Глава 243

Когда Минхюк был ребенком и еще не ходил в начальную школу, его отправили жить к бабушке, не объясняя причины.

Он был в том возрасте, когда тепло родительских рук жизненно необходимо, поэтому их отсутствие заставляло его много плакать. В памяти всплыли воспоминания о том, как он капризничал, упрямился и злился на бабушку. Он также вспомнил, как целыми днями прятался под одеялом, плача и умоляя отправить его домой, потому что безумно скучал по родителям.

К подростковому возрасту он узнал правду: родители бросили его. Но, к удивлению, он ничего не почувствовал.

Они завели ребенка слишком рано, из-за чего в семье начались конфликты. Мать ушла из дома, а отец топил горе в алкоголе и в конце концов заявил, что не справляется с воспитанием. В результате эта ответственность легла на плечи бабушки.

Позже мать снова вышла замуж и создала новую семью, а вскоре пришли новости, что отец скончался от острого инфаркта миокарда на фоне злоупотребления алкоголем.

Когда Минхюк осознал, что бабушка осталась его единственным близким человеком, он повзрослел быстрее сверстников. Финансовые трудности не позволяли даже мечтать об учебе в колледже, поэтому сразу после окончания школы он решил отправиться в армию.

— Мой дорогой внук, я не смогу проводить тебя завтра...

Минхюк не решался просить пожилую бабушку, передвигающуюся с трудом, ехать через всю страну в учебный центр в Нонсане.

Её хрупкое тело, согнутое от старости, мозолистые руки и испещренное морщинами лицо не выходили у него из головы. Он терзался из-за того, что оставлял ее одну, но в конце концов решил, что быстро отслужить и найти стабильную работу, чтобы обеспечить ее, будет лучшим способом выразить благодарность.

— Если хочешь съесть что-нибудь перед уходом, скажи мне, и я приготовлю.

Он ответил, что хочет жареной курицы. Хрустящая курочка, которую ему изредка перепадало отведать со школьными обедами или когда староста угощал класс по особым случаям, оставила неизгладимое впечатление.

— Что еще за жареная курица?..

Минхюк объяснил, что это курица, обжаренная в масле. Однако кошелек бабушки был далек от полноты. Хотя она получала государственную пенсию, этих денег едва хватало на коммунальные услуги и базовые продукты. Наскрести деньги на проезд Минхюка до Нонсана и без того истощило ее скромные сбережения.

— Сейчас я не могу себе этого позволить, милый... Но обещаю, я куплю тебе ее, когда ты вернешься в отпуск.

Минхюк пожалел, что заговорил о жареной курице, чувствуя, что стал для нее лишним бременем. Ему была не важна курица — он лишь желал, чтобы бабушка прожила долгую, здоровую и счастливую жизнь.

Завершив курс молодого бойца, он получил распределение в часть.

Его некогда хрупкая фигура превратилась в мускулистую, а сам он держался намного увереннее. Армейская служба давалась ему легко; настоящим испытанием было оставлять хрупкую бабушку в одиночестве.

Вскоре подошло время его первого трехдневного отпуска. Начальник тыла одобрил рапорт, а старослужащие отутюжили его форму до идеального состояния и до блеска натерли сапоги. Они даже скинулись из своего скромного жалования, чтобы выдать ему немного карманных денег — должно быть, они слышали о его финансовых проблемах.

— Поздравляю! Первый отпуск, да? Накорми бабушку вкусной едой. Она наверняка ждала этого дня.

Тронутый их добротой, Минхюк едва сдержал слезы.

Благодаря поддержке водителя и дежурного по роте, ранним утром следующего дня он, полный волнения, сел на первый автобус до дома. Прибыв к родному порогу, он поправил одежду перед сферическим зеркалом слепой зоны на улице, желая выглядеть наилучшим образом.

Стоя перед старыми железными воротами, он невольно улыбнулся. Он представлял, как бабушка босиком выбегает на звук его голоса. Он планировал четко отдать ей честь, а затем низко поклониться, чтобы показать, как сильно он изменился.

