4

Вот на дворе и наступило восемь вечера. Чаепитие с Миико-сан окончилось, и я обнаружил себя бредущим между Сидзё и Ойке по улице Кавара-мати. Миико-сан уже вернулась на своём Фиате обратно к себе.

— Не пользуйся мной для того, чтобы просто убить время, и побереги свои ботинки,[✱]Save shoe leather — что-то в духе: езжай на автобусе, побереги свои ботинки. — с этими словами она меня и оставила.

Ладно, она видела меня насквозь. Ладно, Миико-сан и впрямь была проницательна. Но стоит отдать ей должное за то, что она всё равно приняла моё приглашение. Она была хорошей девушкой. Или, может, она просто была сластёной.

Я дошёл до остановки и зашёл в ближайшее караоке.

— Добро пожаловать, — произнёс парень за стойкой. — На нескольких или на одного?

— Эмм, один мой друг уже должен быть здесь.

— Могу я узнать имя вашего друга, пожалуйста?

— Зерозаки Хитошики.

— А, Зерозаки-сама? — он быстро ввёл что-то в свой компьютер. — Ладно, это комната двадцать четыре, — сказал он, бросая мне услужливую улыбку.

Я выразил свою благодарность и отправился к лифту. Комната двадцать четыре находилась на втором этаже. Я вышел там и прошёл по коридору, проверяя номера каждой комнаты.

— Дададададада дадаададададада! Дададада! Дададададададададададададададада! А! Аа-а!»

Пока я гадал, что это за хрипящий тип, я обнаружил, что этот звук идёт из комнаты номер двадцать четыре. Я слегка пожал плечами и, не постучавшись, открыл дверь.

— Чо?

Зерозаки прекратил своё громкое пение, заметив меня.

— Йо, Бракованная Вещь, — произнёс он, помахав мне пальцем. Никак не среагировав, я вошёл в комнату и сел на диван.

— Хэй, Упустивший Человечность, — сказал я.

Он положил микрофон и воспользовался пультом управления, чтобы выключить песню.

— Ты можешь продолжать петь, если хочешь. Всё-таки это ведь ты платишь за это, верно?

— Да не, всё в порядке. Я не особо люблю петь, если честно. И, уж точно, чертовски уверен в том, что не люблю подражать другим певцам. Я занимаюсь этим просто, чтобы убить время.

Он сел так, чтобы быть ко мне лицом, и глубоко вздохнул.

— Не видел тя уже день. Но, это, как-то, не ощущается.

— Полагаю, так и есть, — я кивнул.

Если честно, я был удивлён. ещё буквально несколько минут назад, я даже не думал, что Зерозаки здесь будет. Да, конечно, после нашей позавчерашней беседы — ну, я о той, что была вчерашним утром — мы договорились встретиться снова. «Я буду в караоке центре, так что давай встретимся там» — сказал тогда он. Но на самом деле я не думал, что он действительно здесь появится. Полагаю, он так же не думал, что меня сюда занесёт. И, без сомнения, это и было причиной, по которой я сюда пришёл, а он здесь оказался.

Задумайтесь о смысле фразы «привыкнуть ждать»: этим и объясняется это противоречие.

Тут мы начали обсуждать великое множество вещей, каждая из которых совершенно ничего не значила. Это было так же как и в ту ночь, когда наши пути впервые пересеклись. Нелепая философия, скучные познавательные факты, безотносительные взгляды на жизнь. Иногда мы немного меняли курс беседы и обсуждали музыку («Угадай исполнителя одной песни»[✱]Исполнитель, который знаменит только благодаря одной песни. Как Eagles и Hotel California.) или литературу («Как по-настоящему пронять читателя?»). Ни в чём из этого не было какого-либо существенного смысла. Это было похоже на то, будто мы оба пытались что-то проверить.

— Скажи-ка, Зерозаки, — произнёс я где-то в районе четырёх. — Каково это, убить кого-то?

— Хэ? — отреагировал он, наклонив свою голову ко мне. Его лицо было пустым, будто он ни о чём особо и не думал. — Это не того рода вещь, которая заставляет чувствовать себя так-то или так-то. Вообще, я особо ничего и не чувствую.

