Глава 2. Рейрин в гневе

Красный рис, подкрашенный экстрактом сафлора, жареные дикие травы, наваристые супы и темпура из кинзы. Не только сашими из речной рыбы, но даже запечённая свинина и птица. Угощения на предпраздничном вечере, озарённые ярким пламенем костров, поражали роскошью.

— Надо же, на Цинмин мы едим желтый рис, а в Южных землях его красят в красный. Впервые вижу, – обмахиваясь веером, заметила Сейка.

— Я тоже, Сейка-сама. Выглядит так празднично, что хочется любоваться им бесконечно, – радостно подхватила Хошун.

— Лучше ешьте, а не смотрите, Хошун-сама. Наляжете на мясо – глядишь, и подрастете, – насмешливо бросила Касуй.

— Д-да, Касуй-сама… – стушевалась та.

Свежеуложенные каменные плиты вели к новой сцене, заменявшей алтарь. Прямо на камнях расстелили алый ковер, выстроив перед помостом ряд столов и стульев.

За ними, на фоне украшенных родовыми гербами ширм, восседали Девы четырёх домов – всех, кроме Шу. Выступая в роли жриц, на этом предпраздничном вечере они вкушали пищу перед алтарем бога земледелия, вознося небесам благодарность и молитвы.

Только что, в час Обезьяны, протяжный удар гонга официально возвестил о начале празднества. Пока Кейгецу и жена старосты обменивались приветствиями, Девы с торжественными лицами отбивали положенные поклоны. Лишь опустившись за столы, они наконец позволили себе расслабиться.

— И всё же, начинать пиршество, едва успев разобрать вещи с дороги – сущая пытка, – поморщилась Сейка, потирая ноющие от поклонов колени.

— Даты диктуют благоприятные знамения, тут уж ничего не попишешь, Сейка-сама, – мягко отозвалась Хошун.

— Верно. К тому же госпоже Кейгецу еще предстоит демонстрировать искусство, так толком и не притронувшись к еде. По сравнению с её бременем, наша задача – просто сидеть и пировать – сущий пустяк, – добавила Касуй.

— Согласна, но… – Сейка кивнула и мельком бросила взгляд через плечо. — Трапезничать перед алтарём под пристальными взглядами такой толпы – удовольствие сомнительное.

Позади, за тонкими створками ширм, на коленях стояла добрая сотня деревенских женщин. Склонив головы, они непрестанно бормотали молитвы. Этот ужин служил не просто пиршеством, а священным действом. От Дев требовалось вкушать пищу с изяществом, подобающим благородным особам, в то время как простолюдинкам надлежало неотрывно молиться.

На площади перед алтарем не осталось ни единого мужчины, если не считать Рэйбуканов, охраняющих Дев. Праздник Урожая – великий ритуал: сливаясь с духом земледелия, Наследный принц благословляет почву и восстанавливает равновесие Инь и Ян. Дабы женское и мужское начала не смешались раньше срока, до самого кульминационного момента полов строго разделяли. Вероятно, прямо сейчас Гёмей проводил точно такую же трапезу в кругу деревенских мужчин в одном из соседних зданий.

С каждым дуновением теплого, густого южного ветра костры отзывались веселым треском. Шу Кейгецу, выступавшая от принимающей стороны, уже покинула свое место: ей предстояло скорое выступление. Дева удалилась в отведенные покои, чтобы переодеться для игры на эрху. Возможно, именно из-за отсутствия этой всеобщей «занозы» атмосфера царила на редкость умиротворенная.

Впрочем, за одним из столов покой и не ночевал – там стоял невообразимый гвалт.

— Вот, Рейрин. Взгляни на это жареное мясо, оно просто восхитительно. Давай, открой ротик, братик тебя покормит.

— Нет, братец. При всём уважении, у меня достаточно сил, чтобы самостоятельно держать палочки.

— Хм? Брат, это мясо явно не первой свежести. Погоди, Рейрин, я сейчас поймаю вон того голубя, сверну ему шею и зажарю!

— Кейсё-сама. Осмелюсь заметить: не могли бы вы воздержаться от кровопролития в священный праздник? Рейрин-сама, пожалуйста, попробуйте этот суп.

Шум исходил от стола Рейрин. Двое братьев, забыв о своем статусе простой охраны, безжалостно оттеснили верную Тосецу и принялись ухаживать за сестрой с пугающим энтузиазмом.

Будучи Рэйбуканами, Кейко и Кейсё имели законное право находиться среди женщин, однако ни один другой страж не опекал свою Деву столь навязчиво. Воины других домов, выстроившиеся в коридоре неподалеку, бросали на братьев Ко откровенно недоумевающие взгляды.

— До меня доходили слухи о доме Ко, но эта удушающая… то есть, братская любовь действительно поражает, – прошептала одна из Дев.

— Рейрин-сама, кажется, приходится нелегко… – добавила другая.

— С такими-то братьями у нее наверняка выработался стальной иммунитет к любым ухаживаниям и лести, – резюмировала третья.

