Глава 796. Далеко не святая — 8

Кириэль расхохоталась так, будто больше не могла сдерживаться, но в её прищуренных глазах не было ни капли веселья.

— Почему ты не веришь? Обычно после таких слов люди сразу бросаются помогать.

Я молчал.

— Вот правда, почему? Почему ты всегда смотришь на меня так, будто я тебя до смерти пугаю? Даже при первой встрече, когда ты дал мне деньги, ты почему-то изо всех сил пытался сделать из меня хорошего человека.

Она вдруг протянула:

— А-а-а... Понятно.

*Звяканье цепей.*

Кириэль повела связанными руками, протащила цепь по полу и медленно улыбнулась.

— Может, ты знаешь будущее?

— Ха...

— Поэтому и не доверяешь? Потому что я уже причинила тебе боль?

Я невольно усмехнулся.

— Вы несёте какую-то чушь.

— Чушь?

— Именно. Богатое у вас воображение.

— Может быть...

Кириэль провела языком по губе, но взгляд от меня не отвела.

— Только знаешь, Рикардо... Похоже, я всё-таки угадала. Я ведь очень давно за тобой наблюдаю.

* * *

У меня отличная память. Я помню даже то, что случилось в самом раннем детстве.

Когда я впервые открыла глаза в квартале красных фонарей, мать смотрела на меня без радости и без нежности. Она грызла ноготь и хмурилась, словно я уже успела создать ей лишние хлопоты.

— Родила-то я родила... Только кого теперь отцом назвать?

Моё имя её тогда ещё не интересовало. Она думала о другом: как успеть разбогатеть, пока молодость всё ещё можно выгодно продать.

— Свалить всё на того дворянчика, с которым я год назад переспала по пьяни? Или заявиться к сыну хозяина торгового дома? Он как раз недавно женился. Вот потеха будет.

Для неё я была не дочерью, а удачным вложением.

— Ты мамино сокровище.

— Уа-а... Уа-а...

— Живи и не болей, слышишь? Тогда и мама заживёт счастливо.

— Уа-а...

— Вот так, погромче. Пусть будущий папаша проникнется ответственностью.

Первым словом, которому меня учили, было «папа». Едва я научилась ходить, мать стала водить меня к мужчинам, чьих имён я не знала, и каждому велела сказать одно и то же.

— Вот же дрянь... Сколько тебе нужно?

— Мне не подачка нужна. Отвечай за ребёнка.

— Ответственность? Я же ясно сказал: это была случайность.

— Случайность, значит? Не смеши меня. Это твоя дочь, так хотя бы имя ей дай. Мне всё равно, кем я буду в твоём доме — любовницей или прислугой. Я оттуда не уйду.

Мужчина долго смотрел на меня, а мать подтолкнула в спину.

— Ну же, скажи «папа».

Я молчала.

— Скажи, милая.

— Сколько конкретно? Тебе нужен дом? Деньги?

— Вот теперь можно разговаривать.

Когда я начала понимать человеческую речь, мне стало ясно и всё остальное: эта женщина никогда не считала меня ребёнком. Я не обиделась. Скорее приняла как должное. Чего ещё было ждать от такой матери?

Поэтому я научилась выглядеть жалкой. Если мужчинам становилось меня жаль, мать получала деньги, а я не ложилась спать голодной. Приходилось изображать тихую, невинную девочку — только так мы могли жить в достатке.

— Ты только посмотри, сколько здесь денег!

Мать сияла, перебирая монеты.

— Кириэль, чего хочешь? Нет, лучше поедем в торговые ряды и купим всё сами!

— Хорошо...

Но мать старела, а новые «отцы» появлялись всё реже. Она требовала всё больше, лезла в чужие семьи и доводила дело до скандалов. В конце концов мужчины начали приходить к нам сами.

Они требовали вернуть деньги. Спрашивали, их ли я вообще дочь.

Тогда я хваталась за рукав очередного папы и поднимала заплаканные глаза.

— Папа... Прости меня.

— Да чтоб тебя...

— Прости, что я твоя дочь...

Мужчина смотрел на меня, потом запрокидывал голову и смеялся.

— Вот же дерьмо. Вляпался так вляпался.