— Не чувствуешь? От этого не испытываешь свежесть или ещё что-то подобное?

— Послушай, дубина, ты за кого меня держишь? За какого-то там психа? — сказал он с порядочной снисходительностью. Да, совершающего ужасные убийства считать психом было определенно нельзя, но я решил его выслушать.

— Просто, понимаешь, это вот так. В смысле, я и впрямь убийца. Но меня не назвать «убивающим ради кайфа». Тут довольно сложно провести разграничивающую черту. Полагаю, подобное заявление от самого себя ни на что не повлияет в любом случае. В конце концов, это ведь окружающие люди определяют то, кем ты являешься. Всё что мне остаётся, так только принять это. Я, на самом деле, не из тех, кто станет глубоко над этим задумываться, ты знаешь.

— Хэ… да, полагаю, ты не из такого рода людей. Ладно, тогда давай я перефразирую вопрос — что для тебя — убийство?

— Ничего.

В таком ответе мне виделось два значения.

Оно ничего не стоило.

И потому, свершить его ничего не стоило.

— Ну а теперь вопросик для тебя, Б.В.. Что есть смерть для тебя?

— Когда ты спрашиваешь меня вот так вот с ходу, то я теряюсь. Но если б от меня требовали ответа, то, полагаю, я сказал бы, что это всё равно, что батарейка, израсходовавшая свой заряд.

— Батарейка? В смысле как пальчиковая и ей подобные?

— Да. Что-то в этом духе. Думаю, ты можешь сказать, что заряд батарейки — это своеобразный аналог жизненной энергии или чего-то такого. Подобное утверждение, тогда, определяет тебя и твоё тело как непроводник.

— Меня называли и хуже, — сказал он, слегка усмехнувшись. Похоже, он и впрямь получал удовольствие. Мысль о том, звучит ли мой смех так же, когда смеюсь я сам, промелькнула в моей голове.

— Полагаю, мой вопрос был не однозначным, — сказал я. — Как тогда насчёт этого: понимаешь ли ты, почему другие люди совершают убийства?

— Хэ? Это чудной вопрос. Но как-то по-своему в твоём духе. Дай-ка подумать… не-а.

— Не понимаешь? — переспросил я.

— Ну, во-первых, я не понимаю других людей — точка. Без разницы, убийцы они или нет, и вне зависимости от того, насколько они злые или же добрые. Во-вторых, я даже не понимаю себя. У меня нет ни малейшего понятия о том, что вызывает весь этот хаос и путаницу, бурлящую во мне. Поэтому, всё, что я могу ответить на это — нет, я не понимаю людей, которые убивают других.

— В этом есть определенная логика.

— Могу лишь добавить к этому, что убийства никогда не были именно тем, к чему я стремился, — сказал он, будто это и впрямь была лишь мысль из разряда «помимо всего прочего».

— Что это значит?

— Ну, это будет до ужаса образно, но, другими словами… ну, вот пример, — он подобрал телефонную трубку. — Извините, можно заказать два рамена, пожалуйста?

Чуточку спустя, пришёл служащий, принёсший рамен.

— Ешь. Я угощаю, — сказал он и ухватил вермишель своими палочками. — Да, вот это — то, что я называю едой.

— Ага. Тебе даже говорить об этом было необязательно.

— Говорят, что еда, сон и секс — три основных желания всего человечества. Но зачем мы принимаем эту пищу сейчас?

— Чтобы поглотить витамины.

— Да. Без витаминов люди умирают. И потому процесс поедания пищи приносит удовольствие. Сон так же приносит удовлетворённость, как и секс, ну, это очевидно. Всё, что ты делаешь ради того, чтобы продолжать жить, приносит с собой удовольствие.

— Верно. Понять это достаточно просто. И?

— Не торопи меня. «И? И? И?». Звучишь, словно, Акутагава Рью-чертов-Носке.[✱]Японский писатель, классик новой японской литературы.

— Хэ? Разве это не приём Дазая[✱]Один из самых известных японских прозаиков начала XX века.?

