Глава 4. Рейрин открывает новые горизонты

Говорят: «Копая яму другому, рой две».

Кейгецу на собственной шкуре прочувствовала всю нелепость этой поговорки.

— Итак, тот факт, что мы уже поменялись телами, ни в коем случае не должен дойти до ушей Его Высочества. Вы, старшая фрейлина Тосецу и фрейлина дома Шу, Рири, по сути, являетесь соучастницами, закрывшими на это глаза. Так что зарубите себе на носу: в ваших же интересах приложить все мыслимые усилия, чтобы избежать разоблачения. Если вам, разумеется, дороги ваши жизни.

Глубокая ночь в доме деревенского старосты. Тускло освещенный угол покоев, отведенных «Ко Рейрин».

В пляшущем свете единственной свечи Тосецу и Рири с покорными, почти обреченными лицами склонили головы перед Кейсё.

— Да. Если моя скромная жизнь послужит на благо Рейрин-сама, я отдам её без колебаний, – тихо отозвалась Тосецу.

— Да… Я также готова нести ответственность за то, что натворила моя госпожа… – вторила ей Рири.

С момента, как разбойники подожгли сцену, прошло уже добрых полчаса.

Наследный принц Гёмей ледяным тоном приказал свернуть предпраздничный вечер, бросил шуканов на тушение пожара и, опираясь на путаные показания оставшегося на площади Кейсё, молниеносно организовал поисковый отряд для спасения «Шу Кейгецу». Его четкие, хладнокровные распоряжения в момент кризиса в полной мере оправдывали репутацию будущего великого правителя.

Немного пришедшие в себя Девы сейчас отсиживались в своих покоях под усиленной охраной личных Рэйбуканов.

Кейгецу, запертая в теле «Ко Рейрин», тоже недавно вернулась в свою комнату в сопровождении Тосецу, Рэйбукана дома Ко Кейсё и Рири – фрейлины дома Шу, оставшейся не у дел.

Но стоило тяжёлой двери захлопнуться, отсекая их от внешнего мира, как Кейсё, до этого старательно изображавший безутешное горе, вдруг расплылся в веселой, хищной улыбке и заявил: «А теперь, Шу Кейгецу-сама, давайте-ка посекретничаем». Он безжалостно прижал её к стенке, заставив выложить всё как на духу. И вот они здесь.

— Ну и дела, Шу Кейгецу. И как ты собираешься расхлебывать эту кашу? Ты бездумно швырнула в нас магией огня, Рейрин запаниковала, и нам не оставалось ничего иного, кроме как разыграть карту с похищением. И всё это из-за тебя.

Кейсё с видом «ну что с тебя взять» взирал на поникшую Кейгецу сверху вниз.

Но в душе Кейгецу бушевал протест.

Даже если они отчаянно пытались избежать встречи с Гёмеем, неужели обязательно было позволять каким-то грязным бандитам утащить себя в лес?! Можно было просто упасть в обморок или сбежать со сцены под шумок!

Когда Кейсё, склонившись к её уху, прошептал: «Я прекрасно расслышал ваш разговор сквозь пламя и мгновенно всё понял. Чтобы Рейрин не столкнулась с Его Высочеством, они со старшим братом добровольно ушли с разбойниками, а я остался здесь заметать следы», Кейгецу едва не лишилась чувств – и слабая психика тут была совершенно ни при чем.

(Как вообще мы докатились до такого?! Да, я кричала «беги, забыв о приличиях»! Но как, во имя Небес, из этого выросло «тогда пускай нас похитят»?! Зачем я вообще за нее переживала, пусть и всего секунду?!)

Когда помост внезапно вспыхнул и из ниоткуда выросли подозрительные люди в черном, Кейгецу испугалась так, что у неё чуть сердце не остановилось. Огонь с пугающей скоростью пожирал сухие доски сцены, повалил густой, удушливый дым, и она, как и остальные женщины, просто приросла к месту от первобытного ужаса.

Гёмей и Шинъу, оказавшиеся неподалеку, мгновенно бросились в гущу событий, но Рейрин умыкнули прямо у них из-под носа! Кейгецу была в шоке: что вообще происходит?! Неужели эти головорезы убьют Рейрин вместо нее?! У нее от этой мысли даже колени подогнулись.

А теперь выясняется, что эта святая простота сама пошла с ними! Добровольно!

(Если вдуматься, она ведь даже в клетке с бешеным зверем умудрялась сохранять ангельское спокойствие. А сейчас с ней Кейко-сама – так что жалкая кучка разбойников для неё вообще не угроза!..)

От внезапно накатившей дурноты Кейгецу едва не осела на пол, но уже по совершенно иной причине.

Всё-таки не стоило ей применять даосскую магию на других людях… точнее, конкретно на Ко Рейрин.

Потому что если этой ненормальной хоть что-то угрожает, то могила потребуется не одна и не две. Придется рыть целую братскую могилу – и исключительно для самой Кейгецу.

— Пока рядом с Рейрин старший брат, ей ничто не угрожает, – ободряюще улыбнулся Кейсё. — Гораздо хуже будет, если Его Высочество раскроет наш маленький секрет и силой утащит её под венец. Так что твоя главная задача на ближайшие четыре-пять дней, пока не восстановится этот твой резерв «ци», – скрывать правду любой ценой.

По сравнению с мускулистым, словно вытесанным из камня Кейко, он был куда более худощавым и производил впечатление мягкого, обходительного человека. Но в его улыбке сквозила пугающая, змеиная проницательность. Кейгецу было куда сложнее выносить общество Кейсё, прячущего клыки за фальшивой вежливостью, нежели Кейко, открыто демонстрирующего свою враждебность.

Особенно если именно этот вежливый господин способен исподтишка обмазать чужое платье навозом.

— В любом случае, то, что Его Высочество с его дьявольской проницательностью не возглавил поисковый отряд лично – это наше счастье в несчастье. Как удачно, что статус Наследного принца связывает ему руки. Хотя именно из-за этого статуса мы и оказались по уши в проблемах.

В повисшем тягостном молчании Кейсё взял инициативу в свои руки и продолжил непринужденно болтать.

Он рассуждал о том, что теперь нужно глаз не спускать с Главного шукана, прикидывал варианты, как отвлечь внимание принца, и сыпал проблемами одну за другой, пока Кейгецу робко не вклинилась:

— …Простите. Прежде чем мы продолжим планировать, я хотела бы кое-что прояснить.

— Слушаю внимательно.

— Почему вы помогаете скрыть этот обмен?

Кейсё удивленно моргнул. Вопрос был выстрелом в яблочко.

Кейгецу собрала в кулак всю свою волю, отчаянно подавляя дрожь.

— Разве для дома Ко не выгоднее, чтобы правда выплыла наружу? Ваша сестра триумфально стала бы Супругой, а ненавистная вам я сгнила бы в темнице. Идеальный, безупречный расклад. Или вы хотите сказать, что ваша жажда мести была полностью удовлетворена тем, что вы измазали мою одежду в грязи?

Этот вопрос не давал ей покоя.

Кейсё, конечно, объяснил это тем, что «Рейрин еще не созрела для роли Супруги, вот мы и помогли ей сбежать». Но неужели взрослые, влиятельные мужчины, на чьих плечах держится целый великий дом, стали бы рисковать всем ради девичьего каприза?

Даже если Рейрин пыталась вразумить их своим пламенным танцем, с какой стати им помогать той, кто едва не убила их драгоценную сестру?

Может, это очередная многоходовая ловушка?

Она выпалила свои подозрения на одном дыхании, но Кейсё лишь озадаченно хлопнул ресницами:

— Ах да. Рейрин тоже об этом упоминала. Но послушайте, разве вы не сами изваляли шелк в грязи ради театрального эффекта?

— Что вы сказали?

— Неужели ты всерьез думаешь, что мы опустились бы до такой базарной низости ради мести? Не смеши. Мой брат предпочитает вбивать в землю мужчин, которые ему не по нраву, и окатывать презрением женщин, которые ему не по нраву. Я придерживаюсь тех же принципов. Правда, в отличие от брата, я больше полагаюсь на интеллект. Поэтому моей изощренной «местью» было то, что я донес на тебя напрямую Его Высочеству.

— Что?..

Кейгецу застыла с открытым ртом, а Кейсё мстительно усмехнулся:

— Во время прошлого обмена ты имела неосторожность прислать нам письмо от имени Рейрин. Даже попыталась подделать почерк. Но фальшивка всегда остается фальшивкой. Брата ты, может, и смогла бы провести, но меня – никогда. Только не с таким кривым, дерганым почерком и до смешного скудным словарным запасом.

— Чт…

— К слову, брат тоже почуял неладное. Понюхал свиток, нахмурился и заявил: «Пахнет не так».

— ?!

Кейгецу не знала, как реагировать: то ли вскипать от ярости на его снисходительную грубость, то ли приходить в ужас от звериных инстинктов мужчины, способного вынюхать правду в куске бумаги.

Но одно она уяснила четко: переходить дорогу мужчинам дома Ко – себе дороже.

Кейсё невозмутимо пожал плечами, наслаждаясь её шоком.

— В тех письмах Рейрин почему-то видела злейшего врага в лице «Шу Кейгецу». Я начал осторожно наводить справки и выяснил прелюбопытнейшую деталь: ровно в то же самое время «Шу Кейгецу» стала невероятно кроткой и покладистой, словно её подменили. Сложить два и два было нетрудно. Хотя, признаюсь, до последнего сомневался.

Из-за жестоких гонений во времена прошлого Императора истинных даосов почти не осталось, и их магия перешла в разряд страшных сказок. Было немыслимо поверить, что кто-то посмел применить её на его сестре.

— Брат просто кипел от ярости на «Шу Кейгецу», едва не убившую сестру, но я никак не мог отделаться от сосущего чувства неправильности. Поэтому, едва вернувшись в столицу, я под благовидным предлогом наведался во Внутренний дворец, чтобы всё проверить лично. Но к тому моменту Рейрин уже снова стала Рейрин.

Значит, странными были только те злополучные письма?

Но, копнув глубже, он выяснил, что около десяти дней после Праздника Танабаты «Шу Кейгецу» вела себя совершенно неадекватно своему характеру. Заглянув в заброшенный сарай, куда её сослали, он обнаружил там ухоженный, процветающий огород, следы упорных тренировок и аккуратные грядки с целебными травами.

А Тосецу, которая обычно с горящими глазами докладывала о каждом вздохе своей ненаглядной госпожи, вдруг стала подозрительно отстраненной и молчаливой.

Сложив эти фрагменты головоломки, Кейсё решил прощупать почву у самого принца Гёмея.

— У Его Высочества?..

— Он, разумеется, виртуозно ушел от прямого ответа. Но именно эта его вышколенная безупречность и стала для меня неопровержимым доказательством того, что обмен действительно имел место.

Кейсё, не без оснований считавший себя самым хитроумным в семье, самодовольно ухмыльнулся.

— Поэтому я, как бы невзначай, поднял тему инцидента на Танабату и доложил принцу, что письмо от «Рейрин» в тот период было до омерзения странным и фальшивым. Быть отвергнутой Его Высочеством – это же самый жуткий кошмар для любой Девы, верно? Так что вот она, моя изысканная «месть».

Он произнес это так легко и буднично, что Кейгецу потеряла дар речи.

В памяти всплыло лицо Гёмея перед самым отъездом.

Его глубоко усталый, тяжелый взгляд. Это было потому, что он уже знал о письме.

(Но… Его Высочество не стал обвинять меня ни единым словом).

Осознав это, Кейгецу затаила дыхание.

Он сохранил в тайне свой разговор с домом Ко. И даже предложил одолжить ей своих шуканов для защиты.

Казалось, он холодно отталкивает её, но на самом деле он уже тогда негласно взял её под свое крыло.

«Твоя искренность обязательно достучится до каждого».

В голове снова теплым эхом прозвучал мягкий голос Рейрин, и Кейгецу неосознанно стиснула кулаки. В груди разлилось обжигающее тепло.

— Ну так вот, мы немного отвлеклись, – продолжил Кейсё. – Ты спрашивала, почему мы так отчаянно мешаем Рейрин стать Супругой? Ты правда думаешь, что мы рассуждаем примитивными категориями вроде: «Ура, Рейрин станет Императрицей, и наш дом будет купаться в золоте и славе!»? Если так, то ты непростительно наивна.

Его слова словно окатили её ушатом ледяной воды.

Подняв голову, Кейгецу увидела, что он смотрит на нее куда более жестко и холодно, чем раньше.

— Стать Супругой – величайшая честь. С этим не поспоришь. Но именно поэтому пять великих домов готовы перегрызть друг другу глотки за это место. Если две Супруги подряд выйдут из дома Ко, хрупкий баланс сил рухнет. Давление на Рейрин и риск покушений возрастут тысячекратно. Я уж не говорю о вполне реальной угрозе гражданской войны.

И, к слову, – с горечью добавил он.

— То, что Её Величество Императрица лично выдвинула кандидатуру болезненной Рейрин в Девы, было сделано исключительно ради сохранения этого гнилого баланса между семьями. Ведь другим великим домам куда удобнее с притворным сочувствием вздыхать: «Ох, бедняжка, сможет ли она вообще выносить наследника?», нежели открыто клеймить чужую Деву «бесталанной дурой». Её Величество просто любезно подарила им этот предлог.

— Не может быть…

— Открою тебе страшный секрет: когда Рейрин стала кандидаткой вопреки воле дома Ко, главы других семей поддержали это решение обеими руками. Они были в восторге от её слабого здоровья. Хоть на публике и распевали дифирамбы её неземным талантам.

Кейгецу в смятении замолчала.

(Невероятно… Ведь все кругом так восхищались ею, в один голос пророча место Императрицы).

Ко Рейрин. Дева, которую, казалось, искренне обожали и возносили до небес даже главы враждебных кланов.

А на деле они просто списали её со счетов из-за слабого здоровья, радуясь удобной пешке.

— Да и вообще, дому Ко куда больше по душе мирно возделывать землю в своих отдаленных провинциях. Внезапное возвышение нашей тетушки до статуса Императрицы свалилось на нас как снег на голову. И чем ближе мы к прямой линии наследования, тем меньше члены дома Ко горят желанием бросать Рейрин в эту мясорубку. Более того, сама Рейрин…

Кейсё хотел добавить что-то еще, но вдруг осекся, опустил глаза и покачал головой:

— Впрочем, неважно. В сухом остатке имеем следующее: если сама Рейрин заявляет, что не готова стать Супругой, для нас это более чем исчерпывающая причина, чтобы помочь ей скрыть обмен телами.

Он закончил свою речь немного резко, но его доводы были пугающе логичны.