Нужно было искать другой источник дохода. К прежней бедности мать уже не смогла бы вернуться: слишком привыкла сорить деньгами.

— Пожалуй, рожу ещё одного.

Я не ответила.

— Ты ведь тоже хочешь умного братика или сестрёнку? Если найдём папашу побогаче, переедем в хороший дом.

— Да.

Наверное, кто-нибудь назвал бы нас мразями. И был бы прав. Я не собиралась оправдывать мать или притворяться, будто мы живём честно. Я просто повторяла себе: «Это она грязная. Я такой не стану».

Я — это я. Мать — это мать.

Так мне было проще.

— Уа-а-а!

Через год на свет появился ещё один ребёнок. Я спокойно ждала его рождения: в конце концов, отвечать за младенца предстояло матери.

Как же я ошибалась.

— Се... стла!

Ответственность досталась мне.

Когда сестре исполнилось три года и девять месяцев, мать решила покончить с прежней жизнью. По её словам, после десятков мужчин она наконец встретила настоящую любовь.

— Вылезайте.

Она привела нас в убогую комнату на окраине и поставила у порога мешок с монетами.

— Теперь будете жить здесь.

— А ты?

— Я оставила вам денег. Распорядитесь с умом и не вздумайте меня искать.

— Мы не можем жить вместе?

— Не можем. Я вас бросаю. Что тут непонятного?

— Но этих денег не хватит, пока мы не вырастем.

— Да мне плевать! Могла бы вообще выгнать с пустыми руками. Просите милостыню, идите в служанки — делайте что хотите!

Я давно знала, что однажды она уйдёт. И всё же после её ухода будущее стало пугающе пустым. О себе я бы позаботилась: нашла бы одного из прежних «отцов», разыграла несчастную сироту и получила крышу над головой. Но рядом была слабая, бестолковая девчонка.

— Сестра... Мне холодно.

Она болела с рождения. На лекарей уходило больше, чем я успевала заработать, а её отцы перестали давать деньги, решив, что ребёнок всё равно скоро умрёт.

Я тяжело вздохнула и укутала её своим плащом.

— Держись за меня. Я всё устрою.

Если бы она не называла меня сестрой, я, возможно, ушла бы одна. Но она плакала и цеплялась за меня так отчаянно, что я понесла её в бедняцкий квартал.

Мать я не ненавидела. Я и так знала, чем всё кончится: молодой красавчик, ради которого она нас бросила, отнимет добытые обманом деньги, а потом уйдёт. Когда мать останется ни с чем, за её увядающую красоту уже никто не заплатит.

Я не оглядывалась и пыталась построить свою жизнь заново.

Так прошли два года. На третьем деньги закончились, а сестре стало хуже. По телу пошли нарывы, она почти каждый день кашляла кровью и постоянно мёрзла.

— Прости, что я всё время болею.

— Глупости. Доверься мне.

Я не хотела становиться похожей на мать и тратила на лечение всё до последней монеты. Сама ходила в обносках, недоедала, отказывала себе в любой мелочи. Иногда жалобы сестры доводили меня до бешенства. Я думала: «Не будь тебя, я бы давно жила как человек». И тут же пугалась собственных мыслей, потому что она была моей сестрой и я не хотела причинять ей боль.

— Как же всё задолбало...

Мне становилось тесно в собственной жизни. Злость копилась и требовала выхода. Наверное, именно тогда я начала ненавидеть всё вокруг.

И всё-таки, возвращаясь с работы, я видела её улыбку и понимала, что ещё могу терпеть. За день я чистила десятки пар сапог, выслушивала ругань и ловила презрительные взгляды, но дома сестра радовалась мне так, будто я была самым важным человеком на свете. Правда, когда она снова пачкала кровью только что выстиранное одеяло, любовь быстро сменялась раздражением.

Я работала как проклятая. Однажды попыталась обчистить пьяного дворянина, и меня избили так, что на следующий день я не открыла один глаз. В другой раз мне удалось украсть толстый кошель, и мы с соседскими оборванцами устроили настоящий пир.

Было тяжело. Невыносимо тяжело. Но я верила, что справлюсь. Ведь я умнее матери. Я чище её. Я лучше своей больной сестры.

На этой жалкой гордости я и держалась, пока однажды не встретила мальчишку, чьё появление разбило все мои удобные сказки о собственной исключительности.