— Нет, это, блин, Акутагава. Дазай написал об этом в том анекдоте, что сочинил про него.

Кому бы ни принадлежал сей литературный приём, я решил ещё раз последовать тому, что он сказал, и выслушать его. Он ненадолго сделал паузу, будто бы для того, чтобы нагнать напряжения.

— А теперь давай представим того, кто одержим поеданием. Другими словами, того, кто ест не просто ради получения витаминов, а потому что без ума от самого ощущения приёма пищи, от красоты самого действа. От стимуляции вкусовых рецепторов. От довольства, испытываемого от чувства того, как еда попадает в рот. От наслаждения, достигаемого во время процесса пережёвывания. От экстаза, приходящего, когда пережёванный комок попадает в желудок сквозь горло. От ощущения полноты, что превышает сам порог насыщения настолько, что практически его уничтожает. От эйфории, окутывающей его мозги. Ну, то есть, речь о толстяке, — сказал он, смеясь. — Для такого парня витамины или их недостаток ничего не значат. Первопричины и конечный результат у него поменялись местами, от чего его целью стало что-то второстепенное. Ну а теперь вот тебе и задачка. Можешь ли ты всё ещё сказать, что то, что он делает, считается приёмом пищи? Нет, не отвечай. Ты и я оба знаем, что единственным ответом на это будет «нет». То, что это парень делает, не является приёмом пищи. Он просто принимает в пищу концепт приёма пищи»

— А ты просто убиваешь концепт убивания? Это всё же звучит несколько преувеличено, — произнёс я, вздёрнув плечами. — Это весьма опрометчиво пытаться приравнять естественную нужду в удовлетворение голода и порыв к убийству. Ты уверен, что в твоём случае приоритеты не сместились? Может, ты принимаешь убийство за что-то ещё.

— Э, это трудный вопрос. Сложно сказать. Я повторю ещё раз, чел, — сам акт убийства никогда не был в моих намерениях, как и то, что происходит после. Ну, расчленение, как понимаешь.

— Тогда какие, черт побери, у тебя намерения? Чел, тебя тяжеловато понять.

— Не настолько трудно, как тебя. Я в том смысле, что знаю, что меня сложно понять. Я об этом только что уже говорил. Как бы то ни было, поначалу я думал, что делаю это ради удовольствия.

— Удовольствия, — повторил я.

— Да. Ты же раньше слышал о выражении «высокие риски — высокая прибыль», верно? В Японии, как мне кажется, говорят: «не зайдя в логово тигра, не поймаешь тигрёнка».[✱]У нас: «Волков бояться — в лес не ходить». В случае убийства риск высок, а прибыль мала, верно? Это выглядит не особо выгодно для того, чтоб этим заниматься. Это глупо. Вот почему убийства, в большинстве своём, представлены в виде случаев, когда люди «зашли слишком далеко» или «не рассчитали силы». Они не пытаются убить человека, но до того, как сами это поймут, они бац и сделали это. Однако…

Он вытащил довольно опасно выглядящий клинок из кармана своего жилета.

— Вот это — то, что зовётся кинжалом. Вот так ты зажимаешь его в кулак. Так вот, в случае первого убитого мной человека, я воткнул эту штуку ему в сонную артерию и потянул в сторону. Это был необъяснимый акт убийства. У меня не было какого-то определенного намерения причинить тому человеку страдания или боль. На самом деле это был довольно приятный способ умереть, если кому-то интересно моё мнение. Теперь позволь мне просто сказать, что это ни в коем разе было не для хвастовства. Уверен, что ты сам это знаешь, но поступки, вдохновлённые ущемлённой гордостью, — самые жалкие поступки, из тех, что можно совершить. Люди, что руководствуются гордостью при причинении вреда, — ничтожнейшие из ничтожных. А я сейчас просто хвалюсь своими проступками. Серьёзно, если отбросить все шутки в сторону, то это единственный вид убийства, что я могу совершить. Даже когда я нацелился на тебя — того, что по другую сторону зеркала.