Их действительно не интересовала власть. Они гордились мозолями на руках и плодами своего труда на земле куда больше, чем эфемерными милостями Небес. Они предпочитали защищать свою стаю, а не властвовать над империей. Вероятно, эта приземленность была чертой, дарованной им самой энергией земли.

(Этим братьям можно доверять).

Кейгецу прошептала это про себя, словно пробуя мысль на вкус.

(А значит… в тени прячется кто-то еще. Тот, кто пытается меня уничтожить).

Но кто это может быть? Дева из конкурирующего дома? Предатель из дома Шу? Или же озлобленные жители Южных земель?

Лицо врага пока скрыто во мраке, но кто-то явно точит ножи на «Шу Кейгецу». Ей, оставшейся здесь, в относительной безопасности, нужно как можно скорее сорвать с него маску.

— Значит, всё, что от меня сейчас требуется – это играть свою роль, чтобы не навлечь гнев Его Высочества… и параллельно искать тех, кто пытается подставить «Шу Кейгецу», верно?

— Именно так. А ты на удивление быстро соображаешь, – удовлетворенно кивнул Кейсё. – Я, разумеется, тоже подключусь, так что рассчитываю на твою помощь.

— …А с Рейрин-сама точно всё будет в порядке? – тихо, с надрывом проронила Рири, всё это время напряженно слушавшая их разговор. – Пусть она и пошла с ними добровольно, но ведь это «презренные»! Наша Дева выросла в тепличных условиях, она даже в страшном сне не может представить себе их чудовищный образ жизни и дикие нравы.

— Признаться, при всей моей безграничной вере в силу духа Рейрин-сама, я тоже не нахожу себе места от тревоги, – поддержала её Тосецу.

Услышав эти мрачные прогнозы, Кейгецу нервно закусила губу.

В их словах была железная логика. Да, Рейрин не сломалась, когда её сослали в сарай, но это происходило в безопасном, стерильном и охраняемом Внутреннем дворце.

От грубого насилия её, конечно, защитит Кейко, но против голода и жуткой антисанитарии мечи бессильны. Ни надежной крыши над головой, чтобы укрыться от непогоды, ни чистой воды. Вокруг лишь паразиты, вонь, гнилая еда и постоянное общество опустившихся, грубых мужланов. Боги, как же невыносимо тяжело ей придется!

— Хм-м.

Однако, в разительном контрасте с притихшими, бледными женщинами, Кейсё беспечно склонил голову набок.

— Да всё с ней будет в полном порядке.

Эти слова совершенно не вязались с репутацией гиперопекающего, сумасшедшего брата.

— Ах да. Вы же все знаете Рейрин только по её жизни во Внутреннем дворце.

— Э?..

Почуяв в его беззаботном тоне нечто пугающее, женщины разом вскинули головы.

То, что эта святая простота вытворяла в стенах дворца, уже казалось за гранью человеческого понимания. Неужели в родных пенатах она была еще безумнее?!

— Но ведь… Ко Рейрин выросла в идеальных тепличных условиях, так? – неуверенно уточнила Рири.

— Ну да. Она болезненная, почти не покидала пределов поместья, мало общалась с посторонними людьми – в этом плане она стопроцентный тепличный цветок.

— И… что с того? – робко, предчувствуя недоброе, спросила Кейгецу.

Кейсё расплылся в широкой, предвкушающей улыбке:

— Проблема в том, с кем именно она сейчас находится. Они со старшим братом – два сапога пара. И когда эти двое сбиваются в стаю, Рейрин становится раза в три более непредсказуемой. В ней просыпается пугающая смелость… или, вернее сказать, абсолютная, непробиваемая раскованность.

— ...

В маленькой комнате повисла тяжелая, непередаваемая тишина.

Наконец Рири, нервно сглотнув, дрожащим голосом пробормотала:

— …Еще более непредсказуемой?

Вероятно, она озвучила немой, полный первобытного ужаса вопрос всех присутствующих женщин.

Кейгецу, Тосецу и Рири разом отвели взгляды. Теперь они искренне, всем сердцем переживали за будущее несчастных разбойников.

＊＊＊

Утро для презренных начинается рано.

Проснувшись на убогой циновке в полуразвалившейся лачуге, Унран мутным взглядом уставился в крошечное окошко.

Время близилось к рассвету. Воздух уже становился душным и липким, но, судя по свинцовым тучам, нависшим над землей, солнца сегодня не ожидалось.

С ленивым вздохом он сел, а мужчина, спавший на соседней циновке, со стоном потянулся.

— А-ах… уже утро. Проклятье, всё тело затекло.

Яростно почесывая волосатую грудь, поднялся Горо – родной дядя Унрана, который тоже ночевал в этой дыре.

— О, Горо. Доброе утро.

Когда они перебрались в так называемую жилую комнату, отделенную от спальни лишь дырявой ширмой, из помещения с земляным полом, которое язык не поворачивался назвать кухней, раздался скрипучий голос. У очага хлопотала пожилая женщина.

Не удостоив Унрана и взглядом, она, заметив Горо, плотоядно усмехнулась, обнажив беззубые десны.

— Сегодня у нас праздник, мальчики. Я щедро сдобрила нашу обычную похлебку кучей фрикаделек, которые удачно стащила вчера в деревне. Чуете, как пахнет? Не зря я, старая, терпела пинки и зуботычины этих деревенских куриц.

Гордо выпятив впалую грудь, у котла стояла та самая старуха Кё – женщина, которую вчера местные чуть не линчевали за сломанный эрху.

Она жила в этой хижине, принадлежавшей покойному старосте, в обмен на обязанности кухарки.

От её вчерашнего жалкого, забитого вида не осталось и следа – сейчас она злорадно усмехалась, явно довольная собой и миром.

— Вы, ребятки, конечно, молодцы. Из-за похищения Шу Кейгецу в деревне поднялся такой визг и переполох, что я спокойненько пробралась на главную кухню, и ни одна собака меня не заметила. Благодаря вашей суете я вчера набрала добра столько, сколько душа пожелала.

Эта старуха была не из тех, кто безропотно сносит побои и нападки. Она умела затаиться, переждать бурю, а потом хладнокровно и расчетливо отомстить.

Старуха Кё обожала повторять: «Я в этом гнилом поселении со времен своей бабки околачиваюсь. Воровка от рождения!», – и действительно была непревзойденным мастером карманных краж.

— Фрикадельки, свежая зелень, кувшин доброго вина. А еще я прихватила ритуальное платье и шелковый пояс в придачу! Хоть оно и вываляно в грязи, но золотая вышивка – просто загляденье, глаз не оторвать. Я его хорошенько прополоскала в ручье и только что примеряла. Надо будет сказать спасибо той болтливой Деве из дома Ран, которая растрепала на всю площадь, что такая дорогущая вещь без присмотра валяется в покоях. Хе-хе-хе.

— Прекрати, старая, наряжаться как молодуха на выданье. Смотреть противно, – поморщился Горо, тяжело усаживаясь за колченогий стол, и ткнул локтем племянника: – Скажи ей, а?

Но Унран лишь слабо, снисходительно улыбнулся.

— Да ладно тебе, дядюшка, пусть развлекается. Старуха Кё, хоть и ради воровства, но проникла в деревню вместе с нами, рискуя шкурой. Разве не мило, что она так искренне радуется, просто примерив красивые тряпки?

— Ха! Назвать эту каргу «милой»? Ну ты и ловелас, Унран.

— Не знаю насчет ловеласа, но по крайней мере я пользуюсь куда большим успехом у женщин, чем ты, дядюшка.

Когда Унран ответил с небрежной насмешкой, Горо, никогда не пользовавшийся популярностью у слабого пола, театрально цокнул языком.

— Ах ты, смазливая морда. Смотри только, не вздумай пустить слезу и жалеть эту Шу Кейгецу, когда будешь её наказывать.

— Ох, Горо, ничего-то ты в жизни не смыслишь, – презрительно фыркнула старуха Кё, усердно помешивая варево в закопченном котле. – Такие мужчины, как наш Унран, с бабами холоднее могильного камня. Недавно, когда одну деревенскую дуру, которая вешалась на него, муж поймал на измене и подвесил за косы, этот паршивец даже глазом не моргнул. Стоял и смотрел как ни в чем не бывало. Я сама всё видела!

— Если бы такой презренный отброс, как я, попытался заступиться за замужнюю женщину, это лишь усугубило бы её положение, – невозмутимо парировал Унран, стягивая мешающие волосы жестким шнурком. – Для неё это была просто интрижка, грязное развлечение. А если бы я признался в связи, меня бы забили камнями насмерть. Это же несправедливо. Хотя, надо отдать должное, эта тетка щедро кормила меня каждый раз, когда я приходил, так что это меня здорово выручало.

Услышав этот абсолютно ледяной, лишенный эмоций тон, Горо даже отшатнулся и предпочел заткнуться.

Обычно презренных безжалостно закидывают камнями, стоит им только высунуть нос в деревню, но Унран был феноменальным исключением.

Используя свою дьявольскую красоту, непроницаемость дикого кота и расчетливое, гипнотическое обаяние, он заставлял деревенских женщин напрочь забывать о разнице в статусе и сходить по нему с ума.

Но сам Унран, казалось, не испытывал ни малейшей привязанности к женщинам, которые к нему ластились.

Горо со смешанными чувствами взирал на племянника, чья ангельская внешность скрывала столь циничную, расчетливую жестокость. Затем он поспешно сменил выражение лица и сурово обратился к старухе Кё:

— Слушай сюда, старая. Бери это платье и пояс и живо неси в святилище. Сцену-то мы вчера спалили дотла. Если мы хотя бы эту одежду не пожертвуем богу земледелия в качестве извинений, нас точно проклянут до седьмого колена!

— Хмф, да всё я уже пожертвовала, не верещи! Платье отнесла в святилище на горе, а пояс оставила в святилище у пруда. В отличие от вас, дармоедов, я встала затемно, очистила украденное добро, проверила наши жалкие грядки, а теперь еще и горбачусь у очага, готовя жратву для вас, ленивых боровов!

Старуха Кё, оскорбленная несправедливым замечанием, брезгливо сморщила нос. Унран и Горо лишь переглянулись и синхронно пожали плечами.

— Какие же мы ленивые? Мы до самого рассвета, не покладая рук, занимались заметанием следов.

И это было чистой правдой. Прошлой ночью им, умыкнувшим не только Деву дома Шу, но и здоровенного охранника дома Ко, пришлось изрядно попотеть.

Во-первых, по дороге этот амбал – кажется, его звали Кейко – всё время отчаянно буянил и вырывался. Поэтому Унрану пришлось завязать ему глаза, намертво скрутить руки, вбить в рот кляп и тащить эту тушу на себе. Возможно, разумнее было бы прирезать его по дороге или скинуть в овраг, но они резонно рассудили, что труп – это лучшая подсказка для преследователей.

Чтобы ни одна живая душа не заподозрила, что нападение – дело рук презренных, они специально оставили на пепелище сцены шелковый шнур с гербом дома Гэн. Это должно было перевести стрелки на другой великий дом и пустить следствие по ложному следу. Они даже специально прогнали лошадей по тракту, ведущему в Северные провинции.

Кроме того, хотя их поселение находилось сразу за старым подвесным мостом, они намеренно сделали огромный крюк, петляя по козьим горным тропам.

Они также не поленились подпилить канаты и обрушить подвесной мост в ущелье, чтобы выиграть драгоценное время на случай, если за ними всё же увяжется погоня из столичных воинов.

Наконец, добравшись до поселения глубокой, глухой ночью, они на скорую руку подготовили еще один пустующий амбар и заперли Шу Кейгецу и Кейко порознь, крепко связав обоих, чтобы те не вздумали сбежать.

Только завершив все эти титанические труды, они смогли без сил рухнуть на циновки.

— Кто бы мог подумать, что всё пройдет как по маслу, – пробормотал Унран, сладко потягиваясь.

— Ага. Я-то слышал, что цепные псы дома Ко – непревзойденные воины, и готовился к кровавой бане, но всё оказалось проще, чем отобрать леденец у ребенка.

Горо, закатав грязные рукава и обнажив коренастые, волосатые предплечья, горделиво напряг мышцы.

— Всё-таки Небеса всецело на нашей стороне! Небеса жаждут наказать Шу Кейгецу. Эту сточную крысу, принесшую проклятие на наши земли.

Унран скользнул по дяде равнодушным взглядом и сделал глоток мутной воды из выщербленной чашки.

Горо был крупным, грубым и шумным мужланом, но в глубине души скрывался первостатейный трус. Унран прекрасно понимал, почему тот так исступленно, словно мантру, поносит Шу Кейгецу – он просто отчаянно пытался убедить самого себя.

(Вчерашний танец).

Она была дьявольски прекрасна на сцене. Несмотря на приличное расстояние от балки до помоста, её хрустально-чистый голос ласкал слух, а порхающий в языках пламени шелковый шарф не отпускал их взглядов.

Они были жителями нищей, отдаленной провинции, да еще и заклейменными статусом презренных. Им никогда в жизни не доводилось видеть столь страстного, переворачивающего душу наизнанку танца. Поэтому они оба, забыв обо всем на свете, завороженно, как прибитые, смотрели на нее до самого финала, едва не забыв поджечь сцену.

Бесталанная, жалкая сточная крыса.

Именно такой, по слухам, должна была предстать «Шу Кейгецу», но это непоколебимое убеждение едва не рассыпалось в прах, что и вызывало их нынешнюю растерянность и агрессию.

(Как по мне, ну и черт с ним).

Лениво подперев щеку рукой, он свободной кистью с чашкой игриво покачивал воду, наблюдая за рябью.

Эта старая, выцветшая чашка была любимой вещью покойного старосты – человека, заменившего Унрану отца.

(Умеет она плясать или нет – плевать. Шу Кейгецу – корень всех наших бед).

Глядя на колышущуюся воду, Унран мысленно прокрутил события, приведшие их к этому утру.

Жизнь презренных и без того была сущим адом. Их, как скот, согнали в самые темные, гнилые и бесплодные ущелья деревни. Они отчаянно, ломая спины, возделывали мертвую землю, но подати платили наравне с зажиточными крестьянами. Среди них было полно больных, стариков и калек, так что крепких рабочих рук катастрофически не хватало.

Даже в разгар посевной их безжалостно, подгоняя плетьми, сгоняли на самую черную и грязную работу в деревню, где их встречали презрительными харчками, бранью и градом камней.

Они стискивали зубы, глотали кровь и терпели, покорно убеждая себя, что таков их удел, начертанный богами. Но около месяца назад глава волости, Ко-сама, огорошил их убийственной новостью: с этой осени налоги будут повышены еще больше.