Девы тихо перешептывались. В Девичьем дворе, какими бы пламенными взглядами ни одаривал Рейрин принц Гёмей, какими бы комплиментами ни осыпал, она неизменно пропускала их мимо ушей. Сейка и остальные долго ломали голову: как столь юная и невинная девушка умудряется сохранять подобное хладнокровие? Теперь загадка разрешилась сама собой.

Возмутительное нарушение этикета со стороны братьев Ко сходило им с рук лишь потому, что сама Рейрин взирала в пустоту с таким обреченным видом, что вызывала у присутствующих лишь сочувственную, снисходительную улыбку.

«У-у… Сквозь землю бы провалиться».

Сгорая от стыда под гнетом этой беспощадной заботы, Рейрин отчаянно стискивала зубы.

Твердо стоять на ногах и защищать слабых – в этом заключалась истинная гордость дома Ко. Однако когда тебя саму пеленают в заботу, словно несмышленого младенца, от гордости не остается и следа. Да, братья дрожали над ней из-за её вечного балансирования на грани жизни и смерти, но ситуацию усугубляло то, что все трое – Кейко, Кейсё и Тосецу – маниакально обожали опекать ближних. И сейчас они откровенно боролись за первенство.

«Кейгецу-сама вполне могла бы одолжить хотя бы одного…» – с тоской подумала Рейрин о спасительнице, которой не было рядом.

Она ведь специально предложила ей сопровождение, но Кейгецу поспешно ретировалась, бросив: «К чему мне посторонние мужчины в переодевальной? Это просто неудобно!»

«Звучит логично, но… мне кажется, именно сейчас госпоже Кейгецу жизненно необходимо твердое плечо рядом».

Виртуозно уворачиваясь от палочек с едой, настырно лезущих прямо в рот, Рейрин помрачнела. С самого прибытия в Южную провинцию Кейгецу выглядела донельзя взвинченной.

Беспокоило и отношение местных: крестьяне держались с ледяной отчужденностью. До открытой враждебности дело не доходило, однако в каждом взгляде, в каждом брошенном слове скользил ядовитый подтекст. Рейрин опасалась, что Кейгецу, оставшись в одиночестве, попросту сломается под тяжестью накопленной тревоги и раздражения. Будь её воля, она бы давно выскользнула из-за стола и проверила, всё ли в порядке.

— Рейрин. Послушай, Рейрин. Я не видел тебя полгода, а ты расцвела ещё ярче! И как по-взрослому теперь отвечаешь! А ведь, кажется, еще вчера бегала за мной хвостиком и трогательно лопотала «батик».

— Интересно, куда испарились пятнадцать лет моей жизни? – обреченно вздохнула она.

— О, Рейрин! Не волнуйся! Я, как один из немногих интеллектуалов среди воителей дома Ко, бережно храню подробнейшие летописи твоего взросления! Ты так очаровательна, когда хмуришься. Рейрин. О, Рейрин!

— Братец, вы слишком часто повторяете моё имя…

Но братья стояли несокрушимой стеной, лишая сестру малейших путей к отступлению.

«Как там Кейгецу-сама? С ней точно всё хорошо?»

Ее выступление должно было начаться с минуты на минуту. Рейрин с тревогой перевела взгляд на сцену, и ровно в этот миг тишину разорвал пронзительный, гневный женский крик:

— Что всё это значит?!

Голос принадлежал Кейгецу. Судя по звуку, она уже находилась в беседке для ожиданий, примыкающей к помосту. От этого истеричного визга деревенские женщины испуганно вздрогнули, разом оборвав монотонное чтение молитв.

— Инструмент! Я отправила свой эрху заранее! Какого дьявола его здесь нет?!

— П-просим прощения! Мы велели этой женщине охранять покои госпожи Девы, но она клянется, что ничего не видела!..

— Пощадите! Мы правда ничего не знаем…

Перед разъярённой Кейгецу жались к полу две фигуры: одна из местных жительниц и сгорбленная старуха, судя по лохмотьям – из низшей прислуги. Инструмент исчез, и теперь всю вину сваливали на тех, кто обязан был за ним присматривать. Рири тщетно пыталась утихомирить свою госпожу, но Кейгецу ослепла от ярости.

— Что значит «не уследили»?! – срываясь на визг, бушевала Дева дома Шу.

Крестьянка, вжав голову в плечи, ткнула пальцем в старуху:

— С прошлого года в деревне лютует голод, урожая нет. Даже согнав всех крепких мужчин, мы бы не успели возвести сцену в срок. Пришлось пустить к работе этих… презренных, которым закон запрещает ступать на наши земли. И вот они…

— Хочешь сказать, эта оборванка украла мой эрху?!

— Нет! Нет! – отчаянно заголосила старуха, обнажая в крике беззубые десны. Местная жительница брезгливо зажала нос рукавом.

— Эти нелюди выживают на пустошах, где не родится рис. Они падки на всё, что блестит и звенит, их сердца чернее сажи!

— Н-нет! Мы бы никогда!..

Старуха в отчаянии потянулась к подолу Кейгецу, но Дева инстинктивно отшатнулась. Потеряв равновесие, несчастная с глухим стуком рухнула на каменные плиты.