— Хэ. Да что ты говоришь.

— Да то и говорю. Как если, представим, что ты и я в итоге снова стали биться насмерть. Конечно же, с точки зрения логики, вполне возможно, что ты меня убьёшь. Но на один раз, когда ты отнимешь у меня жизнь, приходится девять тысяч девятьсот девяносто девять таких, где я заберу твою. Ну, в реальности то у тебя и у меня жизней то по одной, но это метафора. В любом случае, я могу убить только ради убийства. Другими словами, я могу подтвердить, что те восемь человек, что я убил на сей день, не были жертвами ситуации, в которой я «зашёл слишком далеко».

Восемь человек. За два дня счётчик пострадавших увеличился на два. Ну, полагаю, можно сказать, что Зерозаки продолжал жить своей жизнью, пока я жил своей.

— Итак, являюсь ли я идиотом? Может быть. В конце концов, не то чтобы я получал что-то от убийств этих людей. Ну, нет, полагаю я всё-таки что-то от этого получаю. То, что оказывается в их кошельках, — сказал он.

Одним из важных фактов в деле о крадущемся было то, что ценности и денежные средства жертв всегда были похищены. Это было редким событием в подобного рода делах, где убийство свершалось ради удовольствия от его совершения, но причиной этому было просто то, что Зерозаки нуждался в деньгах, чтобы поддерживать свой уличный образ жизни.

Даже деньги, потраченные им на караоке, скорее всего, были добыты из кошелька одной из жертв. Если так это поставить, то даже этот рамен пропитан грехом, подумал я, втягивая в рот вермишель.

— Но ты можешь добыть это, и просто работая, как и все, так что это не служит причиной для совершения убийства. Если представить, сколько усилий необходимо затратить, чтобы убить человека, то идея просто отработать где-то целый день начинает представляться гораздо осмысленней. И, всё равно, я выбрал убийство. И в этом то и лежит вся суть моей теории.

— А, я въехал. Другими словами, для Зерозаки Хитошики, риск и есть прибыль.

— Ага. Первопричины и конечный результат не просто поменялись местами, но и едины. Само действо и является причиной. А причина лежит в действе. Действо же свершается тогда, когда удовлетворена причина. Это, на самом деле, не такая уж и плохая теория.

— Но как это отличается от ситуации, когда причины просто были утеряны? Это всё равно что допустить, что есть парень, любящий читать, от чего он заполняет свою комнату книгами до тех пор, пока не будет в них с концами закопан. Но он продолжает покупать всё новые и новые. Купить книгу или нет, решать ему, но в его комнате уже столько книг, что ему ни за что их все не прочитать, даже если потратить на это всю свою жизнь. Но он всё равно продолжает их покупать и покупать.

— Хмм. А-а, а,а,а, я понял, я понял. Ты говоришь о производительности. Как только ты превышаешь производительность, первопричины и результат становятся одним и тем же. В духе того, что говорил Ишикава Гоэмон[✱]Полулегендарный великий японский ниндзя конца XVI века.: «Прекрасный вид, прекрасный вид, и тысяча золотых будет слишком малой ценой за то, чтоб взглянуть на эту прекрасную весну. Я, Гоэмон, стою десять тысяч рье». Хмм. Да. Может и так, — произнёс он, поражённо вздохнув и облокотившись на диван. — Но, знаешь, дружище, даже если дело в этом, то ко мне это не особо и применимо. И знаешь почему? Потому что стоит начать с того, что теория, о которой я говорил, совершенно неверна. Риск равен прибыли? Из всего того, что знаю, это — полнейшая чушь, а не уравнение. Я просто играюсь тут с логикой.

— Хэ. Ну так к чему же ты клонишь?