Отец Унрана, не побоявшись гнева, добился аудиенции у главы и узнал страшную причину: непомерные налоги были наложены на всю Южную провинцию. Дом Шу совершил чудовищное неуважение к императорской семье, Драгоценную супругу с позором изгнали из Внутреннего дворца, а в качестве кары налоги для Южных земель были удвоены на ближайшие три года.

В чем именно заключалось преступление Драгоценной супруги, оставалось тайной за семью печатями. До простого люда донесли лишь одну расплывчатую, но убийственную формулировку – «неуважение».

Их крошечное, полумертвое поселение, естественно, впало в отчаяние. Им и прежде было не по силам выплачивать требуемое, а удвоить налог – это верная, мучительная смерть от голода.

Лютые холода подчистую уничтожили не только посевы риса, но и жалкие остатки овощей, и жители поселения презренных уже тогда пухли с голоду. В годы лихолетья столица обычно присылала обозы с кашей для голодающих, но из-за того, что Шу Кейгецу навлекла на себя гнев самого Императора, пайка для Южных земель была безжалостно урезана наполовину.

В жестком отчаянии староста, взяв лук, отправился в «Лес Бедствий», надеясь добыть хоть немного мяса, чтобы люди продержались первое время. Это был густой, древний лес на склоне горы, разделяющей деревню простолюдинов и поселение презренных. Из-за своей вечной, непроглядной мрачности и дурной славы он считался проклятым местом, пристанищем злых, голодных духов.

Старосте чудом удалось завалить оленя, но радость была недолгой: через несколько дней он слег и в муках скончался. Жители поселения побелели от ужаса: «Это всё-таки проклятие! Демоны пришли за нами!», и, панически боясь заразиться скверной, жестоко и несправедливо осудили покойного старосту, даже не похоронив его по-человечески.

Стоя над остывающим телом старосты, люди в исступлении кричали: «За что?!»

За какие грехи мы должны так невыносимо страдать?

Зачем благородный дом Шу совершил такую чудовищную глупость?!

Будучи неграмотным, забитым отребьем, они не могли знать тонкостей дворцовых интриг и жизни дома Шу в далекой столице. Но, по крайней мере до этого рокового момента, в их краях не было слышно жалоб на жестокость или вопиющую коррупцию со стороны правителей. Пусть Южные земли и не могли похвастаться постоянными щедрыми урожаями, как житницы соседних Восточных провинций, дом Шу был нормальным, ничем не примечательным и в меру справедливым сюзереном.

Единственным исключением – тем самым гнилым зерном, что вызывало глухое разочарование и злые шепотки – было то, что в Девы нынешнего поколения, по какой-то нелепой случайности, выбрали бесталанную, никчемную дочь из побочной, захудалой ветви.

Поскольку бывшая Драгоценная супруга Шу Габи славилась неземной красотой, и её часто сравнивали с прекрасным лотосом, разочарование народа, услышавшего сплетни о «сточной крысе» Шу Кейгецу, было поистине колоссальным.

Драгоценная супруга потом и кровью, ценой неимоверных усилий подняла статус их нищих Южных земель, а теперь всё это наследие летело в бездну из-за одной писклявой девчонки.

Поэтому каждый раз, когда заезжие торговцы привозили свежие порции столичных сплетен, глухое недовольство деревни в адрес Шу Кейгецу росло как на дрожжах. И когда её скандальное поступление во дворец мистическим образом совпало с небывалым неурожаем и холодами, темный, суеверный народ, естественно, намертво связал эти два события.

Жители Южных провинций по своей природе полны нестабильной энергии огня и крайне эмоциональны. Способные на глубокую, фанатичную преданность, они столь же легко поддавались животному страху, слепой враждебности и первобытным суевериям.

В прошлом году посевы выжгла страшная засуха. В этом – добили аномальные холода. Их обожаемую, святую Драгоценную супругу с позором изгнали.

И когда хитрый глава волости умело объяснил все эти обрушившиеся несчастья как «небесную кару за грехи Девы», народ проглотил наживку не жуя. Более того, отчаянно ища козла отпущения, громоотвод для своей паники и тревоги, они начали исступленно, слепо ненавидеть Шу Кейгецу.

Шу Кейгецу принесла проклятие на наши земли!

Шу Кейгецу безжалостно загнала нас в угол!

Если бы только этой проклятой Шу Кейгецу не было на свете…

— «Если заставить Шу Кейгецу корчиться от боли, гнев Южных земель утихнет», – глухо пробормотал Унран, не отрывая тяжелого взгляда от чашки.

Это были дословные слова главы волости, Ко Токушо-сама.

Когда Унран и Горо, взяв на себя бремя покойного старосты, пришли к нему на поклон, умоляя о снижении податей, Ко-сама вкрадчиво произнес именно это.

Если они свершат правосудие и накажут Шу Кейгецу, которая соизволит прибыть в их края, гнев оскорбленных Небес наконец утихнет. Если они выкрадут её и надежно спрячут в богом забытом поселении презренных, а затем будут безжалостно ломать её несколько дней, то налоги для их поселения будут снижены вдвое. А это – шанс на выживание.

Споры у костра были яростными, почти доходило до поножовщины, но в итоге измученное поселение дало добро.

Все до единого жаждали избавиться от проклятия. А снижение неподъемных налогов вдвое – это было воистину королевское, спасительное предложение.

К тому же щедрые мешки отборного риса и свежих овощей, выданные главой в качестве аванса, были слишком соблазнительны для желудков, забывших вкус нормальной еды.

— …Послушай, а если мы будем прилежно почитать бога земледелия, то даже если мы будем мучить эту Шу Кейгецу, небесная кара нас не коснется, верно?

Трусливый Горо, чья показная бравада уже испарилась как утренний туман, начал стремительно поддаваться липкой тревоге.

То он корчит из себя бесстрашного головореза и орет дурниной, то боязливо жмется по углам и скулит, взывая к богам. Подобные резкие, истеричные перепады настроения – классическая черта жителей Южных земель.

— Глава волости ведь обещал скрыть, что это дело рук презренных, да?

— Возьми себя в руки, дядюшка! Хватит ныть! – резко, как хлыстом, оборвал его Унран. – Ты же сам вчера об этом распинался. Если бы ломать Деву было «плохо», мы бы в жизни не смогли так гладко её сцапать. Мы подкинули на пепелище сцену цацку дома Гэн, в точности как велел этот хитрый лис глава волости, и теперь вся вина гарантированно падет на их головы. И к тому же, чтобы этот ублюдок не сделал нас крайними, мы заставили его написать расписку кровью.

— А… да, точно.

Горо с шумным облегчением выдохнул, утирая пот со лба.

— Расписка. Точно, расписка. Мой братец был тем еще чудаком: будучи грязным презренным, тратил время на то, чтобы учить наших сопливых детей грамоте. Но если пораскинуть мозгами, именно его дурацкое занудство нас сейчас и спасло! Верно, Унран? Наш покойный староста был воистину великим человеком.

Он с воодушевлением принялся расхваливать покойного брата, но реакция старухи Кё, со скрежетом соскребавшей кашу со дна котла, была далека от восторженной.

— Пф. Бабка надвое сказала. Каким бы семи пядей во лбу он ни был, раз уж он притащил в поселение скверну и беду – грош цена его уму.

— Ну ты и язва, старая. Когда брат был жив, ты же первая ползала перед ним на коленях и выла: «Такого святого человека больше не сыскать!». И не только ты – всё поселение молилось на него как на икону!

— Давно это было, забыла уже, – старуха презрительно сморщила нос. – По крайней мере, сейчас ни один здравомыслящий человек не станет уважать идиота, который поперся в Лес Бедствий и навлек на наши головы гнев духов.

Её ядовитые слова били в самую точку, отражая реальное, безжалостное мнение большинства жителей поселения.

Услышав это, Горо с досадой и стыдом сдвинул густые брови.

— Да, пойти в Лес Бедствий – это была невообразимая, суицидальная глупость… но говорить о покойнике в таком тоне…

Но заметив, что Унран, который по всем законам чести должен был с кулаками вступиться за отца, даже не смотрит в их сторону и молча пялится в пустоту, подпирая щеку рукой, Горо вскипел.

— Эй, Унран! А ты какого дьявола молчишь?! Он же твой отец, черт возьми!

— …Мы не связаны кровью.

— Но он же подобрал тебя, выкормил и вырастил! Ты должен быть ему благодарен вдвойне, щенок! Ах ты, ледяная, неблагодарная дрянь!

Горо в бешенстве грохнул пудовым кулаком по столу, и ветхая, изъеденная жуком доска жалобно крякнула.

В повисшей густой, звенящей от напряжения атмосфере старуха Кё торопливо грохнула перед мужчинами миски с дымящейся кашей, отчаянно пытаясь сгладить назревающую драку.

— Ну-ну, остыньте, горячие парни! Хватит уже перемывать кости мертвецам, им от этого ни жарко ни холодно. Лучше давайте-ка пораскинем мозгами, как будем спускать шкуру с пойманной Шу Кейгецу. Ох, как же я ненавижу таких напыщенных, высокомерных девок, прикрывающихся своей властью и шелками!

Она неуклюже, но старательно попыталась перевести стрелки на общую мишень.

Горо мгновенно уловил её намек и, с громким хлюпаньем втянув похлебку, кровожадно оскалился:

— Да, пожалуй, ты права. Пора преподать хороший урок этой злодейке, сеющей беды.

— Давай для начала острижем её под ноль! – мстительно предложила старуха. – Или запрем в выгребной яме, кишащей жуками и личинками! Окунуть эту чистоплюйку в помои с головой – тоже отличная забава!

— Ого, ну и фантазия у вас, баб. А я мыслю более практично: лучше использовать эту кобылу с пользой для дела. Пускай всю ночь до потери пульса горбатится в поле, а за малейшую оплошность будем щедро угощать её палками и камнями… О, боги, как же вкусно!

Он жадно, как оголодавший пес, проглотил еще несколько огромных ложек каши и блаженно зажмурился.

— Вот именно. Тогда эта белоручка хоть на своей шкуре прочувствует, как нам тут сладко живется.

— А потом посадим на хлеб и воду, пока не сдохнет.

— Отличный план, просто блеск!

Они вдвоем, весело гогоча и брызгая слюной, увлеченно обсуждали изощренные планы мести, уплетая варево, когда старуха Кё, хитро прищурившись, добавила:

— А напоследок, когда она вконец отощает, отдадим её на растерзание нашим мужикам из поселения. Устроим аукцион: ночь с высшей Девой – за одну жалкую миску каши!

Услышав это, Горо поперхнулся, закашлялся и воровато, с опаской покосился на племянника.

— Ради корки хлеба и миски баланды эта надменная аристократка расставит ноги! Это же просто шедевр, поэзия!

— Эй, старая, остынь, – Горо предостерегающе ткнул локтем старуху Кё, которая уже задыхалась от смеха, держась за впалый живот.

Унран всё это время молча вертел в пальцах деревянную ложку, но к еде так и не притронулся.

— Э-э, Унран, не бери в голову. Идея старухи, конечно, немного… того, перебор, да? – нервно хохотнул Горо, пытаясь сгладить острые углы.

— Почему же? – обманчиво-мягко, со слабой, пустой улыбкой ответил Унран и наконец со звоном швырнул ложку на стол. – Мою мать ведь тоже изнасиловал какой-то заезжий деревенский ублюдок ровно за миску каши. Разве не так было дело?

Унран был плодом насилия – ребенком, родившимся после того, как нищую женщину из поселения презренных силой взял мужчина из деревни простолюдинов.

За столом мгновенно повисла мертвая, ледяная тишина. Смех старухи оборвался, словно ей перерезали горло.

Наконец, не выдержав этого давящего, удушливого молчания, Горо сделал грубый выговор старухе Кё:

— Слушай сюда, старая карга. Захлопни пасть, это уже ни в какие ворота. Да, староста был безнадежным, наивным дураком, а Унран – приблудный изгой, но они оба, черт возьми, пытались вытащить это поселение из дерьма, разве не так?! Хватит поливать их грязью. Мне от твоих речей самому блевать охота.

— ...

Поскольку после смерти брата Горо негласно стал главным авторитетом в поселении, старуха Кё, видимо, смекнула, что лезть на рожон себе дороже. С неловким, виноватым видом она пожевала губами и заискивающе забормотала:

— Ой, да не пойми ты меня превратно, Горо! Мы же все сейчас молимся на Унрана! Поджечь священный алтарь и выкрасть саму Деву из-под носа охраны – да никто, кроме нашего мальчика, не смог бы провернуть такое дерзкое дельце!

— О, премного благодарен за признание, – саркастично, кривя губы, процедил Унран и резким движением отодвинул от себя миску.

Аппетит отбило напрочь.

И в этот самый момент…

— Эй! Горо! – в распахнутую дверь, едва не снеся косяк, ворвался запыхавшийся человек.

Это был один из молодых парней, которых они оставили в качестве караульных у амбара с Шу Кейгецу. Он диким, растерянным взглядом обвел каморку, посмотрел на Горо, а затем вперился в Унрана.

— Подойдите туда. Срочно. На минутку.

— Чего стряслось? Девка буянит? – нахмурился Горо. – Я заглядывал в щель перед рассветом, она как-то странно себя вела.

— Что, запертая в темном сарае с жуками, наша неженка окончательно тронулась умом? Или откусила себе язык с перепугу? – лениво поинтересовался Унран.

— Нет, дело вообще не в этом… это надо видеть…

Унран раздраженно склонил голову, услышав этот невнятный, сбивчивый лепет.

Наверняка эта изнеженная, истеричная Дева очнулась с первыми лучами солнца, осознала свое положение и теперь бьется головой о стены, визжа как недорезанная свинья. Или колотит кулаками в дверь, захлебываясь соплями.

— Короче, ноги в руки и дуй за мной, Горо. И… Унран, ты тоже давай. Ты же у нас вроде как специалист по бабьим истерикам.

Обычно суровые мужики из поселения предпочитали решать свои проблемы кулаками и никогда не обращались за помощью к Унрану. Увидев, что парень сам, добровольно просит его вмешаться, Унран и Горо переглянулись в полном недоумении и молча зашагали в сторону амбара.

(Ну и ну. И чего эти лбы так перепугались? Одной связанной, трясущейся бабы?)

Топая по грязи к амбару, Унран вдруг с тоской вспомнил, что так и не притронулся к каше.

Даже если он захочет заморить червячка позже, когда они разберутся с девкой и вернутся, котел стопроцентно будет вылизан до блеска. В хижину к старухе Кё, как мухи на мед, постоянно захаживают вечно голодные дружки Горо из поселения.

