5

После ланча я, как и обещал, направился в студию. Кунагиса, как обычно, заявила, что не голодна, и завалилась спать сразу после полудня. Она была вечно не высыпающейся маленькой технаркой.

— Разбуди меня на обе-бед, пожалуйста. Мне нуна увидеться с Ирией‑сан и все дела, — сказала мне она.

Я постучался в дверь студии и, дождался ответа, повернул ручку.

Здесь половые доски не прикрывали ковры. Почему-то это напомнило мне о художественном классе в начальной школе, конечно же, не считая того, что эта комната не была заставлена рядами расцарапанных парт, и тут не было дурацких гипсовых фигур. И комната не была большой. По площади она была примерно с половину комнаты Кунагисы.

— Добро пожаловать. Присаживайся вон там. — Канами‑сан обратилась ко мне после того, как одарила коротким холодным взглядом.

Синъя‑сан, должно быть, был в своей комнате, или где-то ещё, поскольку Канами‑сан была в комнате одна. Я прошёл вдоль стеллажей с красками и принадлежностями для рисования и сел, куда мне указали.

Я обернулся к Канами‑сан.

— Спасибо за то, что вы делаете.

Нельзя спорить с тем, что она красивая женщина. Белокурыми волосами и голубыми глазами она походила на одну из «благовоспитанных юных леди» из старых кинофильмов. Столь же разумна. И, к тому же, у неё был художественный талант. Словно бы на ней лежало божье благословление.

Нет, нельзя так сказать.

У неё были проблемы с ногами, и ещё всего несколько лет назад она даже не могла видеть. Думаю, было бы чертовски низко с моей стороны жаловаться, когда у меня самого вполне нормальное тело. С другой стороны, сама Канами‑сан не считала своё состояние помехой или увечьем.

«Господь справедлив. Если бы у меня было здоровое тело, это было бы, в свою очередь, не справедливо по отношению к обычным людям».

«Ноги — всего лишь украшение».

«Даже когда ко мне вернулось зрение, мой мир не особенно поменялся. Мир выглядел точно так, как я думала. У естественного отбора и судьбы воистину дурной вкус».

Всё это — цитаты из книг Канами‑сан.

Канами‑сан сидела в круглом деревянном кресле, точно в таком же, в котором сидел и я. На ней было платье, что, по моим наблюдениям, было немного неудобно.

— Канами‑сан, вы всегда это надеваете, когда рисуете?

— Ты сомневаешься в моём вкусе?

Её лицо стало чуть более угрюмым. Похоже, это была не шутка. Она действительно обиделась. Я попытался выскользнуть из сложившейся ситуации.

— Нет, нет, я не это хотел сказать. Я просто подумал, что ваша одежда может испачкаться.

— Я не хожу переодеваться каждый раз, когда собираюсь рисовать. До сих пор я ни разу не пачкала свою одежду, когда рисовала. Я же не дура.

— О, понимаю.

Думаю, то же самое, что у мастеров каллиграфии. Если так подумать, то оставлять следы на одежде — это ошибки любителей. Для Канами‑сан, одной из лучших художниц во всём мире, само предположение должно показаться грубым.

Я содрогнулся.

— Но действительно ли нормально рисовать кого‑то вроде меня?

— Что это должно значить? — резко спросила она с тем же угрюмым выражением. Казалось, она в очень дурном настроении. Или нет, возможно, это её обыкновенное состояние.

— Эм, нет, просто, не принизит ли это вашей значимости как художника?

К примеру, думаю, можно спокойно сказать, что по техническому навыку с Кунагисой не сравнится никто во всём вире. Однако, поскольку она тратит свой талант исключительно на развлечения, число людей, действительно признающих её умения совсем невелико.

— Признание приходит от результатов. Не делать и не уметь делать — это разные вещи.

Абсолютно случай Кунагисы.

Я понял, что то же самое касается и художников. Если выбирать сюжеты случайным образом и всё время лениться, трудно добиться признания людей.

Но Канами‑сан отвергла мою мысль.