— У-ух…

— И вы доверили мой эрху подобному сброду?!

— Нам так не хватало рабочих рук… Умоляем, простите!

Девы, до которых долетали отголоски скандала, разом нахмурились. Праздник Урожая – священное таинство, обращенное к Небесам, и подготовка к нему не терпит халатности. Но разве это дает право в слепой ярости швырять немощную старуху на голые камни?

— Зачем так кричать на человека, который уже молит о пощаде?.. – испуганно пролепетала Хошун.

Ее слова, словно брошенный в воду камень, пустили круги ропота среди крестьянок за ширмами.

— Дева дома Ран дело говорит. Нас и так душат голод да непомерные подати, а тут еще эту каторжную подготовку на шею повесили. Знают ли эти господа, каково нам?

— Ради их праздника пришлось даже проклятых на наши земли пустить, а им всё мало! Только требуют и погоняют.

— Болтают, нынешняя Дева в столице славится лишь скудоумием, её там кличут «сточной крысой». Какой прок от роскошного эрху, если она и двух нот связать не умеет?

Дурная слава Кейгецу, опережая ветер, добралась и до Южных провинций. Почувствовав мнимую безопасность за бумажными перегородками ширм, крестьянки вконец осмелели. Позабыв, что Девы всё прекрасно слышат, они принялись язвительно перемывать кости каждому великому дому и их подношениям.

— Вот именно! Дева дома Шу соизволила прислать лишь вино да изысканные закуски. И всё это добро осядет на столах аристократов! А простому люду выделили жалкие крохи каши.

— То ли дело Дева дома Ко! Привезла столько отборных удобрений, что на все поля с лихвой хватит. Дева дома Ран, уж на что знаток земли, щедро одарила нас саженцами. Госпожа из дома Кин пожертвовала роскошные ритуальные одежды – они принесут благословение каждому двору. Да что там! Даже Дева дома Ген, при всей своей суровости, заказала у лучших столичных кузнецов сотни новых мотыг и серпов!

— Эта Шу Кейгецу попросту недостойна звания Девы. Потому-то Небеса и разгневались, изгнав Благородную супругу! Да и то, что в наших землях нарушились потоки энергии – всецело вина этой проклятой девчонки!

Стоило одной из женщин с ненавистью выплюнуть эти обвинения, как товарки дружно закивали.

— Воистину, это кара небесная.

Их злая, непоколебимая уверенность выдавала заученные наизусть сплетни – они явно повторяли эти слова не в первый раз.

— Ого. Неплохо же её тут ненавидят.

— Похоже, нам и марать руки местью не придется.

Кейко и Кейсё, возвышавшиеся за спиной Рейрин, разочарованно переглянулись, наблюдая за драмой в беседке.

«Местью?..»

Холодное, пугающее слово резануло по сердцу, но Рейрин отмахнулась от подозрений – сейчас не время. Она решительно поднялась из-за стола.

Кейгецу не злая. Она просто загнана в угол чередой напастей и отчаянно теряет контроль над эмоциями. Этот срывающийся визг – не слепая ярость, а панический крик о помощи. И всё же, пусть она лишь инстинктивно отшатнулась, падение старухи раздует тлеющую ненависть крестьян до небес.

«Нужно привести ее в чувство. Пока народный гнев не обратился в настоящий бунт».

Но заминка из-за перешептываний братьев стоила Рейрин драгоценных секунд.

— Ах, Кейгецу-сама! Ваш чудесный голос доносится аж до наших столов. Если приключилась беда, почему бы не поделиться с нами, вместо того чтобы срывать гнев на простолюдинах? – Сейка изящно промокнула губы салфеткой, поднялась и с ядовитой улыбкой вонзила шпильку: – Долг Девы принимающей стороны – гарантировать безупречность ритуала вопреки любым невзгодам.

Она явно вознамерилась добить оступившуюся соперницу.

— Кхм… До нас дошли слухи о пропаже. Вы лишились эрху, верно? Мы все понимаем вашу тревогу, – Хошун тоже поднялась, миролюбиво пытаясь сгладить острые углы. – Однако богу земледелия угодна не только музыка. Раз инструмента нет, отчего бы не поднести небесам иное искусство?

Предложение звучало разумно, но для Кейгецу, не обладавшей ни единым выдающимся талантом, эта «гибкость» звучала как смертный приговор.

— !..

Осознав, что истерику слышали все без исключения, Кейгецу вздрогнула и вскинула бледное лицо. Ей бы броситься к старухе, помочь ей подняться, сгладить вину… Но руки бессильно повисли вдоль тела. Окончательно загнав себя в ловушку, она потупила взор.

Музыка, пение, танец – Дева обязана преподнести божеству дар. Но «заменить искусство»? С её-то неуклюжестью? Именно поэтому она целый месяц стирала пальцы в кровь, зубря партию на эрху – единственном инструменте, который поддавался ей хоть немного.

— Чего же вы замолкли? Намерены и дальше испытывать терпение молящихся и самого бога земледелия? – Сейка прищурилась, наслаждаясь властью, словно сытая кошка над подбитой мышью.