(А-а, дьявол, как же жрать охота. И в этом тоже, черт возьми, виновата эта проклятая Шу Кейгецу!)

Банальное чувство голода лишь подлило масла в огонь его раздражения. Унран с мстительным удовольствием решил свалить и эту мелкую неприятность на голову пленницы.

Эта самая Шу Кейгецу с пеленок купалась в роскоши, спала на шелках и жрала с золота только потому, что ей повезло вылезти из правильной утробы – в семье Шу. Какая же чудовищная, пропасть между ней и им – презираемым даже среди отбросов общества, которого за спиной плюя называют «грязным полукровкой».

Пока Унран и его товарищи по несчастью униженно лизали сапоги сытым деревенским, чтобы выпросить гнилую репу и выжить, она жила припеваючи, от скуки осыпая ругательствами кланяющихся ей в ноги слуг. Пока они корчились от голодных спазмов, она, должно быть, лениво ковырялась в изысканных деликатесах, отсылая недоеденное на помойку.

(Я не намерен больше терпеть эту блядскую несправедливость).

Что плохого в том, чтобы грубой силой вернуть равновесие весам, которые слишком долго и несправедливо кренились в одну сторону?

Унран и его люди жрали дерьмо всю свою жизнь. Следовательно, Шу Кейгецу обязана хлебнуть дерьма ровно столько же, насколько безоблачной и легкой была её жизнь до этого дня. Только и всего. Простая математика.

И вот они подошли к ветхой постройке и рывком распахнули дверь амбара, но…

— Ах, какое чудесное утро! Приветствую!

Женщина, услышав скрип несмазанных петель, грациозно обернулась и поздоровалась с такой искренней, лучезарной радостью, что Унран и Горо просто вросли в землю от шока.

Это была убогая, насквозь прогнившая лачуга, едва освещенная мутным, серым светом рассвета.

Поскольку хранить в ней было решительно нечего, крышу не латали годами: повсюду зияли дыры размером с кулак. Натекшая дождевая вода давно зацвела, начала гнить и источать невыносимое, тошнотворное зловоние. В этих затхлых, склизких лужах жирным слоем копошились самые мерзкие, отвратительные насекомые. Запри в этой клоаке взрослого, бывалого мужика – и тот бы обблевался от омерзения.

Но изнеженная аристократка, которая по их плану должна была всю ночь рыдать, привязанная к опорному столбу, совершенно невозмутимо, с ослепительной улыбкой желала им доброго утра!

Более того, она каким-то непостижимым образом полностью освободилась от тугих узлов и теперь расслабленно, как в собственном саду, прохаживалась по гниющему полу.

Унран был сбит с толку настолько, что забыл закрыть рот.

— Что за чертовщина тут происходит?! Как ты, мать твою, выпуталась из веревок?!

— А? Ох, это сущие пустяки! Я просто вывихнула себе пару суставов на кистях и плавненько выскользнула, – прощебетала она. – Знаете ли, эта грубая пенька так немилосердно впивалась в мою нежную кожу, оставляя красные следы!

— Ч-что?!

Откуда, демоны её раздери, тепличная, изнеженная Дева вообще знает такие специфические воровские фокусы, как освобождение от пут через вывих суставов?!

Пока Унран стоял, парализованный когнитивным диссонансом, и судорожно хватал ртом воздух, женщина с плохо скрываемой гордостью изящно прижала ладошку к груди:

— Спешу похвастаться: искусство экстренного освобождения от оков – один из немногих полезных навыков, которые можно успешно тренировать, даже обладая моим прискорбно слабым здоровьем!

— Э-э… я сейчас вообще ни хрена не понимаю, о чем ты несешь.

— Ох, неужели самостоятельно освобождаться от веревок было строжайше запрещено вашим кодексом? – Дева прижала ладонь к щеке и виновато, почти сокрушенно опустила хрупкие плечики. – Покорнейше прошу меня простить за эту оплошность! Меня ведь впервые в жизни похищают настоящие бандиты, и я, к своему стыду, совершенно не знакома с вашими правилами этикета…

Увидев, как лицо Унрана перекосило от нервного тика, Горо внезапно хрипло ахнул. Его глаза едва не вылезли из орбит: он только сейчас заметил, что в другой, изящно отставленной ручке Дева нежно сжимает гигантскую, извивающуюся, ядовитую многоножку!

— Да что ты вообще творишь, ненормальная?! За каким дьяволом ты держишь в руках эту мерзкую тварь?!

— А? О, вы об этом милом создании? – женщина ласково погладила жуткое насекомое пальцем. – Ну, раз уж я оказалась у вас в гостях, мне было ужасно неловко сидеть сложа руки и злоупотреблять вашим гостеприимством. Поэтому я решила принести хоть какую-то посильную пользу и сделать то, что в моих скромных силах! Для начала я занялась генеральной уборкой и сортировкой местной фауны…

Она изящным жестом, словно экскурсовод в королевском музее, указала на четыре угла гниющей лачуги.

— Итак, обратите внимание: вот здесь, в этом сухом уголке, я обустроила уютное гнездышко для мышек. Здесь, поближе к влаге, расположились многоножки и прочие занятные членистоногие. Вон там, в грязи – дождевые черви и кольчатые. А вот личинок всех мастей, включая жирных опарышей, я решила для удобства собрать в одну большую кучу вот в той милой лужице… – она вдруг запнулась, оборвала свою презентацию и виновато, как нашкодивший ребенок, посмотрела на остолбеневших мужчин. – Ох, скажите на милость, не было ли с моей стороны верхом наглости самовольно переселять здешних жителей без вашего высочайшего дозволения? Еще раз покорнейше прошу простить мое возмутительное самоуправство в вашем чудесном доме…

— Да дядюшка вообще не об этом орет, дура ты стоеросовая! – взвыл Унран. – За каким хреном ты голыми руками сгребла в кучу столько ядовитых тварей?! Ты что, проклятие вуду на нас насылать собралась?!

— Ой!

Унран, не выдержав абсурдности ситуации, сорвался на визг, и в этот миг лицо женщины вдруг озарилось странным, понимающим светом.

— Боги, какой ностальгический, до боли знакомый диалог! Умоляю, не могли бы вы повторить эту фразу еще разок, но с чуть большей экспрессией?

— Эй! Ты вообще, блядь, слышишь, что тебе говорят?!

— Ой-ой, хи-хи-хи!

Её нежная улыбка растянулась еще шире, обретая пугающие, маниакальные нотки. Она шагнула вперед и в упор, с нескрываемым, почти научным интересом уставилась на Унрана.

— Какое мужественное, волевое лицо! И эта восхитительно-бесцеремонная, грубая манера речи! Поразительно… Хоть черты лица и пол у вас кардинально различаются, но как же сильно вы напоминаете мне мою любимую Рири в минуты гнева! Скажите, почему абсолютно все люди, наделенные нестабильной природой огня, такие невыносимо очаровательные?

Унран чувствовал, что его мозг сейчас просто закипит. Он категорически, напрочь отказывался понимать хотя бы половину из того бреда, что она несла.

— Ты… ты вообще отстреливаешь ситуацию, в которой оказалась?! – прорычал он, наступая на нее. – Мы – безжалостные разбойники! Мы тебя похитили! Умыкнули! Ты должна трястись от животного страха, умолять о пощаде, заливаться слезами… ну, вести себя как-то более адекватно своему плачевному положению!

— Эм…

Женщина лишь в легком недоумении склонила голову набок. Откуда было Унрану знать, что прямо сейчас в глубине своей души она снисходительно хмыкает: («Мальчики, да по сравнению с тем кошмаром, когда безумный даос Шики едва не сожрал мою душу живьем, ваши посиделки в сарае – это просто веселый пикник на обочине»).

(У этой бабы… явно чердак протекает. Причем капитально).

Оставалось лишь гадать: родилась ли она с такой придурью, или её хрупкий аристократический рассудок просто лопнул как мыльный пузырь от шока после жесткого похищения.

Унран коротко, злобно выдохнул сквозь зубы и хищно придвинул свое лицо вплотную к её лицу, вторгаясь в личное пространство.

Любая нормальная деревенская баба на её месте мгновенно бы залилась краской стыда или завизжала, что бы она там до этого ни лепетала. Но эта ненормальная лишь с живым, исследовательским любопытством разглядывала его шрамы.

Унран сознательно, наслаждаясь моментом, исказил свое прекрасное лицо в максимально жестокой, садистской ухмылке – точь-в-точь сытый кот, играющий с полумертвой мышью.

— Похоже, до тебя туго доходит, в какую задницу ты угодила. Что ж, давай-ка я разжую тебе популярно, Шу Кейгецу-сама.

— Внимательно вас слушаю…

— Прямо сейчас тебя будут жестоко наказывать. Наказывать за то, что ты, бесталанная, жалкая сточная крыса, обманом пролезла в Девы, купалась в золоте и своей мерзкой аурой навлекла на эти земли гнев Небес. Тебя будут ломать и мучить так долго и страшно, как ты того заслуживаешь за свою гнилую, черную натуру. И свершим это правосудие мы – безжалостные люди, нанятые великим домом Гэн…

Он хотел заодно, под шумок, вдолбить в её пустую голову легенду о причастности Северных провинций, но не смог довести эту жалкую ложь до конца.

— Ох, бросьте, вы, должно быть, шутите! Вы ведь все до единого – коренные жители этих Южных земель, не так ли?

Шу Кейгецу, невинно хлопнув длинными ресницами, спокойным, железобетонным тоном констатировала очевидный факт.

— …Что ты сейчас вякнула?

— Посудите сами: если Дева дома Шу действительно прогневила Небеса, то логично, что и бедствия обрушились именно на её родные Южные провинции. Какое, позвольте спросить, дело гордому дому Гэн из далеких Северных земель до наших местечковых климатических проблем? Идея о том, чтобы похитить и покарать меня от имени оскорбленных Небес, могла зародиться исключительно в воспаленных умах самих жителей Южных земель, доведенных до отчаяния этими самыми бедствиями. Я ведь не ошибаюсь в своих логических построениях?

Услышав её кристально-ясные, холодные как лед рассуждения, Унран потрясенно распахнул глаза.

— Иными словами, вы, господа, связали некие тяжелые социальные или экономические трудности, с которыми столкнулись ваши Южные земли, лично с моей скромной персоной… и теперь наивно полагаете, что, подвергнув меня физическим мучениям, вы сможете каким-то магическим образом облегчить свою участь.

От той взбалмошной, эмоциональной истерички, что визжала вчера в беседке, не осталось и тени – перед ними стояла женщина, обладающая абсолютным, пугающим самоконтролем.

— Однако, даже если все Южные земли до единого человека горят праведной ненавистью к Шу Кейгецу, ни один безумец не осмелится поднять на меня руку там, где находится сам Наследный принц и элита шуканов. Именно поэтому вы были вынуждены похитить меня в эту глухую, богом забытую дыру, куда не ступает нога простого, добропорядочного обывателя – в так называемое резервационное «поселение презренных». Что ж, должна признать, план не лишен определенного изящества. Я всё правильно поняла?

Женщина лишь мягко, почти снисходительно улыбалась. Но несмотря на её хрупкую, изящную внешность, сейчас от неё волнами расходилась такая тяжелая, властная и пугающая аура, что мужчинам стало не по себе.

(Да кто она вообще такая, черт возьми?!)

Унран судорожно сглотнул и мрачно нахмурился.

Осознав, что его фирменная, леденящая душу ухмылка сползла с лица, уступив место растерянности, он до крови прикусил язык от бессильной досады.

— Но раз уж в деревне прямо сейчас расквартированы опытнейшие столичные воины и ищейки, я сильно сомневаюсь, что ваш отчаянный план увенчается успехом. Если вы не против, не могли бы вы более подробно, с цифрами и фактами, изложить мне суть проблемы, которая толкнула вас на эту суицидальную выходку? Вполне возможно, я смогу помочь вам решить ваши затруднения куда более цивилизованным путем.

Женщина с абсолютно серьезным, деловым лицом даже сделала шаг навстречу головорезам.

Тело Унрана инстинктивно дернулось назад, желая разорвать дистанцию с этим пугающим существом, но он вовремя взял себя в руки и злобно, исподлобья уставился на неё.

С какой стати, спрашивается, он должен позволять этой оторванной от реальности аристократке брать инициативу в свои руки и диктовать условия?!

— Да неужели?! Помочь она нам решила!

Он грубо, со всей дури перехватил её хрупкое запястье и сжал до хруста костей.

Это была нежная, тонкая, почти прозрачная рука, без единой мозоли, трещинки или пигментного пятнышка. Рука женщины, никогда не знавшей труда.

— А ты, я погляжу, девка не робкого десятка, да? Хочешь нам помочь, говоришь? Ну так помоги, сделай милость! Твои вопли и страдания – вот наше единственное спасение!

Сырое, темное, провонявшее гнилью помещение. Отовсюду доносится мерзкий, царапающий нервы шорох тысяч насекомых.

Оказавшись в незнакомой, жуткой обстановке, плотно окруженная враждебно настроенными, крупными мужчинами, один из которых прямо сейчас ломает ей запястье, Шу Кейгецу даже не поморщилась от боли и продолжала спокойно, не мигая, сверлить его ясным взглядом.

— Э-э-э, Унран… Слушай, она оказалась куда более хладнокровной и рассудительной стервой, чем я предполагал. Может, нам стоит как-то… ну, пересмотреть наши методы воздействия? – неуверенно, сбиваясь с мысли, начал Горо. Величественное, почти королевское поведение хрупкой Девы окончательно сбило его с толку.

Но Унран яростно отмахнулся от дяди.

— Для начала давай-ка мы обрежем тебе эти роскошные космы! Под самый корень!

Он грубо, намотав на кулак прядь её шелковистых волос, с силой дернул голову женщины назад.

— Для вас, зажравшихся аристократок, волосы – это же святое, верно? Главная гордость! Что ж, сделаем тебя такой же облезлой и плешивой, как наши бабы. А то твое смазливое личико кажется мне слишком бледным и скучным, так что мы добавим немного красок! Интересно, если я сейчас впечатаю кулак в твою скулу со всей дури, какого цвета станет твоя кожа? Ярко-красного? Или сразу иссиня-черного?!

Несколько тонких волосинок с жалобным треском лопнули под его пальцами.

Её грубо удерживает обозленный мужчина, превосходящий её по массе вдвое, и в мельчайших, садистских подробностях расписывает, как именно будет её калечить.

Любая, даже самая отбитая на голову и храбрая женщина в подобной ситуации хотя бы побледнела от страха или зажмурилась. Но эта чертова Дева, которую всю жизнь сдували пылинки и лелеяли в оранжереях, даже не моргнула! Её пульс не участился ни на удар.