— Кажется, я только что сказала тебе, что я не дура? У тебя совсем мозгов нет? Я не слоняюсь, подбирая сюжет. Знаешь ли, если держать рот на замке, люди не будут видеть, насколько ты глуп, так что почему бы тебе не поступить так?

Моё сердце остановилось.

— Я просто… Я ненавижу такое мышление. Мне хочется блевать. «Ах, не было хорошего сюжета, чтобы рисовать», «У меня была плохая натура», «Была не та обстановка», «Это не то, что я должен рисовать». И это не только про художников. Даже тебе знакомы люди, говорящие оскорбительно эгоистичное вещи вроде «Это не то, что я хочу делать» или «Ох, я не знаю, что я хочу делать», правда?

— Да, знакомы.

Например, я сам.

— Ради всех святых, — вздохнула она. — Я ненавижу людей, хнычущих по поводу того, чего они хотят и чего они не хотят, возвеличивая собственное неумение. Мне так и хочется сказать им, чтобы кончали жить, как придурки. Не говорю, что они все должны подохнуть, но им стоит быть скромнее. Просто рисуйте что угодно и прекратите ныть. Мне всё равно, что рисовать, будь то скучное ничтожество или куча раздавленных насекомых — я превращу это в яркое искусство!

Не важно, насколько очаровательно и мило она выглядела, она точно была самодовольной. Она была так бескомпромиссна, что, казалось, даже не простит тех, кто пошёл на компромисс.

Сравнение меня с кучей раздавленных насекомых — не самая привлекательная штука в мире, но, если уж она и это может рисовать, то меня может тем более. Пожалуй, дальнейшие чуткие комментарии сделают лишь хуже, так что я решил молчать.

Я приметил картину за спиной Канами‑сан. Карандашный рисунок сакуры «от основания». Той самой, которую она разглядывала этим утром с Синъя‑саном.

Рисунок был настолько точен, что, казалось, это чёрно-белая фотография. В десять миллионов пикселей. Нет, это тупо. Не стоит прибеднять такой сложный рисунок такой метафорой.

Я указал на рисунок.

— Когда вы его нарисовали?

— Этим утром. Что-то не так?

Она рассматривала дерево ранним утром. Около пяти часов назад. Другими словами, она нарисовала изумительно детализированную картину менее, чем за жалких пять часов. Такая картина должна требовать не менее недели. Не подумав, я скептически на неё посмотрел. Она храбро ответила на мой взгляд.

— Только дураки тратят три-четыре месяца на то, что можно завершить за неделю. Дураки или лентяи. А поскольку я ни к тем, ни к другим не отношусь, я нарисовала картину за три часа. У меня это не занимает больше времени.

Ух.

Для такого воплощения лени, каким я являлся, это было больно слышать. Это жгло. Хоте бы я, чтобы и Кунагиса это услышала.

— Так? Даже ты должен быть немного согласен, так? — говорила она жестоким тоном, требуя моего согласия. Ничего не мог с этим поделать, но мне казалось, что она открыто меня оскорбляет. И я сомневаюсь, что это было ложное впечатление.

— Эх, нет, ну, в смысле… да. Но не важно, вы действительно хороши.

— Да, конечно, — ответила она, абсолютно не заинтересовавшись моей типичной похвалой. Для меня это действительно был чрезвычайно обыденный комплемент, если подумать. «Вы действительно хороши». Словно сказал пятилетний ребёнок.

— Так значит, Канами‑сан, вы рисуете детализированные картины?

— Я рисую абсолютно любые картины, разве ты не знал?

Ах да, я снова сморозил глупость. Сидевшая передо мной женщина — Ибуки Канами‑сан, художница, отрицающая наличие какого-либо стиля и не занимающая позиций. Детализированные картины и абстрактные, нет такой, которой бы она не смогла нарисовать.

Она посмотрела на меня искоса.

— Я не зависаю на одном каком-то стиле. Это не железное правило, но зацикливаться на чём-то одном это просто сумасшествие. Бред! Если и есть в мире что-то, что я делаю исключительно по своему желанию, так это рисование.

— Может, вы и правы, эх, — я не мог ни спорить, ни согласиться, так что отделался простым кивком. Возможно, сумев разглядеть меня насквозь, она ответила мне презрительной усмешкой.