Он каждый день сидел на площади и рассказывал прохожим истории.

— Уважаемые господа, сегодня вас ждёт продолжение!

Женщина бросила ему золотой.

— Неужели ты помнишь, на чём остановился?

— Как же забыть? Служанка, которую всю жизнь унижала хозяйская дочь, оказалась её родной сестрой.

— Да, да, это я помню. Что было дальше?

— Выяснилось, что служанка всё-таки не сестра.

— Что?!

— А значит, молодой хозяин, который тайно её любил, больше не обязан скрывать чувства.

— Я так и знала! Он с самого начала смотрел на неё слишком нежно.

Я фыркнула. Даже бродячая собака придумала бы историю получше. Однако женщина отдала за эту чушь золотой, и я невольно заглянула в жестянку рядом с мальчишкой.

Она была доверху набита серебром.

Я за весь день зарабатывала несколько монет, а он наполнял банку, почти не сходя с места.

— Пожалуй, на сегодня хватит, — объявил он и потянулся.

Меня охватила злость. Я высыпала в его жестянку всё, что заработала. Завтра нам нечего будет есть, зато я докажу, что стою выше этого попрошайки. Пусть улыбается, льстит и благодарит.

— Большое спа... Ого.

Но он не стал унижаться. Уже через минуту продолжил историю, и я почему-то осталась слушать.

— И тогда выяснилось, что беспризорник на самом деле наследник знатного рода...

«Почему я всё ещё здесь?»

Я хотела презирать его. Хотела обращаться с ним так же, как дворяне обращались со мной. Я заслужила это право: будь обстоятельства на моей стороне, я добилась бы гораздо большего. Я дала ему деньги только затем, чтобы напомнить, кто из нас выше.

— Кажется, я проголодался, — сказал он, закончив очередную байку. — Вы уже ели?

И всё же он оставался выше меня.

Меня тянуло к нему, и это бесило. Иногда я разговаривала нарочно сухо. Однажды будто случайно пнула его жестянку, и уличные оборванцы растащили дневную выручку.

— Вот дерьмо! — воскликнул мальчишка, глядя им вслед.

Потом посмотрел на меня и спросил:

— Вы лодыжку не ушибли?

— Нет.

— Тогда, может, мечтаете стать футболисткой?

— Кем?

— Неважно. Я как-нибудь переживу.

Он не разозлился. Не потребовал вернуть деньги. Даже не позволил себе презрительного взгляда. Снова встретил меня на следующий день так, будто ничего не случилось.

— А, это вы. Рад вас видеть.

Мне было противно ощущать себя рядом с ним мелкой и жалкой, но он хотя бы помнил меня. Когда денег стало совсем мало, а сестра начала угасать на глазах, я всё равно шла на площадь. Рядом с ним можно было хотя бы ненадолго перестать бояться.

— Какую историю хотите сегодня?

— Почему вы просите милостыню?

— Потому что я сирота?

— Я не об этом. Вы давно могли снять приличное жильё. Почему продолжаете сидеть здесь?

— Призвание, наверное. Пока публика щедрая, надо пользоваться моментом. К тому же на улице встречаются занятные люди. Например, вы.

— Вам приятно меня видеть?

— Конечно. Да и нормальную работу мне всё равно не дадут: у меня нет гражданства.

— Нет чего?

— Гражданства. Разве оно вам не нужно?

— Да чтоб тебя...

Рядом с ним я сама того не замечая становилась другой.

— О чём вы мечтаете, Кириэль?

— Жить честно. Не пачкаться в грязи, как мать. Хочу быть чистой и красивой.

— Чистой?

— Да.

— Скромная мечта, но хорошая.

— А вы?

— О мире во всём мире.

— Что ещё за глупость?

Сначала он меня раздражал, потом рядом с ним я впервые почувствовала себя человеком. Он помогал мне деньгами, слушал, поддерживал. Наши отношения давно перестали сводиться к подачкам.

И всё же после каждой встречи во мне оставался мерзкий осадок.

«Почему рядом с ним мне так плохо?»

Я знала ответ, но не хотела его признавать. Это была зависть.