Унран, чувствуя, как внутри закипает слепое, бессильное бешенство от того, что его угрозы не работают, еще сильнее, до боли сжал кулак в её волосах.

— И заруби на носу: помощь не придет. Никогда. На пепелище сцены и по всему тракту мы щедро рассыпали улики, указывающие на Северные земли дома Гэн. Ищейки принца уже мчатся по ложному следу в противоположную сторону. Ты здесь абсолютно одна, и над тобой будет безнаказанно издеваться всё наше поселение, от мала до велика! Ровно так же, как вы, твари, всю жизнь издевались над нами! В тебя будут плевать прокаженные, тебя будут пинать калеки, мы будем морить тебя жаждой и голодом, а в конце концов, когда от тебя останется лишь скулящий кусок мяса, мужчины поселения…

— О, приветствую! Всем доброе, прекрасное утро!

Но в тот самый момент, когда ослепший от ярости Унран уже замахнулся, чтобы с силой швырнуть её лицом в гнилой пол, покосившаяся дверь амбара с оглушительным грохотом слетела с петель, и на пороге возник незваный гость.

— Так вот вы где все собрались, проказники! А ко мне в гости так никто и не заглянул, мне было до ужаса одиноко и скучно сидеть в темноте!

Это был Ко Кейко – тот самый здоровяк-охранник, который по всем законам физики должен был прямо сейчас лежать крепко связанным в другом амбаре, в сотне шагов отсюда.

— ?!

Челюсть Унрана с глухим стуком отвалилась.

— Ч-что за чертовщина?! Как ты, мать твою, развязал морские узлы?! – дурниной заорал Горо, пятясь назад.

Кейко лишь снисходительно склонил голову набок и играючи, так, что ткань на рукавах затрещала, напряг бицепсы:

— А? Да я просто напряг мышцы чуть сильнее обычного. Раз – и эти гнилые нитки лопнули сами собой. Ах да, чуть не забыл, вот, возвращаю ваше имущество. Ты тут за главного, красавчик?

С этими словами он, сияя дружелюбной, широкой улыбкой, всучил опешившему Унрану горсть рваных обрывков толстенной пеньковой веревки.

— Эй, да пошел ты, не нужны мне твои…

— Вот как. Ясно.

В тот самый миг, когда Унран попытался брезгливо оттолкнуть наглого вояку, Кейко неуловимым движением слегка присел, меняя центр тяжести.

— Чт?!

Короткий, глухой, чудовищный по силе удар в солнечное сплетение выбил из Унрана весь дух. В следующее неуловимое мгновение мир перед глазами парня кувыркнулся, и он обнаружил, что беспомощно висит, перекинутый через широкое плечо Кейко.

— Гья-а-а-а!

Одновременно с этим Горо, которому, видимо, мимоходом подставили виртуозную подножку, с жалобным хрюканьем рухнул на гнилые доски прямо у ног Кейко.

Тюк!

Долю секунды спустя в дюйме от носа распластавшегося Горо в пол глубоко вонзилась тяжелая, ржавая мотыга – одному богу известно, откуда Кейко вообще успел её выхватить. Толстое, тупое лезвие со зловещим металлическим лязгом замерло в волоске от пульсирующей сонной артерии Горо.

— Х-хии-и-и! – тонко, по-бабьи взвизгнул Горо. Остальные бандиты, жавшиеся по углам, разом попятились, не смея даже дышать.

Унран тоже инстинктивно затаил дыхание, боясь спровоцировать монстра. Кейко держал его на плече легко и непринужденно, как мешок с невесомой рисовой шелухой – если этот псих сейчас просто наклонится и швырнет его головой вниз о камни, от черепа Унрана останется лишь кровавое месиво.

— Позвольте представиться: я, вообще-то, боевой офицер, прошедший через мясорубку десятка войн. И вырезать под корень всё ваше жалкое поселение, не вспотев, для меня – сущий пустяк, раз плюнуть.

Его тон не был угрожающим, он не повышал голоса и говорил совершенно буднично, с вежливой улыбкой – но именно от этого жуткого диссонанса его слова звучали как приговор, не подлежащий обжалованию.

Все присутствующие кожей, на животном уровне поняли: этот человек не бросает слов на ветер. Это не угроза, это чистая, математическая констатация факта.

— А теперь, господа хорошие, будьте любезны ответить на один простой вопрос. Что именно вы собирались сделать с моей ненаглядной, драгоценной Девой?

— ...

Воздух в тесном помещении сгустился настолько, что его можно было резать ножом.

Оказавшись лицом к лицу с абсолютной, непреодолимой силой, все взрослые, вооруженные мужчины поселения с надеждой уставились на Унрана, который всё еще беспомощно болтался вниз головой на плече Кейко.

Если они сейчас скажут правду про насилие и пытки – этот демон перережет им глотки за секунду.

— Э-это… мы… мы просто…

— Ох, боги милосердные!

Но в эту звенящую, натянутую до предела атмосферу вдруг ворвался совершенно неуместный, кристально-чистый, переполненный щенячьим восторгом голос.

Это была Шу Кейгецу, которая, воспользовавшись суматохой, незаметно проскользнула к открытой настежь двери.

— Какой невообразимо-великолепный вид! Старший бр… кхм, то есть, Кейко-сама! Умоляю, идите сюда, скорее посмотрите на это чудо!

Судя по экстатическим придыханиям, женщина была абсолютно, до глубины души очарована пейзажем, открывающимся за пределами вонючего амбара.

— О? Что там такое интересное?

Услышав этот восторженный зов, Кейко тут же, без малейших сожалений, сбросил со своего плеча остолбеневшего Унрана, как кулек с мусором. Оставив Горо и остальных бандитов дрожать в лужах собственной мочи, он в два гигантских шага оказался у двери, выглянул наружу и удовлетворенно, с видом знатока, кивнул:

— Ах. Бескрайнее, заливное рисовое поле. Благодать.

— Это… настоящее рисовое поле!..

Почему-то эта изнеженная аристократка, словно забитая крестьянка, впервые узревшая лик Будды, благоговейно сложила ручки на груди и задрожала всем телом от неконтролируемого восторга.

— Рисовое поле! Священная земля, дающая пропитание всему нашему великому народу, начало всех начал, колыбель жизни! Поверхность воды, зеркально отражающая изменчивое утреннее небо – да ведь это же само зеркало богов, запечатлевшее лик Небес! Какое невероятное, первозданное величие! Это великолепие не идет ни в какое сравнение с тем жалким, вылизанным, крошечным клочком земли, что отвели нам во Внутреннем дворце!

Перед ними, куда хватало глаз, простиралось самое обычное, грязное, залитое мутной водой рисовое поле, едва освещенное первыми, робкими лучами рассветного солнца. Ничего особенного.

Но почему-то этот тривиальный пейзаж так глубоко тронул тонкую душу женщины, что она, утирая выступившие слезы, беспрестанно, как болванчик, кивала головой.

— А эти размытые межи, где упорные сорняки прут из земли как ни в чем не бывало, сколько их ни пропалывай, обдирая руки в кровь! А эти еще такие слабые, беззащитные зеленые побеги молодого риса, цепляющиеся за жизнь! А это потрясающее многообразие вредоносных насекомых, с таким диким энтузиазмом нападающих на молодые стебли! О боги, ухаживать за всем этим великолепием, бороться со стихией – это же наверняка тяжкий, но такой благородный труд…

— Истинная правда, госпожа. Действительно, это благословенное место требует огромной самоотдачи и поистине материнской заботы, – басом поддержал её Кейко.

Стоявший плечом к плечу с Девой могучий воин тоже почему-то начал с лихорадочным жаром, чуть ли не пуская слюни, разглядывать это чертово рисовое поле.

Казалось, в их дрожащих голосах звенит неподдельный, религиозный экстаз.

— Бесконечная, изнуряющая прополка по колено в ледяной грязи…

— Истинное, высшее удовольствие – грудью защищать эти слабые ростки от прожорливых вредителей, холить их и лелеять…

Лиц этих двоих сумасшедших, неотрывно, как под гипнозом смотрящих на заливные поля, из амбара не было видно.

Но внезапно мужчина резко обернулся и зычным, командирским голосом возвестил:

— Эй, господа разбойники! Минуточку внимания!

Мужчины, всё еще жавшиеся по темным углам, вздрогнули как от удара плетью и инстинктивно вытянулись по стойке смирно.

— Насколько я успел расслышать, вы страстно желали, чтобы наша нежная Дева сполна познала лишения простого люда? Хотели изощренно помучить её, сломать её гордость? Я ведь не ослышался?

Когда огромный, вооруженный до зубов монстр, только что раскидавший вас как котят, с такой бодрой, искренней улыбкой задает подобный вопрос… кто в здравом уме и твердой памяти рискнет ответить: «Да, именно так мы и планировали»?

— Н-нет, что вы, господин… ну, как бы вам сказать… мы вовсе не собирались её мучить… так, попугать немного… – Горо, обливаясь ледяным потом, попытался жалко, невнятно оправдаться, но женщина радостно, звонко перебила его лепет.

— Ну конечно же! Разумеется! И у нас как раз созрело потрясающее, невероятно конструктивное предложение насчет организации этих самых мучений!

Почему-то и плененная Шу Кейгецу, и её непобедимый воин-охранник синхронно подались вперед. В их широко распахнутых глазах полыхал маниакальный, фанатичный блеск.

Они в один голос, с пугающей слаженностью, словно настоящие, кровные брат и сестра, с восторгом выпалили:

— Как насчет изнурительных, принудительных каторжных работ на рисовом поле от рассвета до заката?!

＊＊＊

Унран обладал столь притягательной, породистой внешностью, что подобного красавца едва ли сыщешь во всей глухой Южной провинции.

Его язвительная усмешка обнажала хищный оскал, но стоило ему, грациозно склонив голову, приблизиться с медовыми речами – и он мгновенно оборачивался ласковым, но своенравным мартовским котом.

Человек-загадка, вечно прячущий душу за легкой полуулыбкой. Он не проронил ни единой слезы даже на похоронах приемного отца – единственного в поселении человека, искренне о нем заботившегося. Таким его знали.

Но сегодня Унран, совершенно на себя не похожий, сидел на корточках, тяжело обхватив поникшую голову руками.

(Невероятно. Да что это вообще за чертовщина?!)

В тенях, залегших под глазами, читалась беспросветная усталость. Да, именно усталость.

Парня вымотала бесконечная череда сюрреалистичных событий, стартовавшая на рассвете с воистину безумного заявления пленников: «Мы желаем трудиться на рисовых полях!»

Для начала, Шу Кейгецу и её телохранитель, изъявив горячее желание заняться посевами, деловито подоткнули полы шелковых одежд, бодро выскочили из амбара и с вежливым поклоном «Дозвольте!» по колено влезли в топкую грязь.

— Ого. И впрямь: Осень на дворе, а побеги так и не пошли в рост.

— Если аккуратно расщепить стебель ногтем, легко определить срок до начала колошения. Хм-м… да, колос еще даже не сформировался.

— Острая нехватка солнца. И риск болезней пугающе высок. Взгляните: рассада посажена слишком густо. Как ни прискорбно, но часть придется проредить, иначе зараза выкосит всё поле.

Они порхали по заливному полю, словно водомерки, даже не увязая в грязи, и сыпали профессиональными терминами, вызывая единственное желание завопить: «Вы, черт возьми, кто такие по профессии?!»

— Формирование гряд и система орошения поистине безупречны. Видна кропотливая, любовная работа.

— Согласен. А вот над межами стоит потрудиться. Выращивание риса – это бесконечная война с сорняками и вредителями. Классические трактаты по земледелию гласят: ежовник необходимо уничтожать даже на границах полей, дабы лишить насекомых укрытия.

— Было бы разумно выполоть весь сорняк и засадить межи периллой. Популяция щитников сократится в разы.

— Давайте проинспектируем и суходольные угодья. Стратегию пересадки нужно выстраивать, учитывая весь масштаб поселения.

Обменявшись короткими кивками, словно умудренные опытом агрономы, эта парочка уже собралась было бодро промаршировать дальше, когда Унран и его банда наконец стряхнули оцепенение.

— Эй, притормозите! С какого перепугу вы собрались разгуливать по всему поселению?!

— Прошу простить, Унран, – с виноватым вздохом отозвалась Дева. – Я сказала, что желаю трудиться на рисовом поле, но солгала. Мое сердце рвется ухаживать и за суходольными землями. Ведь земля не терпит разделения, она едина!

— Да я вообще не об этом!

Она каялась с абсолютно серьезным, возвышенным лицом, но, разумеется, суть претензии была совершенно в другом. Да и когда, демоны её раздери, она успела выведать его имя, и почему обращается к нему с такой возмутительной легкостью?

— Унран, успокойтесь, – подал голос охранник, назвавшийся Кейко. – Разумеется, мы ни в коем случае не забываем о вашем горячем желании «помучить Деву». Можете избивать нас или грозить оружием в любое удобное время, не стесняйтесь.

Этот амбал вещал с кристально честным, искренним лицом. Но кто в здравом уме рискнет «без стеснения» поднять на него руку, своими глазами увидев его чудовищную боевую мощь?

— Э-э…

— Ну…

Скользнув взглядом по Горо и остальным подельникам, Унран скрипнул зубами: мужики предсказуемо сдулись, вжав головы в плечи под гнетом тяжелой ауры Кейко.

Еще бы: перед ними стоял монстр, играючи порвавший толстые путы, голыми руками отобравший оружие и в долю секунды впечатавший двоих в пол. Соваться к такому без поддержки хотя бы десятка крепких бойцов – чистое самоубийство…

Нищие земледельцы, отродясь не державшие в руках ничего тяжелее серпа, растеряли весь боевой запал и теперь с мольбой жались к Унрану.

(Эй, алё, вы серьезно сдались?!)

Лицо парня болезненно исказилось. На кону стояло выживание всего поселения! Да и потом, какими бы искусными они ни были, перед ними всего лишь один вояка и хрупкая, тепличная кукла.

(Нащупаем слабину – и добьем).

Унран прекрасно отдавал себе отчет в подлости этой мысли.

Дождавшись, пока Ко Кейко беспечно повернется к нему спиной и наклонится, счищая грязь с сапог, Унран выхватил валявшуюся у стены мотыгу и со всей дури метнул её ему между лопаток.

Но…

Хлоп!

Едва заметно изогнувшись и не глядя выбросив руку назад, Кейко играючи перехватил летящее с убойной скоростью древко.

— О, премного благодарен, – он неторопливо развернулся, сияя дружелюбной улыбкой. – Реквизирую. Спасибо за помощь.

— ?..!

Ублюдок обладал воистину нечеловеческими рефлексами.