— Эй, ты вообще видел мои картины?

— Ну, видел некоторые в ваших альбомах. Но из-за моей необразованности, вживую я вижу впервые.

— Хмм, ну и что ты думаешь об этом? Не о тех, что были в альбомах, но об этой сакуре.

Для меня вопрос Канами‑сан стал немного неожиданным. Я не никогда не замечал, чтобы те, кого называют гениями, так сильно заботились о мнении других. В ЕР3, начиная с Соноямы Аканэ‑сан и заканчивая той печальной группой зарубежных студентов, никто не стремился и не желал прославиться, никому не было дела до того, как они выглядят в чьих-то глазах.

«Мне известно, чего я стою, лучше, чем кому-либо ещё. Мне нет необходимости сидеть и ждать, пока меня оценят какие-нибудь безмозглые бездельники» — вот каков был их единодушный образ мышления. Возможно, потому я и не был большим их фанатом.

— Эм… — начал я, пытаясь подобрать ответ. — Ну, это очень милая картина.

— Милая картина, а? — повторила она за мной. — Знаешь, не стоит пытаться мне льстить. Я не разозлюсь.

— Ну, я к тому, что я не особо умею критически оценивать такого рода вещи. Но да, я думаю, что это милая картина.

— Хмм… милая?

У неё было крайне огорчённое выражение лица, когда она смотрела на свой рисунок. Она что-то бормотала про себя.

— Милая… Миломиломило. Не так оценивают обычно рисунки.

— Э?

— Хм, ты не понимаешь, а? Чёрт, я правда не хочу этого делать. Это потеря.

Она тяжело вздохнула, немного наклонилась и взяла в руки картину.

Она подняла её над головой…

… и со всей силы бросила её на пол.

Крякнуло треснувшее дерево.

Конечно, это не пол разбился.

— Э-эй, что вы делаете?

— Как видишь, я избавляюсь от своей мазни. Ах, почему же всё до этого дошло?

Определённо, это я хотел сказать. Она уставилась на разлетевшиеся остатки картины со скорбным выражением лица и снова вздохнула.

— Ох, а казалось, что когда-нибудь за неё дали бы двадцать миллионов.

— Двадцать миллионов иен?

— Двадцать миллионов долларов.

Другая валюта.

— Конечно, речь идёт о нескольких десятилетиях в будущем.

— Художники иногда могут быть довольно беспечными, а?

Ничего не мог с собой поделать, но я чувствовал вину за то, что мои паршивые комментарии привели к катастрофе.

— Не надо думать, что ты сделал что-то не так. Это моя ответственность. Я не из тех имбецилов, что перекладывают свою ответственность на других.

— Но я всего лишь любитель. Не стоит делать такое всего лишь из-за мнения любителя.

— Какое же это искусство, если приходится выбирать, кто будет им любоваться? — настаивала она.

Так вот оно как.

Я мог это понять.

Её слова и её манеры до краёв были наполнены недоброжелательностью, но, определённо, это женщина была художницей до мозга костей.

— Но она была так реалистична, будто фотография.

— Ты знаешь, это тоже не комплимент. Слушай, если у тебя такая привычка, делать людям комплименты, говоря «это похоже на бла бла бла», то я думаю, пора бы тебе прекращать. Это же оскорбление высшего порядка. Впрочем, если тебе обязательно ограничивать всё рамками стиля, думаю, это безнадёжно. — Она обернулась ко мне. — Впрочем, думаю, я понимаю, почему ты говоришь, что она похожа на фотографию. В конце концов, фотография произошла от рисунков.

— Это правда?

— Да. Разве ты не знал? — она подняла бровь.

Похоже, «разве ты не знал?» — это её любимая фразочка.

— Человек, изобрётший дагеротипию, был фактуалистом. По всей видимости, изучение перспективы связано с изобретением камеры. Ты слышал о камере-обскуре, так?

Слышал о ней, конечно же. Так называемая «тёмная комната». Явление, при котором на стене очень тёмной комнаты появится изображение экстерьера, если в противоположной стене проделать отверстие. Это довольно старая техника, датируемая годами Римской Империи, о ней упоминал даже Аристотель. Предположительно, от неё и произошла камера.