Вмешалась Касуй, искренне желая помочь:

— Точно, Кейгецу-сама! Как насчет танца? На Празднике середины года вы двигались просто восхитительно. Уверена, бог земледелия примет такой дар с благосклонностью.

— И правда! В ваших покоях дожидается своего часа роскошный наряд, поднесенный домом Кин для главного торжества! Одна только золотая и серебряная вышивка стоит целого состояния. В таких шелках ваш танец затмит солнце! – радостно подхватила Хошун. — И платье, и пояс сотканы лучшими мастерами. Одно лишь появление в них станет величайшей усладой для небес!

Но стоило этим словам слететь с губ Хошун, как Кейгецу порывисто вскинула голову, болезненно сморщилась и… бросилась прочь.

— Кейгецу-сама?!

— О, боги. Поджать хвост и сбежать… Как убого, – Сейка плавно опустилась на стул, лениво разглядывая безупречный маникюр. – Я-то надеялась, у нее достанет гордости хоть попытаться спасти лицо. Сплошное разочарование.

— Возможно, Кейгецу-сама как раз за этим и умчалась! – не выдержав, звонко отрезала Рейрин.

— Рейрин-сама?

— Кейгецу-сама невероятно ответственна. Прошу, не смейте называть это трусливым бегством.

Бросив эти слова опешившей Сейке, она развернулась:

— Я должна ее проведать! – и метнулась вслед за беглянкой.

— Рейрин-сама?!

— Эй, Рейрин, стой!

— Братья, умоляю, успокойте толпу! Тосецу, помоги им! – на ходу бросила она опешившим родственникам, готовым броситься следом.

«Кейгецу-сама!..»

Грудь жгло не столько от бега, сколько от липкого, ледяного беспокойства. Рейрин видела, как проклятый месяц выпил из подруги все соки. Кейгецу пахала без сна и отдыха, стирая себя в порошок. Да, расплачиваясь за грехи прошлого, но каково это – биться в глухую стену? Прислуга источала лишь презрительный холод, а старшей Супруги, способной дать мудрый совет, во дворце не осталось.

Родной дом Шу умыл руки. Но гордая, неприступная Кейгецу переступила через себя и склонила голову перед Девой чужого дома – перед ней, Рейрин, – лишь бы не ударить в грязь лицом. Она скрупулезно изучала архивные свитки, выбивала финансирование, советовалась с Тосецу о каждой мелочи и раздавала четкие указания. Даже объемы «пожалованной каши» для крестьян, судя по сметам, были рассчитаны с огромным запасом.

В воздухе отчетливо смердело заговором. Кто-то целенаправленно плел ядовитую паутину.

Кейгецу увязла в ней с первых же секунд по прибытии в провинцию и начала задыхаться. А исчезновение эрху стало последней каплей, сорвавшей плотину самообладания.

— Кейгецу-сама, вы здесь?! – тяжело дыша, Рейрин затормозила перед нужными покоями.

Массивные деревянные створки были наглухо заперты. Перед ними, нервно теребя рукава, топталась растерянная Рири.

— Рири, где Кейгецу-сама?

— Залетела внутрь и тут же задвинула засов… – Фрейлина разрывалась между жгучей жалостью к госпоже и глухим раздражением. Криво усмехнувшись, она развела руками: — Я уже голос сорвала, умоляя открыть – молчит как убитая. Была бы тут стража, мы бы давно вынесли эту чертову дверь.

Девушка выразительно обвела взглядом пустой коридор. По всем правилам безопасности, помимо личных Рэйбуканов, здесь обязаны были дежурить солдаты дома Шу или хотя бы местные ополченцы. Но коридор вымер. Звенящая пустота была лучшим доказательством того, во что обошелся Кейгецу её утерянный авторитет.

«Слезами горю не поможешь».

Рейрин упрямо поджала губы и резким движением выхватила из прически шпильку.

— Я терзалась сомнениями, но иного выхода нет. Придётся поддеть засов шпилькой.

— Ты даже глазом моргнуть не успела, какие сомнения?!

— Какое счастье, что она плоская.

Глухая к возмущенным воплям фрейлины, Рейрин с невозмутимо-серьёзным лицом просунула металл в узкую щель между створками и мастерски откинула засов.

— Кейгецу-сама. Прошу простить мою дерзость, – тихо произнесла она, переступая порог.

Рейрин внутренне сжалась, готовясь к летящим вазам и истеричным воплям, но покои встретили ее могильной тишиной.

— Кейгецу-сама…

Комната тонула во мраке, ни одна свеча не горела. Искомая фигура застыла у распахнутого окна. Серебристый лунный свет очертил хрупкий силуэт, и Рейрин поперхнулась заготовленными словами утешения.

Кейгецу беззвучно рыдала.

— Мой эрху… – едва слышно прошелестела она, даже не обернувшись. Она узнала гостью по шагам. — Я хотела разыскать его сама. А если бы не вышло – взять себя в руки и станцевать. В ритуальном наряде я смогла бы станцевать. Провела бы церемонию. Я убеждала себя: главное – выдохнуть, и всё образуется. Но… – её голос надломился.