— Ах, простите, а не найдется ли еще одной и для меня?

Добивая остатки их рассудка, из-за широкой спины воина высунулась Дева и с пугающей, почти святой невозмутимостью выпросила себе инструмент. И весь этот фарс происходил еще до того, как солнце успело подняться над горизонтом!

С той секунды их ненормальное поведение не прекращалось ни на миг. Эта парочка инспектировала грядки, сходу, словно пророки, определяя корень проблем с урожаем. Они выдирали сорняки с такой неистовой скоростью, что их руки смазывались в пятно. Наплевав на еду и отдых, они самозабвенно ковырялись в грязи, а под конец и вовсе принялись пробовать землю на вкус, устроив дегустацию удобрений!

— М-м, кажется, здесь щедро примешана рыбная мука.

— А вот на этом участке, сдается мне, в ход пошли рисовые отруби!

Хуже того: здоровяк то и дело подзывал свистом пролетающих пичуг и беззаботно ворковал: «Ути-пути, какая милашка», демонстрируя абсолютно издевательскую, курортную расслабленность.

Разумеется, Унран со своими головорезами не сидели сложа руки. Демоническое мастерство Кейко и отмороженное бесстрашие Шу Кейгецу пугали до чертиков, но их всё равно было лишь двое. Навались всем поселением разом – и задавят массой. К тому же эти психи свято держали данное слово «учесть пожелания мучителей» и первыми в драку не лезли.

Для начала Горо сколотил банду из десятка самых крепких мужиков и взял их в кольцо. Но поскольку Кейко уже был вооружен подаренной Унраном мотыгой, его боевой потенциал взлетел до небес. Чем яростнее они нападали, тем больше серпов и лопат оседало в руках телохранителя, и в итоге люди Горо с позорным визгом прыснули в разные стороны. Унран тысячекратно проклял тот миг, когда сам вооружил этого монстра.

Затем бандиты сменили тактику и подбросили им змею. Смертельно ядовитую гадюку, на поимку которой в лесу они убили добрый час. Но эта сумасшедшая парочка поймала её на лету и играючи освежевала!

— Ха-ха-ха! Свежее мясо прямо с неба! Вот так удача! – грохотал Кейко.

— Ну, это нечестно! – надула губки Дева. – Я собиралась не жарить её, а замариновать в вине для целебной настойки… Простите, господа, а не найдется ли у вас еще одной такой же милой змейки?

Бандиты лишились дара речи, взирая на изнеженную аристократку, которая робким, звенящим голоском делала новые заказы, попутно без малейшей брезгливости сдирая со змеи шкуру. Они-то, наивные, полагали, что стоит напугать девку, как воин тут же сложит оружие. Но эта самая «жертва» с каменным лицом размозжила гадюке голову и сноровисто пластовала мясо. При всей её хрупкости и шелках, нож в её руках порхал с такой пугающей сноровкой, что ей позавидовал бы любой местный мясник.

Оставив попытки запугать, они решили хотя бы унизить её, злорадно потешаясь над перепачканным нарядом, но Дева с визгом восторга сама ныряла в самые глубокие лужи. В полном отчаянии мужики принялись швырять в них пригоршни мерзких насекомых, но и тут потерпели сокрушительное фиаско: «О, вы принесли биологическое оружие? Давайте-давайте!», «Мне как раз нужно вывести тлю на левой грядке, так что пауков, будьте любезны, отгружайте в первую очередь!» – радостно отмахивались от них пленники.

Час за часом крестьяне, сломавшись морально, бросали оружие и отказывались участвовать в этом сюрреалистичном «наказании». В итоге Унран остался в гордом одиночестве, ломая голову над тем, как же всё-таки заставить Шу Кейгецу страдать.

Но в конце концов и ему осточертело биться головой о бетонную стену. Оставив пару бедолаг караулить этих маньяков, он сбежал в безлюдное место – и вот он здесь.

(Нет, ну правда, что за кромешный бред? Почему я чувствую себя как идиот, который в одиночку драит святилище, пока все остальные прохлаждаются?)

Полнейшая абсурдность ситуации выбивала почву из-под ног.

(О, солнце садится. Уже вечер… Стоп, только вечер?! Какого дьявола?! С их появления еще и суток не прошло?! Да вы издеваетесь!)

В сухом остатке: пленников они ни на грамм не прижали, зато сами вымотались так, словно неделю таскали камни. Теперь Унрану казалось настоящим, божественным чудом то, что им вообще удалось умыкнуть этих непробиваемых чудовищ.

Устремив потухший взгляд в небеса, он наблюдал, как сквозь рваные тучи сочится бледный закат. Первый день этого дурдома подходил к концу.

Завтра на закате ему предстоит тайная вылазка в горы, на границу с деревней, чтобы отчитаться перед посланником главы волости. Он обязан встретиться с этим связным и получить обещанный рис и овощи – щедрую плату за грязную работу и молчание. Иначе их проклятое поселение начнет пухнуть с голоду еще до официального повышения податей.

— …Плевое дело: наплести с три короба – и жратва в кармане, – хрипло выдохнул он.

Сперва он навешает посланнику лапши, мол, экзекуция идет строго по графику. Те наверняка прознали, что за Девой увязался цепной пес Ко Кейко, так что придется соврать, будто амбала удалось надежно нейтрализовать. А саму Деву они, дескать, сейчас методично, с расстановкой ломают в сарае. Жители деревни всё равно не потребуют от презренных никаких вещественных доказательств. Обвести их вокруг пальца – раз плюнуть. Этим заносчивым чистоплюям и в голову не придет, что «тупой скот» способен так виртуозно лгать прямо в глаза.

(Завтра как-нибудь выкручусь. Этот вояка – из плоти и крови, он же должен, черт возьми, когда-нибудь спать! Вот тогда-то мы и перережем ему глотку. А пустим в расход охранника – и девку можно будет ломать сколько влезет. Время терпит).

Как ни крути, перевес в живой силе на их стороне. Если выставить круглосуточное дежурство, рано или поздно монстр даст слабину.

Где-то на задворках сознания билась тревожная, липкая мыслишка о том, что и ледяное бесстрашие Девы отдает откровенной клиникой, но Унран упрямо отмахнулся от нее. Уберут мужика – и с беззащитной, изнеженной куклой можно будет творить всё, что душе угодно. Иначе и быть не может.

Приняв это успокоительное решение, он наконец выдохнул.

Почувствовав, как затекли икры, Унран тяжело опустился на землю, скрестив ноги. Рассеянным взглядом он обвел окрестности.

Пологий холм в отдалении от рисовых полей. Там, обдуваемые густым южным ветром, высились грубые нагромождения неотесанных валунов. Местное кладбище, где покоился прах поколений презренных, и в первую очередь – родовая усыпальница старост.

Прямо перед Унраном чернел самый свежий холмик – могила его приемного отца, предыдущего старосты Тайрю.

Надгробие Тайрю выглядело жалко на фоне остальных. Усыпальницы прежних старост были сложены из массивных, отполированных ветрами глыб, а над Тайрю сиротливо лежал лишь один кривой камень. И всё потому, что ни одна собака в поселении не ударила палец о палец, чтобы помочь с похоронами, до одури боясь заразиться «проклятием» от того, кто сгинул в Лесу Бедствий.

Вечно трясущийся Горо, у которого от суеверного ужаса лопата валилась из рук, да угрюмый Унран – вот и все похоронные дроги. Это максимум, на что их хватило вдвоем. И пока могилы предков заботливо очищали от сорняков, камень Тайрю обдувался всеми ветрами и тонул в прелых листьях.

Унран протянул руку и отцепил прилипший к шершавой поверхности лист.

— Жалкая могила, – процедил он, пристально разглядывая грязную листву на своих пальцах.

Невозможно было поверить, что этот жалкий кусок скалы венчает прах человека, которого при жизни боготворили и уважали больше всех. То, что этот сиротливый камень до сих пор не своротили в овраг, было исключительной заслугой Горо, утихомиривавшего паникеров, и Унрана, взявшего на себя самую грязную и кровавую работу. Настолько животным, парализующим был страх поселения перед мифической скверной.

— …Смешно до тошноты. Поперся в Лес Бедствий, чтобы накормить эту ораву, дать им знания, защитить – и в ту же секунду стал проклятым изгоем.

Какое-то время он сверлил взглядом грязный лист, а затем в раздражении растер его в труху.

— Эй, староста. Скажи, стоило оно того? Доволен ты такой жизнью, в которой о тебя только вытирали ноги?

Сцепив зубы, он резкими, грубыми движениями смахнул с надгробия налипшую грязь и гниль. Застоявшаяся в выемках дождевая вода омыла криво высеченное имя – «Тайрю». На соседних, монументальных камнях гордо красовались имена предков: Тайрю, Хорю, Дзякурю, Энрю.

Все старшие мужчины в роду носили в имени иероглиф «рю» – дракон. Пусть их топчут как грязь и клеймят презренными, они упрямо вплетали в имена символ, принадлежащий самому Императору. Жалкая, отчаянная бравада загнанных в угол слабаков.

Приемный отец Тайрю, хоть при жизни и смущенно оправдывался, мол, имя «слишком уж вызывающее», лично, с любовью выбивал иероглифы на камнях своих предшественников. Благодаря его твердой, каллиграфической руке имена предков выглядели воистину величественно.

И только надпись на могиле самого Тайрю смотрелась уродливо и коряво. Иного было не дано. Ведь зубило в руках держал неграмотный Унран.

— …А я ведь и впрямь не унаследовал от тебя ни черта.

Проведя загрубевшим пальцем по уродливым рытвинам, больше похожим на звериные царапины, Унран горько усмехнулся.

Ни книжных знаний, ни изящного почерка. Ни слепой людской любви, ни даже гордого слога «рю» в имени.

Ни даже крохи человеческой порядочности…

— Расклад простой: я пускаю в расход одну заносчивую девку – и нам режут подати вдвое. Караю злодейку, навлекшую проклятие, – и в деревне отступают холода. Всего-то делов: прогуляться пару раз под луной в горы, наплести с три короба шестеркам главы волости, и мы в шоколаде. Проще простого, не находишь? Слышишь меня, староста?

Унран никогда не звал Тайрю отцом. Ведь по крови они были чужими.

Тайрю просто из жалости не смог бросить на произвол судьбы обесчещенную деревенским ублюдком женщину, приютив её вместе с нагулянным в утробе бастардом. Но вряд ли этот святоша хоть на секунду искренне считал Унрана родной кровью. То, что он отказал приемышу в гордом иероглифе «рю», наречив его Унраном – красноречивое тому доказательство.

Мрачное облако («Ун»), застилающее небеса и крадущее у поселения солнечный свет. Разрушительная буря («Ран»), что не знает покоя и лишь безжалостно топчет урожай. Вот кто такой Унран. Имя – это приговор.

— Твоя святость никогда бы не позволила тебе спасти поселение ценой крови невинной бабы… а я – смогу. Грязные методы для грязного полукровки. То, что доктор прописал.

Его тонкие губы вновь искривила ядовитая, саркастичная ухмылка. Он ничуть не тяготился своей ролью. В этом мире всё предельно логично.

В конце концов, он – грязный ублюдок, «полукровка». Подлый, беспринципный, необразованный дикарь, которому некому довериться; чужак, презираемый и в деревне, и в собственном поселении…

— Ах вот оно что. Картина проясняется.

Раздавшийся над самым ухом мягкий, задумчивый женский голос заставил Унрана подскочить как ужаленного. Резко обернувшись, он побледнел.

— Приказывать выбить из человека дух, а потом регулярно требовать отчеты о проделанных пытках – это, как бы поточнее выразиться… абсолютная, нестареющая классика жанра, не находите?

— Чт…

Женщина – Шу Кейгецу – как ни в чем не бывало стояла прямо за его плечом. Изящно сложив ладони в ритуальной молитве перед грубым камнем, она взирала на могилу с совершенно невозмутимым, святым выражением лица.

— Да уж, без результатов награду не видать, это ясно. Но до чего же любезно с их стороны довольствоваться лишь устным докладом! Неужели им даже не нужны вещественные доказательства вроде вырванных зубов или отрубленных пальцев?

— ?!

С другой стороны от опешившего Унрана, точно так же сидя на корточках, обнаружился Ко Кейко. Воин невозмутимо утер лоб снятой повязкой и почтительно поклонился надгробию.

(Когда они вообще успели подойти?!)

Он не услышал ни единого шороха.

— Вы…

Парочка пленников с искренним, глубоким сочувствием подалась к застывшему изваянием Унрану.

— Мы всё поняли. Так вот оно что… Значит, чтобы спасти поселение, вам волей-неволей пришлось похитить Шу Кейгецу. А мы-то, совершенно не разобравшись в ситуации, творили что в голову взбредет! Покорнейше просим простить наше невежество.

— Хоть из наших уст это и прозвучит несколько странно, но если мы способны хоть чем-то помочь – умоляем, позвольте нам поучаствовать! – горячо подхватила Рейрин. – В схеме «помучить Шу Кейгецу и доложить начальству» у нас имеется весьма богатый опыт. Уверена, мы окажемся крайне полезны!

— Чт?..!

Унран дернулся, решив, что это какой-то изощренный, больной аристократический сарказм, но на лицах обоих не дрогнул ни один мускул. Они говорили абсолютно серьезно.

— Лично я бы порекомендовал не мелочиться и просто прикончить главу волости, отдавшего столь бесчеловечный приказ, – деловито предложил Кейко.

— Истинно так! Славился в народе как благородный правитель, а на деле плел грязные интриги против Девы собственных земель, – с жаром поддержала Рейрин.

— Увы, именно такие люди, с виду тихие и благостные, всегда держат камень за пазухой.

Обменявшись этими глубокомысленными репликами с подчеркнуто скорбными лицами, они вновь с трогательным участием повернулись к Унрану.

— Впрочем, мы прекрасно понимаем ваше шаткое положение, – вздохнул Кейко. – Если желаете уладить дело миром, вариант с фабрикацией доклада ради получения провизии тоже вполне годится. Настоящий мужчина должен уметь глотать как родниковую, так и мутную воду.

— А если желаете, мы с радостью проинструктируем вас, как описать пытки поярче! – воодушевилась Дева. – Чтобы фальшивый рапорт прозвучал максимально убедительно и кровожадно! Глядишь, впечатлившись, они и награду удвоят.

Мир еще не знал заложников, которые с таким маниакальным энтузиазмом пеклись бы о качестве отчетов своих похитителей.

Пока Унран, окончательно растеряв остатки рассудка, лишь нервно дергал щекой, женщина уверенно ударила себя кулачком в грудь:

— В конце концов, Тосецу, славящаяся своими талантами в описании жестокого насилия… кхм, то есть, одна моя хорошая знакомая в красках рассказывала мне о передовых методах допроса. Так что не стесняйтесь, обращайтесь в любое время!