Отворив калитку, он с замирающим сердцем вошел во двор и уверенно позвал:

— Бабушка, я дома!

Но сколько бы раз он ни звал, она не выходила.

Раздвинув дверь, он увидел ее лежащей под одеялом. Обычно она вставала рано, поэтому он решил, что она сильно устала. Улыбаясь, он подошел ближе.

— Бабушка, я дома.

Он осторожно потряс ее, чтобы разбудить, но она не шевельнулась. Может, просто измоталась?

— Бабушка, это Минхюк. Я дома.

Он снова встряхнул ее, но ее кожа казалась неестественно бледной. Чудовищная волна ужаса накрыла его с головой. Он начал отчаянно звать ее по имени, постукивая ладонью по плечу. Несмотря на летнюю жару, тело было ледяным, лишенным всякого тепла — словно безжизненный труп.

В тот момент у него перехватило дыхание, и он принялся колотить себя кулаками в грудь.

Его взгляд упал на календарь, висевший над комодом. Дата этого дня была обведена кружком, а рядом лежала бумажка с картой проезда к куриному заведению под названием «Старомодная классическая жареная курица» на рынке Намдэмун.

Дышать стало еще труднее, и он принялся колотить себя в грудь с новой силой.

В тот день ему сообщили, что бабушка тихо скончалась во сне ранним утром.

С того самого момента Минхюк больше не мог заставить себя есть курицу.

Минхюк подумал, что пора спускаться вниз. Он не мог есть курицу, но соратники по гильдии ждали его. Он решил просто сказать пару ободряющих слов и ограничиться пивом.

Когда он поднялся, телефон завибрировал от входящего сообщения. Это был До Джун.

До Джун: Ты сейчас свободен?

***

Тяжело ступая, Минхюк остановился перед старыми железными воротами.

Он мягко провел рукой по старой ржавой табличке с именем, висевшей рядом с обветшалой калиткой. Пусть и выцветшая, надпись гласила: Ким Вольсун.

Он впервые за долгие годы наведался в этот старый дом.

Минхюк не понимал, зачем До Джун позвал его сюда. Откуда тот вообще знал об этом месте? Неужели он был в курсе, кому принадлежал этот дом?

Железные ворота тихо скрипнули, когда он толкнул их. Тяжело вздохнув, Минхюк помедлил, прежде чем переступить порог и войти во двор.

Перед ним возвышалась плотно закрытая бумажная раздвижная дверь. По какой-то непостижимой причине ему казалось, что бабушка сейчас лежит внутри, точно такой, какой он ее запомнил. Его глаза увлажнились.

— Бабушка, — прошептал он, глядя на дверь. — Я вернулся, бабушка.

Его голос эхом разнесся по пустой тишине, оставшись без ответа. Криво улыбнувшись, Минхюк достал смартфон и отыскал в контактах имя До Джуна. Он занес палец над кнопкой вызова, но так и не смог нажать.

В этот момент бумажная дверь раздвинулась, и он услышал радостное приветствие:

— Ох, мой дорогой внук, ты дома!

Телефон выскользнул из дрожащих рук Минхюка, пока он во все глаза смотрел на спешно выбегающую из комнаты фигуру босиком.

Его глаза расширились.

Это была пожилая женщина, слегка сгорбленная, которая тут же заключила его руки в свои. Губы Минхюка задрожали. Горло сдавило, и слова застряли внутри.

— Б-бабушка...

Перед ним стояла именно та, какой он помнил ее десять лет назад. Это было лицо, которое он так отчаянно жаждал увидеть в своих снах.

— Мой сладкий внук, тебе пришлось через столькое пройти. О боже, как же ты похудел, — произнесла она, и ее мозолистые руки нежно погладили его по ладоням.

Было ли это иллюзией? Должно быть.

Бабушка скончалась десять лет назад. Она никак не могла находиться здесь. И тем не менее ощущения были до боли живыми. Как? Он ущипнул себя за щеку. Больно.

— Заходи в дом, родной. Я купила жареной курицы.