— Ну, эта история в какой-то степени обычна, — начал он, наклонившись вперёд. — Но давай вернёмся в то время, когда я был ещё обычным молокососом. Ты же однажды тоже ведь был мелким молокососом, хэ? Ну, так и я им был. Каким мелким был я? Ну, я не был особо странным или каким-то ещё. Я даже верил в Бога. Если я получал оплеуху, то было больно. Если я видел, как оплеуху получал кто-то другой, то это было больно тоже. Вся моя чувствительность была вполне среднестатистической. Я желал принести счастье окружающим. Я знал, что значит благодарность. Мне было знакомо беспричинное влечение к другому человеку. Вот таким вот мелким молокососом я был… Но иногда я просто брал и садился. Не с целью чтобы почитать книгу или посмотреть телик, или ради чего-то там ещё. Просто садился. Мой подбородок опирался на мои руки, а мой разум где-то витал, пока я просто сидел. В какой-то момент, я осознал, что во время подобных случаев, я всегда сам собой начинал задумываться о том, как вот кто-то берет и убивает человека. Когда я в первый раз осознал то, чем занимаюсь, я ещё как обомлел. В смысле, я ведь размышлял, анализировал то, как убить человека, так, будто это была самая естественная в мире вещь. Мысль о том, что тем, кто об этом думал, действительно был я, пугала сильнее всего, — сказал он.

— То есть это было чем-то, что ты в себе обнаружил. Но какая часть истории должна выглядеть обычной? На мой взгляд, в этом, собственно, и всё. Ты же сам говоришь, что с рождения обладал склонностью к убийствам?

— Я сказал, не торопи меня. Я и сам так думал, но дело совсем не в этом. Я полагал, что был рождён с головой, полной убийственных намерений, нуждой убивать. Но причина не в этом. Причина в том — и вот где это становится просто — что я на рельсах.

— На рельсах? О чём ты?

— Это метафора. Её часто употребляют. Бывает, люди ведь говорят о проторённой тропинке жизни, верно? Ты отучиваешься в средней школе, поступаешь в старшую, затем университет, после чего вступаешь в общество, поддерживаешь себя зарплатой, чтобы можно было позволить себе любовницу, а затем покидаешь этот мир. Это проторённая тропинка жизни. Ну, моё положение достаточно схоже, я нахожусь на проторённом пути убийцы.

— Звучит, скорее, будто ты сбился с пути, как по мне.

— Чья бы корова мычала. Как бы то ни было, это не важно. Подобный путь, о котором я сейчас веду речь, не обязательно был проложен обществом. Это может быть путь, что ты проложил себе сам. В духе, представь, что есть ребёнок, который стал ярым фанатом Ичиро, когда учился в младшей школе, и решил, что хочет стать бейсболистом. В этот момент он прокладывает путь для себя.

— Понятно. Тогда это значит, что мы все на пути… кроме «вылетевших», полагаю.

Кроме людей, что пережили фатальное ранение.

Кроме людей, сошедших с рельс.

— Ага. Я не знаю того, кто проложил путь мне. Возможно, это был я сам. А, может, кто другой. Но в одном я уверен наверняка — в том, что зашёл по этому пути слишком далеко. Я зашёл слишком далеко, не получив фатального ранения, и теперь меня не остановить. Теперь я даже подумать не могу о том, чтобы дать по тормозам.

— Аха. Поэтому это всё продолжается и продолжается.

Другими словами, прямо сейчас он был в движении. И тот он, что разгонялся до этого движения, совершенно отличался от него же, когда он только начал бежать по этому пути.

— Ага. Всё равно, что проклятие из прошлого. И, в моём случае, оно меня неспешно убивает. Может, жить по проложенному кем-то ещё пути и звучит скучно, но, знаешь, нет никакой разницы кто его проложил, если тебе надоело уже к середине. Не то чтобы я уже мог остановиться на этом отрезке. Слишком многое с этим связано»

— Должно быть, ещё хуже от того, что некого винить.

— Это точно. Особенно в случае изгнанника вроде меня.

— Раз так, то можешь просто взять и сдаться. Хоть ты и не пересекаешь границ своего пути убийцы, но границы законов уж точно.

— О? Да ты и сам — не Мать Тереза, знаешь ли.

— Но я являюсь прилежным учащимся университета. Я не такой, как ты.

— Подобные слова от самого себя не вгоняют в грусть? Это всё равно, что сказать отраженью в зеркале: «Ну а ты кто, чёрт возьми?»