— Да на кой черт мне это сдалось?!

Наконец стряхнув оцепенение, Унран как ошпаренный вскочил на ноги и отпрыгнул от этой парочки подальше.

— Да что с вами двумя не так, демоны вас раздери?! Вы вообще отстреливаете, в каком положении находитесь?! – сорвался он на крик, тыча в них дрожащим пальцем.

В голове не укладывалось, как эти пленники, обязанные сейчас жаться по углам и скулить от страха, умудряются вести себя с такой непробиваемой, возмутительной уверенностью.

— Вас похитили! Украли! Ясно вам?! Вас ненавидит, презирает и спит и видит, как бы растерзать, всё наше поселение! Вы обязаны… ну, как бы это сказать… осознавать свое жалкое место!

Парень и сам прекрасно слышал, насколько нелепо и жалко звучит его гневная тирада. Что это за балаган, где похититель вынужден умолять своих заложников вести себя чуточку скромнее?

— Унран. Полагаю, мои следующие слова вас несколько удивят, но…

Как и следовало ожидать, излияния бандита не пробили броню невозмутимости женщины.

Более того, она мечтательно прижала ладонь к щеке и промурлыкала, словно смакуя изысканный десерт:

— По правде говоря, когда меня так открыто ненавидят, я испытываю… легкий, волнующий трепет.

— Ладно. Вот сейчас я реально в шоке.

Унран невольно попятился.

Что это за бронированный монстр в нежной девичьей шкуре?

— Ах… нет-нет, вы всё не так поняли! Разумеется, я вовсе не жажду всеобщей ненависти! – спохватилась она. – Просто всю свою жизнь я провела в тепличной клетке, и теперь, сталкиваясь с такими живыми, первобытными, обнаженными эмоциями, я испытываю… изумление? Глубочайшее душевное волнение? Как бы то ни было, это ощущается как разряд молнии прямо в сердце. Это дарит мне пьянящее чувство того, что я по-настоящему жива!

Осознав, что её откровения прозвучали, мягко говоря, двусмысленно, женщина в легкой панике замахала руками, силясь оправдаться. Но Унран лишь раздраженно цыкнул, рявкнул: «А ну пошли!», железной хваткой вцепился в её запястье и потащил вниз по склону холма.

— Эй, выбродки! Какого дьявола эти двое разгуливают тут как ни в чем не бывало?! Бросать посты – это уже ни в какие ворота не лезет!

Ворвавшись обратно на поля, он с бранью набросился на крестьян, которым ранее строго-настрого поручил глаз не спускать с пленников.

Горе-охранники, столкнувшись с разъяренным Унраном, виновато чесали затылки, мялись на месте и, перехватывая мотыги, смущенно оправдывались:

— Да мы чё… они сами вызвались все грядки в поселении полить, ну мы и подумали…

— А мне этот здоровяк вообще сломанный карниз на хибаре залатал!

— А меня госпожа Дева лично похвалила! Сказала, я прямо-таки гений по формированию грядок… Я вот тут раскинул мозгами: может, мне и впрямь за ум взяться да в фермеры пойти?

— А мне она сопли своим платочком утерла! И пахнет от принцессы так сладко-сладко!

Стоило Унрану отвернуться буквально на пару часов, как всё его суровое бандитское войско оказалось приручено и одомашнено.

— Да вы… да вы тут все продажные шкуры! – взревел Унран. На его виске угрожающе вздулась вена.

— С-слышь, Унран… Тут такое дело. Эти двое вообще берегов не видят и как заложники себя не ведут, – Горо, сгорая от стыда за своих людей, воровато оттащил племянника в сторону и зашипел ему прямо в ухо. – Вояка этот вообще дурной, прет как демон. Девка с виду мягкая да пушистая, а на деле – кремень, ни единой бреши не пробить. Но, дьявол их дери, они такие… очаровательные, что ли. Ну, в смысле, рядом с ними как-то надежно, как за каменной стеной…

— И что, это повод распускать слюни и встречать их с распростертыми объятиями?! Ты забыл, что мы с налогами делать будем, идиот?!

— Д-да, я ровно о том же! – закивал Горо. – При свете дня мы к ним не подступимся, кишка тонка. Значит, пустим им кровь ночью… Хотя нет, во сне этого громилу тоже вряд ли уложишь. Во! Мы усыпим их бдительность! Будем строить из себя лучших корешей до завтрашнего дня. Глава же нам жестких сроков по пыткам не ставил? Вот и славно. Завтра вечером сгоняешь на встречу, наплетешь посланнику с три короба, заберешь жратву, и дело в шляпе! Верно мыслю?

Глядя на дядюшку, который вдруг заделался великим стратегом и призывал «думать о выгоде», Унран презрительно прищурился. Но, вспомнив, что всего пару минут назад сам пришел ровно к такому же выводу, лишь обреченно вздохнул.

Против правды не попрешь: пока девку прикрывает этот двуногий танк, им ловить нечего. Любая открытая атака обернется для поселения массовыми похоронами. Максимум, на что они способны – это измотать пленников голодом.

— …Короче. Ни при каких обстоятельствах не давать им еды. Воду – тоже под строжайшим запретом, – отчеканил Унран.

— Д-да! Понял, это само собой.

— Раз уж у них так чешутся руки поработать – пускай горбатятся в поле до кровавых мозолей. Наша первостепенная задача – выжать из них все соки. Как только эти монстры начнут клевать носом от усталости, тогда и нанесем удар.

— Да, да, всё сделаем в лучшем виде! – заискивающе захрипел Горо.

Унран скрипнул зубами. У него были огромные сомнения насчет того, сработает ли этот гениальный план.

(…Нет. Выбора нет. Я обязан сделать так, чтобы он сработал).

Парень с глухим унынием запрокинул голову, вглядываясь в затянутое плотной пеленой туч небо.

Если верить байкам главы волости, эти проклятые тучи не рассеются, пока они не прольют кровь Шу Кейгецу. А если спуститься с небес на землю и мыслить практически: без обещанного снижения налогов их поселение просто вымрет от голода этой же зимой.

— Ах, какое счастье! Вы все-таки решили присоединиться к нам на прополке сорняков? Как же я рада поработать с вами плечом к плечу! – донесся с поля звонкий, радостный голосок Девы.

— Д-да мы вообще-то не работать пришли! Мы тут эта… надзирать поставлены! – неуверенно буркнул кто-то из мужиков.

— Это не имеет никакого значения! Одно лишь присутствие столь опытных специалистов-аграриев придает мне сил за сотню человек!

— Х-хм. Ну… ежели так рассуждать… – польщенно закряхтел «надзиратель».

Наблюдая за тем, как здоровенные, грубые мужики тайно, как влюбленные юнцы, млеют и тают от невинной улыбки столичной аристократки, Унран почувствовал, как его взгляд стекленеет.

(…Да что это за бредятина вообще происходит?) – вновь, уже с полнейшей безнадежностью, простонал он про себя.

＊＊＊

— Ах… до чего же это место обладает поистине безграничным очарованием…

Прижав ладонь с глубоко въевшейся под ногти грязью к разгоряченной щеке, Рейрин с наслаждением, полной грудью выдохнула ночной воздух.

Ночное рисовое поле.

Шла уже вторая ночь с момента их скандального похищения.

Её тело, трудившееся в грязи почти без передышки, немилосердно скрипело и ныло каждой клеточкой, но даже на свои гудящие от свинцовой усталости икры она взирала с неподдельной нежностью.

Мышечная боль. Самая любимая, самая сладкая боль в мире.

— Какое же это абсолютное счастье…

Она несколько минут с блаженной улыбкой растирала натруженные ноги, но вдруг одернула себя и помрачнела.

(Ох, нельзя! Нельзя стоять тут и глупо улыбаться от удовлетворения сельскохозяйственными работами! Я должна вести себя серьезнее).

В конце концов, Унран и его банда похитили «Шу Кейгецу» с единственной целью – как следует помучить её. И пусть Рейрин сама с радостью ухватилась за эту возможность, именно поэтому она обязана проявлять хоть каплю уважения к их злодейским чувствам.

(Поставь себя на их место, Рейрин. Представь: ты похищаешь заклятого врага, чтобы заставить его страдать, а он вместо этого беззаботно веселится на грядках. Как бы тебе самой было неприятно и обидно…)

В этот момент по влажной меже прямо перед её носом деловито прополз толстый дождевой червь.

Рейрин просияла, осторожно подцепила его пальцами и ласково погладила. Какое бесконечно милое, полезное создание, неустанно обогащающее почву!

(…Так, соберись! Сейчас совершенно не время любоваться кольчатыми червями. Унран и его товарищи из кожи вон лезут, пытаясь причинить мне вред, а я внаглую игнорирую все их старания – это поступок, абсолютно недостойный Девы дома Ко, где превыше всего ценят чужой упорный труд… Ой, какая прелестная лягушка!)

Она отчаянно попыталась вернуть себе серьезный настрой, но руки уже сами собой метнулись вперед, ловко хватая пупырчатую жабу, прыгнувшую вслед за червем.

Мясо лягушки – отличный источник белка, а ядовитый секрет из её околоушных желез – ценнейший ингредиент для приготовления лекарств.

(Ага, самочка).

Профессионально определив пол земноводного, Рейрин сурово нахмурилась.

— Нет! Слишком много соблазнов на один квадратный метр!..

Всё это время она честно пыталась вжиться в роль напуганной пленницы, но бескрайняя, кипящая жизнью природа то и дело сбивала её с толку, не давая сосредоточиться на страданиях.

(Вы только посмотрите на эти масштабы! Какие огромные поля, какая жирная земля, какие ровные грядки!..)

Копание в земле было для членов дома Ко не просто безобидным хобби. Это был первобытный, непреодолимый инстинкт, намертво вшитый в подкорку.

Как истинная Дева своего клана, Рейрин тайком разбила себе крошечный огородик в саду роскошного дворца Коки, играя в фермерство, но размах здешних угодий поражал воображение. Огромные площади, за которыми физически не успевали следить немногочисленные крестьяне, неожиданно богатая экосистема заливных полей и уникальные климатические условия аномальных холодов подарили ей воистину бесценный опыт.

Каждый взмах тяжелой мотыгой приносил потрясающие открытия, каждая вырванная с корнем травинка – крупицы новых знаний, поэтому она с таким фанатичным упоением нырнула в эту грязную работу с головой.

(Будь я в своем родном, хрупком теле – я бы уже раз десять рухнула в обморок, просто надышавшись этим густым, влажным воздухом! Но тело Кейгецу-сама – это же просто сказка, оно вообще не знает усталости! Потрясающая выносливость!)

Более того, угрюмые крестьяне, которые в первое утро были настроены растерзать их на месте, постепенно, сами того не замечая, смягчились. Точнее сказать, даже их первоначальные плевки, проклятия и ругательства казались Рейрин милым проявлением бодрости духа и своеобразной симпатией.

(Жители Южных провинций такие… зажигательные и энергичные!)

Наверняка они все искренне, до фанатизма верили бредням о том, что проклятые холода не отступят, пока они не пустят кровь «Шу Кейгецу». Доведенные голодом до грани безумия, при первой же встрече они дикой толпой пытались забросать её камнями и утопить в оскорблениях.

Но боги, с какой же неподдельной искренностью и трогательным старанием они пытались выразить свой гнев!

Они так забавно пучили глаза, когда она играючи уворачивалась от летящих булыжников; так смешно терялись и краснели, когда она вежливо просила растолковать значение незнакомых, трехэтажных ругательств – их непосредственная реакция на каждое её слово казалась Рейрин просто очаровательной.

— Удар слишком вялый, не вкладываетесь! Недостаточно просто трусливо зайти со спины. Помните о слепых зонах противника! Шаг, поворот, блок – вот так, вот так, и еще раз вот так!

— Хи-и-и-и?!

Мужики, в очередной раз получив унизительный отпор от Кейко, тут же, не отходя от кассы, получали от него бесплатный мастер-класс по рукопашному бою и по инерции послушно повторяли движения.

— Ох, девочки, послушайте! Недавно над полем пролетал жирный фазан, и господин… Кейко мастерски сбил его камнем прямо в лет. Но вот беда: у нас совершенно нет масла для жарки. Как думаете, с кулинарной точки зрения, его лучше запечь в глине или сварить на пару с травами?

— Да вам там в заложниках жизнь малиной кажется, твари вы столичные?!

Деревенские женщины, когда она обращалась к ним за житейским советом, хоть и брызгали слюной, повышая голос, но в итоге обязательно, пусть и с ядовитым сарказмом, делились рецептами.

— Чтоб ты сдохла! Злая ведьма, приносящая биииды на наши головы!

— Ой-ой, милый, не «биииды», а «бе-е-ды». Ну-ка, давай скажем правильно вместе, три-четыре!

— Бе-е-ды…

Мелкие детишки, нахватавшись грязных слов от взрослых, усердно ругались, но в силу нежного возраста и природной любознательности оставались забавно послушными.

Столкнувшись лицом к лицу со страшной угрозой голода, эти люди вели себя как загнанные в угол звери. Но стоило Рейрин с сияющей улыбкой «взять в руки точно такую же тяжелую мотыгу» и «поздороваться с искренним энтузиазмом», как крестьяне, словно натолкнувшись на невидимую стену, отступали на шаг и больше не предпринимали никаких радикальных, агрессивных действий.

«Какие потрясающе искренние, неиспорченные люди», – умилялась Рейрин их простодушной, как у детей, натуре.

(Если вдуматься, они же коренные жители земель великого дома Шу, так что у них определенно должно быть нечто общее с характером самой Кейгецу-сама. Это так трогательно. …Ах, да, надо бы поскорее связаться с ней и успокоить).

Вспомнив о Кейгецу, с которой она не перекинулась и парой слов с момента побега, Рейрин тревожно помрачнела.

Из-за того, что кто-то из бандитов Унрана постоянно, не смыкая глаз, следил за каждым её шагом, она физически не могла остаться в одиночестве перед открытым огнем, чтобы сплести нити магии.

(Она там, наверное, с ума сходит от беспокойства).

Даже учитывая, что именно Кейгецу отчаянно крикнула ей «беги», они не успели обсудить ни единой детали этого безумного плана. Хоть проницательный Кейсё, скорее всего, уже в красках объяснил ей сложившуюся ситуацию, она наверняка не находит себе места.

Прямо сейчас, в эту самую минуту, Кейгецу приходится отыгрывать роль безупречной «Ко Рейрин» перед гениальным Гёмеем и сворой хищных Дев. Рейрин, как никто другой, прекрасно понимала, какого чудовищного нервного напряжения и сил требует эта маска, и всей душой за нее переживала.