Взгляд Девы был прикован к полу. Там, в холодном пятне лунного света, валялся эрху с безжалостно переломанным пополам грифом.

А рядом, грубой кучей, покоились сорванные с вешалок и щедро измазанные грязью шелка.

Тот самый роскошный наряд для главного таинства. Щедрый дар дома Кин, расшитый золотом и серебром.

Тот самый, в котором Кейгецу должна была блистать перед алтарем всего через пять дней.

— Боги, какой ужас…

— Почему всё так обернулось, Ко Рейрин? – тон Кейгецу звучал неестественно, мертвенно ровно. — Да, я обделена талантами. Да, мое прошлое смердит ошибками и злобой. Но именно поэтому, получив право организовать Великий ритуал, я восприняла это как знак. Нет, я поклялась, что вырву этот шанс зубами… Что смогу обелить свое имя.

Она поникла головой. Тяжёлые капли слёз одна за другой разбивались о каменный пол.

Растерзанное платье и широкий шелковый пояс. От въевшейся в ткань грязи тянуло удушливым запахом навоза.

— Я верила: если выложусь без остатка… Если откажусь от гнусных интриг и встречу испытания с открытым забралом… Тогда, на этот раз, Небеса сжалятся…

Сломанный эрху замолчал навсегда. В ослепительном наряде даже её неуклюжий танец сошел бы за святую непосредственность, но теперь и этот путь был отрезан. Хуже того – именно Кейгецу обвинят в чудовищном святотатстве: осквернении даров дома Кин.

— У кого только рука поднялась сотворить подобное?

— Слепая дура! У всех!

Кейгецу сорвалась на дикий крик и волчком обернулась к Рейрин. Лицо её исказила гримаса неподдельного отчаяния.

— И чёртовы фрейлины! И эти грязные крестьяне! И стража, и Девы – все до единого! Каждая тварь в этой провинции жаждет смешать меня с грязью! Знаешь, почему дом Шу бросил меня на произвол судьбы?! Они, как стервятники, ждут моей гибели! Чтобы взвалить всю вину за этот позор на мои плечи и под шумок заменить на новую, послушную Деву!

— Умоляю, придите в себя, Кейгецу-сама. Вы не одни, дом Ко всецело на вашей стороне…

— Тогда как ты объяснишь вот это?!

Она коршуном метнулась к оскверненному шелку, сгребла его в охапку и с остервенением швырнула об пол.

Вслед за влажным шлепком ткани раздался тихий, предательский звон. Что-то блеснуло в лунном свете.

— Это же…

— Плетёный шнур. Изысканного желто-зеленого цвета.

Рейрин поперхнулась воздухом. Голос Кейгецу сочился ядом.

Плетёный шнур. Непременный атрибут знатных мужей, удерживающий на поясе нефритовую подвеску – символ статуса и власти. Естественно, каждая семья гордилась своим уникальным цветом.

Желто-зелёный принадлежал дому Ко.

— Быть того не может…

— Шёлк вымазан в навозе! Отличный дар от дома Ко! Кейко-сан, или Кейсё-сан… а то и оба разом! Воины дома Ко растерзали платье и разбили инструмент! Идеальная месть за то, что я столкнула их драгоценную сестренку с башни!

Рейрин открыла рот, но слова «Это ложь» застряли в горле.

«Месть…»

Память услужливо подкинула обрывок фразы, брошенной братьями всего пару минут назад.

— Нам обеим нужно успокоиться. Сесть и всё взвесить на трезвую голову…

— Прекрати издеваться! – Кейгецу перебила её с такой свирепостью, словно собиралась вцепиться Рейрин прямо в горло. А ведь та отчасти уговаривала саму себя. — О каком спокойствии ты смеешь лепетать?! Когда я окружена сворой бешеных псов! Плевать, где приложил руку дом Ко! Крестьяне, служанки, благородные Девы – какая к черту разница?! Суть одна: меня желают стереть в порошок!

Захлебываясь слезами, она вновь сорвалась на пронзительный истеричный визг.

— Кейгецу-сама…

Рири, бледная как полотно, шагнула к госпоже, но Рейрин осадила её властным жестом. Фрейлина до смерти боялась, что Дева в припадке натворит непоправимое, но сейчас любая попытка приблизиться уподобилась бы искре в пороховом погребе.

— Я услышала вас, Кейгецу-сама. В таком случае…

— Услышала?! Да что ты вообще можешь понять своим светлым умом! Ты всегда порхаешь над землёй в своём святом спокойствии! Тебя обожают, тебя носят на руках и лелеют! Тебе в жизни не познать моей боли!

Рейрин отчаянно пыталась потушить пожар, но каждое слово лишь подбрасывало дров в костер безумия. Кейгецу сверлила её налитыми кровью глазами.

Внезапно серебро луны, заливавшее комнату, померкло. Словно небо накрыл плотный саван.

— Будь ты проклята… Я хочу, чтобы ты захлебнулась в этих муках!..

Её искаженный слезами голос зазвучал пугающе низко, резонируя, словно гул содрогающейся земли.

