. Вернулась ясность. Кровь Эда капает на белые щёки, собирается крупными каплями и стекает к земле.
Все годы, пока Сильвания была заперта во тьме и шла через этот бесконечный путь, она наверняка задавала себе один и тот же вопрос тысячи раз. Но произнести его вслух боялась: слишком страшно было услышать ответ.
Теперь она всё-таки спрашивает Эда.
— Моя жизнь... чего-нибудь стоила?
Вокруг хватало людей, которые опускали головы и называли всё это бессмысленной вознёй. Сильвания же до самого конца отказывалась склониться. Стоило ли оно того?
Эд смотрит вниз. Губы едва шевелятся — будто он собирается ответить, но слова так и не выходят.
Любой ответ сейчас прозвучит дешёвым утешением.
Поэтому он не улыбается и не плачет. Лицо остаётся таким же сдержанным, как всегда.
Эд просто медленно кивает.
Этого крошечного «да» хватает. Сильвания Робестер закрывает глаза, и по щекам текут слёзы.
Пальцы Эда разжимаются на рукояти.
Сознание медленно гаснет.
Над островом снова прокатывается рёв Велброка. Следом проходит залп маны, прочёсывая Акен. Удар тянется от западного побережья, будто собирается стереть остров подчистую, и докатывается даже до входной площади, где ещё идёт бой.
Эда тоже должно было накрыть.
Но вокруг него и Сильвании мгновенно вспыхивает мана.
Звёздная магия высокого ранга — «Пространственная завеса».
Под её защитой удар Велброка проходит мимо.