Что значит «мир во всём мире»? Почему он один имеет право быть благородным и чистым? Почему, оказавшись в худшем положении, всё равно способен улыбаться и добиваться своего? Почему он не ломается?

Рядом с ним я превращалась в ничтожество.

— Кириэль?

Я вздрогнула.

— Вы меня слушаете?

— Да.

— Вы говорили, что у вас больная сестра и вам нужно много денег.

— Всё верно.

— Кажется, я могу помочь.

— Я даже имени вашего не знаю.

— У меня его пока нет.

— Чего?

— Неважно. Вы ведь собирались перебраться ближе к столице. Там богачей больше и заработать проще.

— Собиралась.

— Тогда возьмите мои сбережения. В тайнике хватит примерно на год, если поселитесь в очень маленькой комнате.

Я стиснула кулаки.

— В столице есть больница, о которой я слышал. Место мрачноватое, зато лекарь хороший. Отведите туда сестру. Думаю, денег хватит и на лечение.

— Почему вы это делаете?

— Я не дарю, а одалживаю. Когда устроитесь и добьётесь своей мечты, вернёте честным способом.

У меня защипало глаза.

— Кириэль, пообещайте одну вещь.

— Какую?

— Станьте хорошим человеком. Тогда я помогу.

— Правда?

— Правда.

Я расплакалась. Мне казалось, что люди уже причинили мне всю боль, на которую способны, и вдруг посреди этой помойки нашёлся человек, который помог без всякой выгоды.

— Обещаю! Я обязательно стану хорошей!

Я говорила искренне. И в ту же минуту ненавидела его за то, что всё оказалось именно так.

Я хотела стоять выше. Хотела блистать сильнее него. Всю жизнь убеждала себя, что при других обстоятельствах затмила бы каждого, кто смотрел на меня свысока. Но рядом с этим безымянным нищим пришлось признать: ярче него мне не стать.

Я завидовала так сильно, что хотелось стереть его свет.

С тяжёлым кошелём я побрела домой. Надежда впервые стала настоящей, зато моя гордость валялась где-то в грязи.

— Как же бесит...

*Скрип двери.*

Из тёмной комнаты донёсся кашель.

— Сестра, ты вернулась?

Я ничего не ответила.

— Какую историю он сегодня рассказал?

Молчание сделало комнату ещё холоднее.

— Тебе было тяжело?

Я вдруг рассмеялась.

— Сестра?.. Что с тобой?

Мне хотелось обвинить её во всём. Если бы я бросила эту обузу раньше, то не нуждалась бы в чужой милости. Возможно, тогда мальчишка принадлежал бы мне, а не возвышался надо мной.

От этой мысли стало легко.

Я швырнула кошель на пол и подошла к кровати. Сердце колотилось так громко, что заглушало кашель сестры. В голове мелькали картины другой жизни: она не родилась, я никому ничего не должна и по-прежнему остаюсь чистой.

— Моя красавица.

— Да?

— Кем ты хочешь стать?

— Как ты.

— Как я?

Её ясные глаза смотрели прямо в мои.

— Ты всегда стараешься. А я только мешаю...

— Значит, понимаешь.

— Что?

— Поэтому и цеплялась за жизнь?

Она побледнела.

— Ты не даёшь мне сиять. Из-за тебя я всегда в грязи.

Я ненавидела подачки. Ненавидела жалость. Ненавидела, когда этот мальчишка говорил со мной как с равной. Я хотела убить сестру, освободиться, стряхнуть с себя всё чужое и наконец стать чистой.

Эта мысль была сладкой.

Если невинная девочка испачкается, я на её фоне стану светлее. Никто не узнает. Никто не осудит.

Я тихо рассмеялась и поняла, как долго обманывала саму себя.

Мне нравилось это чувство. Я любила власть над теми, кто слабее.

— Не плачь.

Я не хотела просто быть чистой. Я хотела стать чище всех, забрать того мальчишку себе и заставить его смотреть снизу вверх. Пусть умоляет. Пусть зависит от меня. Пусть весь мир наконец встанет на правильное место.

— Я хочу владеть тобой, Рикардо.

Когда-то один из мужчин, которых мать заставляла меня называть отцами, впервые объяснил мне, что такое «чистота». С тех пор я мечтала только об одном: запятнать твою.