Глава 47. Оплеуха во искупление вины перед господином Лу
Шанхайский выставочный центр, построенный в 1955 году и изначально именовавшийся «Домом китайско-советской дружбы», – одно из знаковых зданий Моду.
Главный зал, где проходила свадьба старшего внука семьи Сун, был огромным – площадью более тысячи квадратных метров, он мог одновременно вместить до тысячи гостей за праздничными столами.
Ян Чжэньэр и Чжао Маньчжи стояли в глубине зала, ближе к главным вратам.
Поднятый ими переполох привлек не то чтобы слишком много внимания, но и незамеченным не остался…
Со всех сторон на Ян Чжэньэр и Чжао Маньчжи устремились насмешливые взгляды. Пока это не касалось их лично, здешние гости обожали подобные сцены.
И хотя они принадлежали к высшему обществу, их истинное нутро, скрытое под лоском хороших манер, было далеко не благородным.
Многие узнали Чжао Маньчжи, и ухмылки на их лицах стали еще шире.
В сегодняшней иерархии гостей Чжао Маньчжи не занимала видного положения, она лишь с трудом втиснулась в средний слой.
Поэтому зеваки быстро перевели взгляды с актрисы на съежившуюся перед ней бедную девушку. Спустя мгновение они пришли к тому же выводу, что и Чжао Маньчжи.
А именно: пусть и оставалось загадкой, как эта девица сюда просочилась, она совершенно точно не принадлежала к знатному роду.
Для подобных людей умение оценивать взглядом было жизненно важным навыком. Им хватало пары секунд, чтобы по одежде, манере говорить и осанке человека определить его социальный вес и выстроить дальнейшее отношение к нему.
И теперь эти праздные наблюдатели улыбались – холодно и предвкушающе…
Без статуса – так ведь даже интереснее!
Туда, куда скрестились все взоры, стояла Ян Чжэньэр. Ее растрепанные волосы намокли, темно-красные капли срывались с кончиков прядей, прочерчивая грязные дорожки по бледной коже…
Ян Чжэньэр била дрожь, она не знала, куда себя деть.
Она спиной чувствовала эти устремленные на нее взгляды, и каждый из них внушал ей неописуемый страх!
Словно прекрасный сон внезапно лопнул, обнажив за блестящим фасадом сочащуюся кровью реальность.
Вот оно, высшее общество…
Жесткие кастовые барьеры, где каждый мнит себя полубогом, оставаясь при этом беспредельно равнодушным!
— Чувствуешь это? — Чжао Маньчжи сделала шаг вперед. — Так что не вини меня… Мир устроен именно так…
Она протянула руку и легонько коснулась гладкой кожи Ян Чжэньэр. Ее лицо исказило высокомерие, и она прошептала:
— Понимаешь теперь? Если я сегодня не проучу тебя, завтра же все вокруг станут болтать, будто Чжао Маньчжи можно безнаказанно обижать.
Договорив, Чжао Маньчжи помрачнела, занесла ладонь и уже готова была влепить сокрушительную пощечину.
Стоявшие вокруг зеваки заулыбались еще шире, словно каждый из них предвкушал хлесткий звук удара!
…
Но ладонь так и не успела опуститься.
В тишине зала раздались неторопливые шаги…
Присутствующие обернулись на звук.
К им, держа руки в карманах брюк, не спеша приближался юноша с абсолютно бесстрастным лицом.
Заметив его, Ян Чжэньэр просветлела лицом, и к ней вернулась былая смелость. В самый последний миг, перед тем как ладонь должна была опуститься, она упрямо отвернула лицо.
Юноша подошел к Ян Чжэньэр и скользнул взглядом по ее промокшим волосам и испачканному платью.
Достав из кармана упаковку салфеток, он протянул ее девушке.
Затем поднял глаза и в упор посмотрел на Чжао Mаньчжи.
…
Прежде чем юноша успел вымолвить хоть слово, со стороны врат донесся глухой, надтреснутый голос:
— Господин Лу, нам крайне неловко, что заставили вас потерпеть столь досадные неудобства. Это упущение нашей семьи Сун.
Следом все увидели, как глава секты Сун, Сун Яору, катит инвалидное кресло со своим отцом, медленно приближаясь к ним.
Говорил не кто иной, как старейшина семьи Сун, Сун Шисинь.
С появлением Сун Шисиня и его сына в зале воцарилась глубокая тишина, а из толпы к ним спешно потянулись несколько охранников в строгой черной форме.
Сун Яору подкатил кресло отца прямо к Лу Ли.
Едва завидев отца и сына из семьи Сун и услышав слова старейшины…
Чжао Маньчжи смертельно побледнела, дыхание ее перехватило, а тело забила мелкая дрожь.
— Бей себя по лицу и моли господина Лу о прощении, — ледяным тоном скомандовал Сун Шисинь, окинув Чжао Маньчжи мутным взглядом.
Стоило ему замолчать, как один из охранников сделал шаг вперед…
Хлесткий удар!
Однако, к всеобщему изумлению, Чжао Маньчжи не стала дожидаться чужой руки. Раздался громкий шлепок – она с силой влепила пощечину сама себе.
На ее щеке тут же проступил отчетливый багровый след от пяти пальцев.
— Мало, — обронил Сун Шисинь, едва заметным жестом приказав охранникам остановиться.
Хлесткий удар!
Еще один!
И еще!
В этой женщине жила какая-то звериная жестокость к самой себе: она безжалостно заносила руку снова и снова, осыпая свое лицо безжалостными ударами!
Ее щеки мгновенно вздулись и посинели.
Она нанесла себе больше десятка пощечин. Волосы ее растрепались, все лицо покрылось кровоподтеками, а из уголков губ побежала тонкая струйка крови. Лишь когда Лу Ли едва заметно кивнул, Сун Шисинь позволил ей прекратить.
Тогда Лу Ли наконец шевельнулся.
Осмотревшись по сторонам, он подошел к одному из столов, взял бокал красного вина и вернулся назад…
Он остановился прямо перед Чжао Маньчжи.
Его взгляд оставался абсолютно безэмоциональным. Ровным движением руки он выплеснул вино прямо ей в лицо.
— Сегодня день свадьбы старшего внука семьи Сун, так что я проявлю уважение к хозяевам и на этом пощажу тебя… — неторопливо, спокойным тоном произнес Лу Ли.
В зале повисло мертвое молчание…
— Раз уж все уладилось, старейшина Сун, я, пожалуй, откланяюсь, — невозмутимо сказал Лу Ли, вытирая руки салфеткой и аккуратно ставя пустой бокал.
После этих слов он взял Ян Чжэньэр за руку и неторопливо вывел ее из главного зала.
…
Еще раз выражаю всем вам глубочайшую признательность!