— С меня хватит! Тошнит от этого гнилого мира!

— Кейгецу-сама!

— Я просто хотела быть на твоём месте!

С этим надрывным, срывающимся криком…

Вспых!

Погасшие свечи в бронзовых канделябрах разом взорвались столбами ревущего пламени. Огонь жадно взметнулся под самый потолок.

— Ах…

Чей это был вскрик?

Яростное пекло, мгновенно высушившее воздух в покоях, столь же внезапно и бесшумно опало.

Когда бледная луна вновь осветила разгромленную комнату, Рейрин и Кейгецу без чувств лежали на каменном полу.

— Боги!.. Вы живы?!

Пришедшая в себя Рири с бьющимся сердцем бросилась к лежащим и первой потянула за плечи Рейрин, помогая ей сесть.

— Уму непостижимо! Кейгецу-сама, в своём ли вы уме?! Решили заживо испепелить Рейрин-сама?!

Наплевав на субординацию, фрейлина метнула в сторону своей госпожи убийственный взгляд. Но уже в следующую секунду её глаза расширились от суеверного ужаса.

— Ой? Как интересно…

А всё потому, что «Шу Кейгецу», едва не устроившая погребальный костер, вдруг грациозно склонила голову набок с абсолютно безмятежным, почти светлым лицом.

— Какие чудеса…

Она с лёгким недоумением прижала ладонь к щеке.

Тем временем дева с лицом «Ко Рейрин», бессильно обмякшая в руках остолбеневшей Рири, хрипло простонала:

— Быть того не может… Чтобы даосская магия выстрелила без заклинаний и подготовки…

— Н-неужели…

Пазл мгновенно сложился в единую, пугающую картину.

Рейрин, удобно устроившаяся в теле Шу Кейгецу, с обезоруживающей беспечностью сообщила Рири, чье лицо стремительно теряло краски:

— Представляешь, мы снова поменялись телами.

— Прямо сейча-а-а-с?!

Истеричный вопль Рири был более чем оправдан. Одно дело – родной и понятный Девичий двор, и совсем другое – официальная поездка в глубокую провинцию.

Да еще в самое логово змей, откровенно ненавидящих Шу Кейгецу.

Одному небу известно, какая расправа ждет Рейрин в чужом теле. А если вспомнить, что где-то неподалеку бродит принц Гёмей, ситуация и вовсе приобретала масштабы катастрофы.

В панике Рири мертвой хваткой вцепилась в плечи Ко Рейрин – точнее, запертой в её теле Кейгецу – и принялась яростно трясти:

— Эй! Живо возвращай всё как было! Нашла время для фокусов!

— Я… я понимаю! Но…

Кейгецу грубо исказила хрупкую красоту лица Рейрин плаксивой гримасой и обреченно всхлипнула:

— Не могу… Резерв ци пуст.

— Что?! С какой стати?! У тебя же этой ци хоть залейся, она вечно через край плещет!

— Вот именно, плещет! Магия рванула вслепую, без печатей и заклинаний – вот и сожрала всю энергию до последней капли!

Рири мало смыслила в высоких даосских искусствах, но звериный ужас в голосе Кейгецу убеждал лучше любых трактатов.

— Это какой-то кошмар. И что нам прикажешь делать? Сколько нужно времени, чтобы источник восстановился? Час? Сутки? Ты что, предлагаешь Рейрин-сама изображать Шу Кейгецу прямо посреди этого осиного гнезда?!

— Южные земли переполнены энергией огня, источник заполнится быстро. Но чтобы сплести нити магии без ошибок, мне придется долго и кропотливо концентрировать ци, исправляя нарушенный баланс.

— Цифры! Назови мне точные сроки! – рявкнула Рири.

Под её бешеным натиском Кейгецу сжалась и едва слышно выдавила:

— Дня четыре. Может, пять…

— Ты издеваешься надо мной…

— Ну-ну, девочки, не ссорьтесь.

Рейрин в теле Шу Кейгецу мягко перехватила руку Рири, готовую вцепиться в воротник виновницы торжества.

— Слезами горю не поможешь. Госпожа Кейгецу не виновата в произошедшем. Во всем виноваты искаженные энергетические потоки этих земель. Спишем на волю небес.

Её губы тронула безмятежная, полная святого сострадания улыбка.

— Хи-хи… И-хи-хи… Да, воля небес! Против судьбы не попрешь.

Стоп. То, с каким восторгом она сжала ладонями собственные щеки, меньше всего походило на христианское смирение. Рейрин физически не могла сдержать рвущуюся наружу первобытную радость – её лицо буквально трещало от предвкушающей, почти хищной улыбки.

— Рейрин-сама?..

— К-Ко Рейрин?..

Словно почувствовав дуновение могильного холода, Рири и Кейгецу в унисон позвали её.

Рейрин ответила им ослепительной улыбкой и плавно, с поистине королевским изяществом, поднялась на ноги.

— Вы велели мне поставить себя на ваше место. И знаете, вы были абсолютно правы. Я не намерена сидеть сложа руки, наблюдая, как моего бесценного друга втаптывают в грязь.