— Она изобреталась для создания точных изображений. Мыслью, лежавшей в основе, было «показывать вещи такими, какие они есть». Так считал французский художник Курбе́. Он, будучи живописцем-реалистом, говорил: «Я никогда не видел ангелов, так как же я могу их писать?» Впрочем, это не соответствует моим убеждениям. Если взять детские рисунки, в них никогда не будет перспективы, не будет глубины, так? Всё изображено на первом плане. Размер объектов тоже выбирается как попало, так что, к примеру, дом и человек могут быть одного размера, или более крупным будет главный объект рисунка. Другими словами, на холст дети переносят не то, как объекты выглядят, а то, какими они воспринимаются. Если считать, что рисунок — это форма самовыражения, то мне кажется, что правильно так делать. Если так считать, то рисунок, выглядящий как фотография, отнюдь не хороший рисунок, так?

— Ух.

Как только она перешла на профессиональный жаргон, я потерял нить нашего разговора. И со всей этой болтовнёй, она даже не начинала готовиться рисовать. Когда она вообще планирует начинать?

— Хотя, по правде сказать, фотография — тоже не самое точное представление реальности. Если отредактировать фотографию, не так сложно обмануть людей. Может, она и не так отличается от рисунка в плане избирательности.

— Э, Канами‑сан, вы собирались меня рисовать?

— Сейчас я запоминаю.

Когда я подумал, что меня сейчас снова назовут невеждой, она заговорила со мной с неожиданной мягкостью.

— Может быть, ты не знал? Я предпочитаю работать в одиночестве. Когда рядом находятся другие люди, сфокусироваться просто невозможно.

Она говорила как Леонардо да Винчи. Художники, рисующие не глядя — не те, о ком слышишь каждый день, но и не были в нашем мире такой уж редкостью, так что я не был особо удивлён.

— Так что когда я пишу портреты, я просто полагаюсь на собственную память.

— Вы так можете?

— Память для меня — синоним визуального восприятия.

А теперь говорит как Ганнибал Лектер.

— Просто посидим и поболтаем несколько часов. Затем, после того, как ты уйдёшь, я начну. Ах, после того, как перепишу эту картину с сакурой, вот так. Превращу её во что-то, что хотя бы ты сможешь постичь. Для твоего портрета потребуется два слоя краски, так что он займёт немного больше времени. Думаю, отдам его тебе завтрашним утром.

— Вы отдадите его мне?

— Конечно. Мне не нужна такая картина. Мне не интересны завершённые картины. Я подпишу её, так что, если продашь её, получишь приличную сумму. Конечно, можешь выбросить её или сжечь, если она тебе не понравится, но это слишком расточительно. Она должна будет стоить около пятидесяти миллионов.

Какой материалистский разговор.

Э-эх.

— Эй, кстати говоря, я слышала, что у вас с Аканэ‑сан плохие отношения, это так?

— Так. Или, вернее будет сказать, что это односторонняя ненависть с её стороны. Как к личности, как к исследователю, как к участнице Семи Дураков ЕР3, ничего, кроме расположения и уважения не испытываю, но…

— Но? Что это значит?

Она едва заметно улыбнулась.

— Но её саму, «простую» Сонояму Аканэ — я её презираю.

Двумя часами позднее.

После того, как я вышел из студии Канами‑сан, я направился в комнату Кунагисы. Она была в постели, но, судя по всему, просыпалась, и успела починить мои часы. Как шутница мирового класса, она поменяла ориентацию дисплея, так то цифры показывались задом наперёд, но, по крайней мере, часы работали, так что я надел их на левую руку, потрепал спящую Кунагису по голове и, поблагодарив её, направился в комнату Аканэ‑сан.

— Сыграй со мной, — бросила она мне вызов, а затем добавила радостно. — Чтобы уравнять условия, сделаем вот как.

При этом она выставила на своей стороне доски для сёги шахматные фигуры.

— Западно‑японский компромисс.

— Вроде как два различных вида боевых искусств, а? Невзирая на уравнивание условий, я был разбит наголову. Семь раз подряд.