Ведомый ее рукой, он разулся и ступил на веранду. Доски пола скрипнули под ногами, когда они вошли в гостиную. На жестяном обеденном столе стояла коробка с надписью «Старомодная классическая жареная курица». Бабушка открыла ее и принялась руками разрывать куски на части, раскладывая их по его тарелке.

— Раньше она была теплой, но уже немного остыла. Знала бы — подождала покупать к твоему приезду, — приговаривала она, укладывая мясо на тарелку и отделяя хрустящую корочку. — Я буду очищать от костей, так что кушай.

Глаза Минхюка наполнились слезами. Он смахнул их тыльной стороной ладони, слабо улыбаясь:

— Бабушка, жареная курица вкуснее, когда ешь мясо вместе с корочкой.

— Ох, неужели? — Хихикнув, она вернула кожицу обратно на его тарелку.

Минхюк взял один кусок и отправил в рот. Как она и сказала, курица остыла, но это не имело никакого значения. На самом деле, вперемешку со слезами и шмыганьем носа вкус казался неважным.

Он ел кусок за куском, захлебываясь слезами и запихивая еду в рот.

— Родной мой, почему ты плачешь? Неужели невкусно?

— Нет... Очень... очень вкусно.

— Тебя кто-то обидел? Или тренировки слишком тяжелые?..

— Нет, совсем не тяжело. Все старослужащие очень добры ко мне. Они даже отутюжили мою форму и почистили сапоги, когда я уходил в отпуск. Они скинулись деньгами, чтобы я хорошо провел время. Так что... пожалуйста, не переживай за меня.

— Правда?

— Да. Правда.

Однако Минхюк не смог доесть курицу. Не потому, что наелся, а потому что чувствовал: стоить проглотить последний кусочек, как бабушка исчезнет. Он отложил тарелку, поднялся на ноги и посмотрел на ее силуэт.

— Почему ты перестал есть?

Молча опустившись на пол, он отвесил глубокий поклон. Пораженная столь внезапным проявлением почтения, Ким Вольсун растерялась.

— Бабушка... спасибо. Большое спасибо за то, что вырастила меня. Прости за то, что был таким проказником в детстве. Меня бы здесь не было без тебя, и тем, кто я есть сегодня, я обязан только тебе.

Удивление на лице Ким Вольсун сменилось теплой улыбкой. Маленький мальчик, о котором она когда-то заботилась, перерос ее и превратился в прекрасного молодого мужчину. И каким же красавцем он стал — наверняка на свете не сыскать парня краше ее внука.

— Мой сладкий внук... ты так вырос.

— Да, вырос, бабушка! — Минхюк прижимался лбом к полу, боясь показать свое заплаканное лицо.

— Теперь я могу спокойно отдохнуть...

Ким Вольсун тихонько усмехнулась.

Когда Минхюк наконец поднял голову, он увидел, что ее силуэт начинает таять. Но ее взгляд был устремлен не на него — она смотрела куда-то за пределы раздвижной бумажной двери.

— Спасибо тебе, молодой человек, — прозвучал ее едва слышный голос.

А затем она исчезла.

Минхюк вытер слезы и обернулся. Прижав ладонь к тому месту, где только что сидела бабушка, он почувствовал остаточное тепло. Затем он поднялся и вышел на улицу.

— Удалось сказать все, что хотел? — спросил До Джун.

— Да, удалось.

До Джун стоял у крошечного обеденного стола, глядя на оставшуюся на нем жареную курицу.

— Возможно, она испытывала сожаление из-за невыполненного обещания... Но теперь, полагаю, она может уйти с миром, зная, каким замечательным человеком вырос ее внук.

Минхюк слабо кивнул.

До Джун молча посмотрел на него и спросил:

— А ты? Отпустил то, что камнем лежало на сердце?

На глаза Минхюка снова набежали слезы:

— Да, отпустил...

— Вот и хорошо.

До Джун вспомнил Ким Вольсун, стоящую у магазина жареной курицы и с радостью наблюдающую за тем, как ее внук уплетает еду.

Этот образ теплой улыбки останется с ним еще очень надолго.