Она хищно прищурилась, подставив бледную щеку холодному лунному серебру.

«А-а…»

Увидев этот взгляд, Рири мгновенно прошиб холодный пот. Память услужливо подкинула картинку из прошлого.

«У нее же в точности такое лицо было, когда она давила тлю на клумбах!»

О да.

Когда Рейрин срывающимся от слез голосом умоляла Кейгецу взять себя в руки, в её словах не было ни грамма слабости. Она лишь отчаянно пыталась запереть в клетке собственного монстра, понимая: если она выпустит свой гнев на волю, от обидчиков не останется даже пепла.

— Моего самого дорогого, бесценного друга, променявшего гордость и сон на подготовку к празднику…

— Э-эм…

— Грязные простолюдины плюют в спину, прислуга мешает с дерьмом, а благородные Девы травят, словно дикого зверя? Я всё верно поняла?

— Эй, К-Ко Рейрин, постой…

— А мои благородные братья, гордость дома Ко, опустились до базарных интриг, чтобы унизить женщину?

Игнорируя испуганное блеяние Кейгецу и Рири, Рейрин ледяным взором окинула разгромленные покои.

Затем ее взгляд упал на желто-зеленый шелковый шнур, который она всё это время мертво сжимала в руках.

Тр-р-рсь!

— И-ик!

Элитный шёлк с жалобным треском лопнул пополам.

— Я искренне старалась избегать случайных обменов телами, дабы не омрачать вашу жизнь, госпожа Кейгецу… Но это явный знак судьбы. Клянусь, я отчётливо слышу глас самого Бога-основателя.

Перед Кейгецу и Рири, которые в ужасе вцепились друг в друга, на пол безвольно упали обрывки разорванного шнура.

Рейрин с безграничной нежностью посмотрела на них и, мило склонив головку, промурлыкала:

— И Бог-основатель говорит мне: «Устрой им ад».

＊＊＊

Поднеся к губам до краев наполненную вином чашу, Наследный принц Гёмей вдруг поднял глаза.

— …

— Что-то случилось, Ваше Высочество?

Главный шукан Шинъу, стоявший рядом, тут же подался вперед.

Гёмей жестом остановил его и, слегка нахмурившись, произнес:

— Только что… Не почувствовал ли ты искажения энергии ци?

Услышав вопрос, больше похожий на мысли вслух, Шинъу моргнул. Немного подумав, он осторожно ответил:

— Осмелюсь заметить: не обладая аурой дракона, я не берусь судить о подобных материях. Вот будь это жажда крови или предзнаменование беды, я бы непременно почувствовал.

Его голубые глаза, редкость в стране Эй, цепко оглядели помещение. Глядя на мужчин, теснившихся на красном ковре и бормотавших молитвы в глубоком поклоне, Шинъу хладнокровно заключил:

— По крайней мере, здесь нет глупцов, готовых проявить неуважение к Вашему Высочеству. Хотя, полагаю, многие из них спят и видят, как бы поскорее покончить с ритуальной частью и добраться до вина.

— Ну да.

Гёмей с легким вздохом откинулся на спинку стула. Сейчас он, как и Девы, вкушал пищу, сидя лицом к алтарю.

Но если Девам после еды надлежало посвящать богам свое искусство, то Наследный принц должен был угощать деревенских мужчин вином и закусками. Было очевидно: эти изможденные крестьяне в обычной жизни нормальной еды не видели. Даже сквозь их благоговейные поклоны ощущалось жгучее, почти звериное нетерпение.

— Похоже, холода в Южных землях нанесли серьезный ущерб…

— Воистину, народ кажется напряженным. Возможно, они держатся и не поднимают бунт лишь потому, что их деревню выбрали для проведения Праздника Урожая. Как-никак, принимающей стороне выделяется куда больше «пожалованной каши», чем остальным.

Хотя их голоса тонули в монотонном гуле молитв, говорили они шепотом, опасаясь чужих ушей.

В помещении с алтарем трапезничали лишь Гёмей и староста Ко Токушо, сидевший за столом уровнем ниже.

Глядя на господина Ко, отвешивающего поклон алтарю после каждого съеденного куска, Шинъу добавил:

— Или же это плоды мудрого правления Ко-сама, славящегося своей добродетелью.

Ко-сама, мужчина с заметной проседью в волосах и бороде, был худощав, но бодр. Спокойные манеры делали его похожим скорее на ученого мужа, нежели на деревенского старосту.

Праздник Урожая всегда проводился на землях с искаженными потоками энергии, и порядок там сохранялся крайне редко. Поскольку нынешнее поколение Дев собрали лишь в прошлом году, Гёмей проводил этот ритуал впервые. Но он был наслышан: деревни, которые посещали его предшественники, часто были охвачены голодом и отчаянием, а порой дело доходило даже до открытого неуважения к членам императорской семьи.

Здесь же, судя по тому, как истово били поклоны крестьяне, их преданность трону сомнений не вызывала. Алтарь был подготовлен настолько безупречно, насколько это вообще возможно для столь скромного поселения, а почтение к Гёмею и радушие приема поражали воображение.