— Совершенно верно, — кивнул я.

— В любом случае, именно по этой причине я не рассматриваю себя как убийцу. Потому что убийство не есть моя цель. Ты слышал о людях, что «убивают, будто дышат», верно? Ну, в моём случае, если я не убью, то мне становится сложно дышать. Я просто оплачиваю за проезд по пути, на который встал когда-то давно. Или, это в духе, будто я оплачиваю займ. Можешь сказать, что я убиваю сам процесс убийства.

— Все это становится для меня слишком идеализировано и абстрактно. Можешь объяснить это более реалистично?

— Не думаю. В смысле, мы же обсуждаем здесь размытый концепт. Если поставить его в рамки реализма, то всё обсуждение закончится на словах: «Я убил и расчленил кого-то, и так восемь раз».

— Это верно… — вздохнул я и взглянул в потолок. Беседовать с Зерозаки было достаточно интересно, и я, полагаю, даже узнал пару новых вещей, но это не было именно полезной информацией. «Хмм. А я-то думал, что такой убийца, как ты, окажется наиболее подходящим для понимания сердца убийцы»

Может я был не прав, так посчитав. В конце концов MO[✱]Modus operandi — образ действия. Данная фраза используется в юриспруденции для описания способа совершения преступления. Зерозаки и причина смерти Томо-тян совершенно различались. Я ни на секунду не поверил в то, что Сасаки-сан выдала мне всё, что было ей известно, но, по крайней мере, она сообщила мне, что Томо-тян была задушена с помощью тонкого куска ткани. В то время как Зерозаки кромсал своих жертв ножом. Сходства начинались и заканчивались на том, что оба убийцы принесли своим жертвам смерть.

Зерозаки убивал людей наугад.

Убийца Томо-тян выбрал её не просто так. Скорее всего, причиной сему была затаённая обида. Что-то, вызванное липкими, скользкими, отвратительными личными отношениями, что были разъедены полностью.

— Ха? Что ты говоришь? — произнёс он.

— Ну, просто одна моя одногруппница из университета была недавно убита.

— Убита? Твоя одногруппница?

— Это я и сказал. Да, поначалу я гадал, не твоя ли это работа, но случившееся не соответствует твоему стилю. Её удушили куском ткани.

— А, да, это не моё, — сказал он, состроив гримасу и махая руками.

— Я так и подумал. Но просто решил, что один монстр, наверняка, поймёт другого.

— Ты ошибся. И эта ошибка настолько в твоём стиле. Монстры не убивает людей; этим занимаются люди. И, так же как люди не понимают чувства монстров, монстры не понимают то, что испытывают люди. всё равно, что сравнить утконоса с археоптериксом.

Я не знал, кого стоит считать за утконоса, а кого за археоптерикса, но он, вероятно, был прав. Парни в духе Зерозаки были специфичны и бесконструктивны, почему и были редки.

— И что же там произошло? — поинтересовался он без интереса в голосе. Решив, что скрывать от него что-либо причин нет, я рассказал ему всё, что узнал от Сасаки-сан. Я рассказал ему о Микоко-тян, Томо-тян, Муими-тян и Акихару-куне, а также о посиделке в честь дня рождения. Изредка он ронял замечание или кивал головой, пытаясь следовать за всеми поворотами истории, и лишь однажды он проявил участие.

— Хмм, — произнёс он, когда я закончил. — Ясно. Ясно, ясно, ясно. Так вот как всё произошло. И что?

— Что значит «и что»?

— «И что» значит «и что», — он взглянул мне прямо в глаза. Я ничего ему не ответил. Тишина продолжилась целый час. — Ладно, я понял, — вставая на ноги, наконец, произнёс он. — Пошли.

— Хэ? Куда?

— На квартиру к Эмото, — сказал он со всей той же небрежностью, будто приглашал хорошего друга сходить куда-нибудь потусить. Сделав это, он отправился на выход. Всё идёт, как и ожидалось, подумалось мне. Я поднялся с дивана и последовал за ним на выход, оставляя за собой наполовину съеденный рамен.