1

Какой чудовищный вид.

Если сравнивать его с чем-либо, то, дайте подумать, ага, так. Картина Норберта Грубера «Река». Точно такая же страшная разноцветная река пролегла через студию Канами‑сан, разделив её на две части.

Похоже, это вчерашнее землетрясение разбросало по всей комнате банки с краской и опрокинуло простой металлический стеллаж. Из-за землетрясения стеллаж накренился, банки попадали, их содержимое разлилось по всему полу — вот так и получилась «река». Вполне правдоподобное предположение, без сомнений, так всё и было.

Но пусть «река» сама по себе и была довольно странной, настоящая проблема лежала на другом «берегу». То, что нельзя вообразить или предположить, то, что никак нельзя переложить на ответственность землетрясения. На всей Земле не сыщется землетрясения, способного на такое.

Там на полу ничком лежало человеческое тело с приметной пустотой повыше шеи.

Безголовый труп.

Обезглавленный труп.

И не важно, какими словами всё описывать — что было, то было.

На этом теле без головы было то же платье, которое Канами‑сан носила вчера. На этом изысканном платье, которым Канами‑сан так хвасталась, раньше было не найти и пятнышка краски; теперь же оно всё было черно от крови. Вряд ли его теперь можно будет носить.

Что важнее, теперь его некому носить.

Или если ещё точнее…

Тот, кто его носил теперь мёртв.

— Это… абсурд, — рефлекторно пробормотал я. Это было понятно и без слов, но я просто не мог промолчать.

Комната пропахла растворителем.

Рядом с телом Канами‑сан стояли кресло-коляска и единственный холст. Он стоял далеко, так что не уверен, но, кажется, на нём был изображён мой портрет.

Он был превосходен, мастерская работа. Я мог сказать это даже с такого расстояния, даже отделённый рекой. Я был потрясён не только умом, но всем телом. Можно даже сказать, что картина взволновала меня больше, чем вид обезглавленного тела.

Мне пришло в голову сказанное вчера Канами‑сан. Какое же это искусство, если приходится выбирать, кто будет им любоваться?

Мнение принято. Перед такой картиной я не мог спорить.

Без всяких сомнений, Ибуки Канами была гением.

До такой степени, что я трепетал.

И поэтому её смерть — ещё большая потеря. Я давно не был столь опустошённым, но из-за этого я действительно был опустошён.

Из-за смерти Канами‑сан.

Смерти Ибуки Канами.

— Почему?

Да, Канами‑сан была мертва.

Я хочу сказать, да кто вообще сможет выжить после того, как ему отрубят голову? Даже Распутин не смог пережить обезглавливания. А у Канами‑сан было вполне обычное человеческое тело.

— Эм, нельзя это так оставлять, — нарушил я всеобщее молчание.

Я посмотрел на Кунагису. Она неуверенно выпятила нижнюю губу, будто заметила что-то странное в теле Канами‑сан. Будто в чём-то сомневалась. Но сейчас, пожалуй, не самое лучшее время об этом думать. Если я буду придавать большое значение каждому действию Кунагисы, я точно умру.

Когда я уже хотел шагнуть вперёд, она дёрнула меня за руку.

— И‑тян, подожди секундочку.

— А? Зачем?

— Краска ещё не высохла.

— М-м-м. О, да.

Я присел и провёл по краске кончиком пальца. Кунагиса была права, мой средний палец теперь был весь в разводах.

— Но сейчас точно не время думать об этом.

Прямо перед нами лежит порезанное тело. Думать сейчас, как бы не запачкать обувь — невероятно.

— Эй, подожди, говорю! — сказала она. Затем, прежде, чем я успел что-то понять, она сняла свою чёрную куртку и бросила ровно на середину реки из краски. Словно камень для перехода.

— Это же любимая твоя куртка!

— Пришло её время.

Я хотел высказать ей что-нибудь касательно её отбрасывания воспоминаний как каких-то мелочей, но сейчас было дело поважней. К тому же, что сделано, то сделано. Слегка оттолкнувшись, я перепрыгнул на куртку, оттуда — на другой берег реки.

Я простонал.

Давно мне не приходилось видеть обезглавленное тело. Я снял толстовку и накрыл ей верхнюю половину тела Канами‑сан.

Обернувшись к двери, у которой все стояли, я медленно покачал головой.

Не было смысла говорить.

— Могу я попросить всех собраться в столовой? — наконец сказала Ириа. — Думаю, нам всем стоит обсудить, что же теперь делать.

Затем она вышла в коридор. Четверо служанок — Рэй‑сан, Акари‑сан, Хикари‑сан и Тэруко‑сан — сразу же вышли за ней. Затем и остальные гости начали по двое-по трое выходить из студии.

Последними в комнате остались Кунагиса, я и Синъя‑сан.

Он неподвижно глядел на тело Канами‑сан, на его бледном лице не отражалось ни одной эмоции.

— Синъя‑сан… — переступив обратно на куртку, я вернулся на другой берег. — Пойдёмте, здесь мы ничего не сделаем. — И как можно сказать такое?

— О… да. Верно.

Мыслями он явно был где-то далеко. Вопреки только что сказанному, он не сделал ни шагу. Он стоял совершенно неподвижно, совершенно не в состоянии принять, отказываясь принять то, что лежало перед его глазами.

Я понимал его чувства.

Если бы то же случилось с Кунагисой, я бы, наверное, вёл себя так же. Нет, не так. Я, пожалуй, сорвался и начал неистово рыдать. Знаю, трудно представить в таком состоянии парня вроде меня, по словам Маки‑сан «эмоционально мёртвого», но так бы всё и было.

В этом отношении Синъя‑сан просто восхитителен.

Он выглядит не слишком хорошо, но, по крайней мере, он не сорвался. И даже может говорить. Его умственные способности в порядке, пусть и не в полнейшем.

Вот что отличает его от меня. Я всего лишь ребёнок.

Синъя‑сан же взрослый.

Не знаю, какие отношения были у Синъя‑сана и Канами‑сан, он всего лишь ухаживал за её здоровьем, или же между ними было что-то большее, а может, меньшее.

Однако…

Вспоминая его грустный взгляд прошлой ночью…

И глядя на него сейчас, я что-то понял.

— И‑тян, пойдём вперёд, — потянула меня за руку Кунагиса.

— Да.

Вот так закончились наши безмятежный деньки на острове.

И так началась следующая глава.