— Кажется, они все потрясены величием Вашего Высочества.

— Нет…

На слова Шинъу, наблюдавшего за глубоко верующими крестьянами, Гёмей лишь слегка нахмурился.

— Я бы скорее сказал, что они ведут себя так, словно боятся задеть гнойный нарыв.

— Э?

Оставив вопрос Шинъу без ответа, Гёмей отпил вина. Погруженный в свои мысли, он бросил задумчивый взгляд на распростертых ниц мужчин.

Да, народ был почтителен. Но исключительно по отношению к Гёмею и Девам других домов. С самого прибытия принц замечал, как люди сверлят Шу Кейгецу ледяными взглядами.

Пусть в обычной жизни они и не пересекаются, но ведь она – Дева их родных земель! Должна же быть хоть капля душевного тепла. Окажись они на территориях, подвластных дому Ко, люди от края до края встречали бы Рейрин улыбками, стоя на коленях.

«Неужели винят Небеса в холодах? Нет, в таком случае их гнев обрушился бы на меня, сына Императора. Почему же передо мной они лебезят, а на Шу Кейгецу смотрят с такой лютой ненавистью?»

Было и еще кое-что, не дававшее Гёмею покоя – непомерно огромный алтарь и слишком просторный зал. Для захудалой пограничной деревеньки, где каждый работник на счету, подобный размах выглядел нелепо. Да и барабанная башня поражала величием, несоразмерным масштабам поселения. Наверняка они затеяли ремонт к приезду императорской семьи и Дев, но откуда у земли, разоренной холодами, взялись на это средства?

«Подозрительно».

Особенно пристального внимания требовала враждебность, направленная на Шу Кейгецу. Эта эмоциональная Дева способна из искры раздуть пожар и закатить грандиозный скандал.

Буквально только что паж, следивший за обстановкой снаружи, доложил: «Госпожа Шу Кейгецу потеряла свой эрху перед самым выступлением, прилюдно сорвалась на местную жительницу и заперлась в своих покоях». Услышав это, Гёмей мысленно застонал.

Считалось, что до кульминации праздника, которая наступит через пять дней, мужчинам и женщинам, не связанным кровным родством, следует избегать контактов. Однако, возможно, Гёмею всё же стоило наведаться к сцене и лично оценить масштаб катастрофы.

К счастью, в этот самый миг запыхавшийся паж принес новые вести: «Ко Рейрин-сама сумела её успокоить, и Шу Кейгецу-сама благополучно вернулась на сцену». Гёмей с облегчением выдохнул.

— Рейрин-сама вас выручила. Скоро ритуальная трапеза завершится, и народу начнут раздавать вино и закуски. В это время можно будет немного размять ноги… Желаете прочесть нотации Шу Кейгецу?

Догадливый Шинъу произнес это глубоким шепотом.

Гёмей задумчиво потер подбородок:

— Хм. – И кивнул. — Я отлучусь ненадолго. Но пойду к Рейрин. Приведи её ко мне. Только тайно.

— Зачем?

Перехватив недоуменный взгляд сводного брата, Гёмей легко рассмеялся.

— Раз она благополучно вышла на сцену, значит, кризис с Шу Кейгецу миновал. Опозорится ли она неумелой игрой – дело десятое. А если народ вздумает бунтовать, дом Ко обеспечит её безопасность. Куда страшнее, если Рейрин выйдет из себя, глядя, как над её подругой глумятся.

Шинъу потерял дар речи.

Мало кто в Девичьем дворе мог вообразить скромную «Бабочку Его Высочества» в гневе, но после недавнего инцидента с обменом телами Шинъу тоже успел познать истинную природу Ко Рейрин. Внешне бесстрастная, в гневе она действовала с пугающим упрямством, напором и безрассудной смелостью. Если её драгоценную Кейгецу начнут травить, Рейрин, вне всяких сомнений, взбесится куда сильнее самой жертвы.

— И впрямь, последствия могут быть катастрофическими…

— Вот именно. Потому-то я и хочу её предупредить.

— Слушаюсь.

Проводив взглядом стремительно удаляющегося Главного шукана, Гёмей тихо вздохнул.

Кому-то его предосторожности могли показаться чрезмерными. Но он был твердо убежден: Рейрин жизненно необходимы подобные предупреждения. Ведь, при всей её хрупкости и кротости, порой она выкидывала совершенно непредсказуемые фортеля.

«Особенно сейчас, в своей первой поездке. Она кажется на удивление раскованной. Рейрин, бесспорно, умна, но по сути своей она – тепличный цветок, не ведающий суровой реальности внешнего мира».

Вспомнив, как кузина беззаботно веселилась в пути каждый раз, когда он ловил её взгляд через окно кареты, Гёмей криво усмехнулся. В последнее время она неуловимо изменилась. Стала куда живее проявлять эмоции.

Это, конечно, не могло не радовать, делая её еще более очаровательной, но… с другой стороны, не зная меры, она легко могла влипнуть в неприятности.

— Ну и ну.

Он снова взял чашу и с изяществом пригубил вина.