Но она также четко осознавала, что использовать даосскую магию огня прямо под носом у суеверных жителей поселения – идея, граничащая с самоубийством.

Судя по обилию грубых святилищ, разбросанных тут и там, и их исступленным, фанатичным молитвам Небесам, эти люди были глубоко, до слепоты набожны и… до животной дрожи боялись любых проклятий и бедствий.

Увидев воочию неведомую, пугающую магию огня, они мгновенно сочтут её не просто зажравшейся аристократкой, а воплощением злого духа, демоном во плоти, и без лишних разговоров попытаются сжечь на костре.

(Например… тот самый жуткий «Лес Бедствий», о котором они шептались).

Рейрин вспомнила мрачные слова Унрана, брошенные им перед сиротливой могилой.

Проклятое, гиблого место. Стоило бывшему старосте лишь ступить под его сень, как всё поселение, словно по команде, отвернулось от него в паническом ужасе.

Судя по обрывкам фраз, Лес Бедствий – это просто густой, древний массив на склоне ближайшей горы. Для искушенного взгляда Рейрин он выглядел как потрясающе богатый, нетронутый лес, полный целебных трав и дичи, но для забитых жителей поселения всё виделось совершенно иначе.

Вчера, перед тем как Кейко голыми руками поймал того несчастного фазана, она, почувствовав, что проголодалась, вскользь обмолвилась, что не прочь прогуляться в лесок за дикими травами и кореньями для салата. В ту же секунду крестьяне, которые до этого довольно шумно и агрессивно переругивались с Кейко, вмиг побледнели как полотно. И бородатые мужчины, и крикливые женщины, и даже сопливые дети.

— Что ты сейчас вякнула, дура?!

— Мы костьми ляжем, но ни за что не позволим тебе даже приблизиться к опушке Леса Бедствий!

С их грубых лиц разом схлынула всякая теплота и агрессия, уступив место ярко выраженному, первобытному отвращению и животному страху.

— В этот лес хода нет. Никому и ни за что, усекла?

Даже мелкие дети цедили эти слова с таким угрожающим, взрослым видом, что становилось не по себе. А когда Рейрин с искренним любопытством попыталась докопаться до причины такого табу, они тут же суеверно замолкали, словно даже произносить вслух название этого места было смертельно опасно.

Рейрин оставалось лишь недоуменно пожимать плечами, но в конце концов, она здесь в гостях, а у любой сплоченной общины всегда есть свои незыблемые правила и законы. Поэтому она тактично не стала допытываться.

— Кто зайдет в тот лес – тот сдохнет в муках, – мрачно бросил ей один из оборванных мальчишек с дерзким, колючим взглядом. – Это чистая правда, я не вру.

Он так крепко, до побеления костяшек сжал её тонкую руку, словно отчаянно пытаясь удержать от рокового шага, и Рейрин в ответ мягко, успокаивающе сжала его грязную ладошку.

Возможно, мальчишка просто пытался грубо запугать её, боясь, что она притащит на хвосте в поселение новую порцию проклятий.

Но Рейрин отчетливо показалось, что в его колючем тоне сквозила искренняя, неумелая забота.

Тепло этой маленькой, чумазой руки, протянутой к ней без малейших колебаний, было таким согревающим и настоящим.

(Сейчас они все на взводе, как натянутая тетива, из-за страха перед голодом… но по своей истинной натуре они, скорее всего, гораздо более дружелюбные, открытые и теплые люди. Даже если я решусь связаться с Кейгецу-сама, нужно действовать ювелирно и постараться не провоцировать их без крайней нужды).

Казалось, на её перепачканных, саднящих от мозолей руках всё еще витает фантомное тепло ладони того мальчишки.

Подставив грязные ладони бледным, холодным лучам лунного света, Рейрин искренне, всем сердцем пожелала лучше понять этих забитых людей.

(Кстати, о желании подружиться…)

Она мельком, из-под опущенных ресниц стрельнула взглядом на соседнюю грядку.

Там, зябко кутаясь в лохмотья, остались сидеть лишь Унран и Горо. Они наблюдали за её неутомимой работой с такими тоскливыми, обреченными лицами, словно присутствовали на собственных похоронах.

Остальные бандиты, окончательно подавленные нечеловеческой выносливостью Кейко и энтузиазмом Рейрин, уже давно плюнули на всё и разбрелись по своим норам.

Когда Рейрин приветливо, с открытой улыбкой помахала им испачканной рукой, Горо неуверенно, словно извиняясь, помахал в ответ. А вот Унран лишь болезненно скривился, словно раскусил горького клопа, и демонстративно отвернулся, насупившись.

— Боги, ну какие же они очаровательные…

Эти двое до одури напоминали ей капризных, обидчивых уличных котов, и от этого у нее сладко екало сердце.

Особенно этот Унран – с его тонкими, аристократичными чертами лица в минуты гнева он был поразительно похож на Рири в те дни, когда они только-только познакомились и притирались друг к другу.

Несмотря на все свои циничные, жестокие слова, он втайне навещал заброшенную могилу отца – и этот штрих тоже вызывал глубокую симпатию. После поступления в строгий Девичий двор вырываться в город стало сложнее, но сама Рейрин тоже старалась при любой возможности посещать тихое святилище своей покойной матери.

Но больше всего в этом колючем парне умиляло то, что, несмотря на свою показную, кошачью отстраненность и холодность, он рефлекторно, как на шарнирах, реагировал на каждое её слово и действие.

— Ох, как там моя дорогая Рири? Рядом с этим колючим Унраном мне так же уютно и комфортно, как и с ней. Вот бы мне с ним подружиться по-настоящему, хотя бы на то короткое время, пока я здесь…

— Эй-эй, притормози, Рейрин. У тебя сейчас такое хищное лицо, точь-в-точь как у столичного повесы, который присматривает себе смазливую местную жену.

Пока она на полном серьезе обдумывала план сближения с похитителем, прямо за её спиной раздался насмешливый голос.

Это был Кейко. Он по-простому подоткнул полы баснословно дорогой шелковой одежды за пояс и без малейших колебаний, с видимым удовольствием погрузил босые ноги в чавкающую грязь по самое колено. Разумеется, он, как и Рейрин, до этой самой секунды был всецело, до потери пульса поглощен монотонной работой в поле.

Они синхронно, словно по команде, высмотрели заросшую грядку и, опустившись на корточки с такой же пугающей естественностью, как дышат, азартно принялись за прополку.

— Да уж, воистину чудесное, благословенное время. Вот бы послать к демонам эту нудную службу в столице, осесть в глуши и каждый божий день с утра до ночи копаться в земле – вот это была бы жизнь, я понимаю! – мечтательно протянул брат.

— Полностью, безоговорочно с вами согласна! Жаль только, что из-за этого аномально холодного лета побеги риса так мучительно медленно идут в рост.

— Но согласись, разве эти трудности не делают процесс еще более…

— …увлекательным и не разжигают наш исследовательский интерес?

Невероятно, пугающе слаженные брат и сестра синхронно кивали друг другу, с полуслова заканчивая фразы. И при этом их пальцы с пулеметной скоростью выкапывали глубокие корни сорняков, а в слабом, неверном свете луны они виртуозно, на слух ловили прыгающих вредителей.

— Острая нехватка солнечного света – это неоспоримый факт. Но, должен признать, прополка и методы борьбы с вредителями у здешних крестьян находятся на удивление высоком уровне. Школа чувствуется.

— Сами грядки тоже обихожены с любовью, и, судя по состоянию каналов, у них нет кровавых конфликтов из-за дележки воды для полива. Они очень сплоченная, дружная община. До слез обидно, что при такой самоотдаче и каторжной работе урожай всё равно выходит таким скудным.

— Земля здесь сама по себе мертвая, тощая, но, судя по запаху, они из кожи вон лезут, экспериментируя с органическими удобрениями. Как думаешь, что еще в наших силах сделать, чтобы колосья успели налиться соком до заморозков?

— Теперь нам остается лишь молиться богам о жарком солнце и продолжать усердно, до кровавых мозолей полоть и истреблять вредителей. Третьего не дано.

Склонившись над грязью, они с абсолютно серьезными, профессорскими лицами перебрасывались стратегическими идеями.

— «Сделать всё, что в силах слабого человека» – это именно то, о чем мы сейчас говорим. Солнце и погода подвластны лишь великому богу земледелия. А нам, смертным, остается лишь благоговейно прильнуть к земле-матушке и молча делать свое дело.

— И то единственное, что делает эти долгие дни упорного, изнурительного труда возможными – это…

В этот момент они оба, как по щелчку, одновременно выпрямились во весь рост, напрягли обнаженные бицепсы и гордо скрестили руки на груди.

— СТАЛЬНЫЕ МЫШЦЫ!

Они синхронно усмехнулись и с восхищенным, глубоким вздохом посмотрели друг на друга, наслаждаясь моментом.

— Эх… демоны меня дери, как же это весело, Рейрин!

— Да! Это просто невероятно, невообразимо весело, старший брат!

Их перепачканные грязью лица всё еще ярко пылали от адреналина и возбуждения.

И в этом не было ничего удивительного. Ведь хоть они с пеленок были невероятно дружны, из-за критической физической слабости Рейрин они никогда в жизни не могли позволить себе провести вместе за тяжелой работой целый день.

А здесь, вдали от столичных врачей и нянек, они могли до изнеможения заниматься любимым делом, наслаждаясь долгими беседами под луной.

Не радоваться этому чуду было просто физически невозможно.

— Это похоже на прекрасный сон. Работать бок о бок в поле, своими руками выращивать рис…

Рейрин со слезами искренней радости на глазах часто-часто закивала.

— Знаете, гнев и агрессия жителей поселения несомненно вызваны паническим страхом перед неминуемым неурожаем и голодной зимой. И если это так, я всем сердцем хочу хоть немного, хоть на каплю помочь им решить эту проблему. Разумеется, за один короткий день поле не спасти. Но если бы ситуация позволила, клянусь, я бы с радостью осталась здесь на сколько угодно дней, чтобы довести дело до конца…

Выпалив это крамольное желание, она вдруг осеклась и испуганно замолчала.

Кейко уже опустил руки и теперь смотрел на нее очень тяжело и серьезно.

— Ты ведь на самом деле хочешь оставаться в этом чужом теле как можно дольше, не так ли, Рейрин?

— ...

Тихий, медленный, обволакивающий голос.

Эта пронизывающая насквозь, рентгеновская проницательность и доброта, так разительно контрастирующая с его недавним шутовским поведением, заставила Рейрин зябко вздрогнуть.

— Пойми меня правильно, я не виню тебя. И не осуждаю. Я просто хотел убедиться в истинности твоих чувств.

Теплый, густой южный ветер с шелестом гулял по ночному рисовому полю.

Не обращая ни малейшего внимания на растрепавшиеся волосы, лезущие в глаза, Кейко пристально, не мигая, смотрел на Рейрин. На свою любимую сестру, скрытую за чужим, некрасивым лицом.

— Как правило, Шу Кейгецу все кругом ненавидят и презирают. И та ситуация, в которой ты, находясь в её теле, безропотно принимаешь на себя всю эту чужую, грязную ненависть, совершенно несправедлива и ненормальна. Ты имела полное право возмутиться моему безумному предложению позволить этим дикарям похитить нас. Но ты ведь даже не думаешь о том, чтобы сбежать из этого вонючего поселения.

— …Потому что я сама, добровольно приняла это решение. И если я сейчас с позором вернусь в деревню и предстану перед Его Высочеством, он наверняка поймет, что мы поменялись телами… И тогда Кейгецу-сама ждет суровое наказание.

— Да, Шу Кейгецу накажут. А ты в то же самое время с триумфом станешь Благородной супругой. А в перспективе, если говорить прямо – ты беспрепятственно сможешь стать Императрицей. Но ты почему-то даже не пытаешься взвешивать на весах свою будущую абсолютную власть и безопасность какой-то Шу Кейгецу. Более того… – он сделал паузу, словно взвешивая слова. – Я уверен: на самом деле ты до одури боишься стать Супругой. Боишься этого гораздо больше, чем гипотетического наказания для Шу Кейгецу. Я прав?

От этого тихого, но бьющего точно в цель замечания Рейрин резко вскинула голову, словно от пощечины.

— Вовсе нет! Стать Супругой – это величайшая, недостижимая честь для любой женщины страны Эй…

— Допустим, это великая честь. Значит ли это, что ты просто не можешь заставить себя открыть сердце Его Высочеству? Ты ведь затеяла это дурацкое пари только для того, чтобы под благовидным предлогом сбежать от него, верно?

— Нет! Его Высочество… мой кузен абсолютно превосходен во всем! Как в государственных делах, так и в военных искусствах, он бесконечно добр, надежен как скала, я просто… я его недостойна…

В порыве эмоций она произнесла теплое слово «кузен», которого старательно избегала всё последнее время.

Если принц раскроет факт обмена, по условиям пари она останется с ним в качестве жены, а в ближайшем будущем станет Благородной супругой. Но если он её не раскусит, она получит право навсегда покинуть Девичий двор. Выдвинув столь жесткие условия и упрямо, холодно продолжая называть его официальным титулом «Его Высочество», Рейрин намеренно заставляла Гёмея мучиться мыслью: «Она всё еще не простила меня за ту жестокость».

Но это было ложью. Рейрин уже очень, очень давно простила его. Точнее сказать, она вообще никогда на него не злилась по-настоящему.

Ведь в той патовой ситуации то, что он публично подверг её унизительному Суду Зверя и накричал на нее, было суровой, но неизбежной мерой. Все эти жестокие поступки были продиктованы исключительно его слепой любовью к истинной «Ко Рейрин» и праведным гневом за её «смерть».

— Истинная причина, по которой я… упорно продолжаю тянуть это дерзкое пари…

Рейрин плотно, до побеления сжала губы, резко отвернулась от пытливого взгляда Кейко и опустила потухший взор на кучку вырванных с корнем сорняков у своих ног.

На эти безымянные, никому не нужные травы, которые, несмотря на аномально холодное лето и скудную почву, с пугающим упрямством пускали корни, агрессивно вытесняя благородный рис.

— …Всё началось после того, как я впервые поменялась телами с Кейгецу-сама в ночь на праздник Танабата. Благополучно вернувшись в свое родное тело, я вдруг ясно поняла кое-что очень важное.

Рейрин начала свой медленный, тяжелый рассказ.

— Чужое тело подарило мне удивительное здоровье. Жар спал, а редкие приступы лихорадки стали совсем пустяковыми. Никакой тошноты, головокружений, никакой ломоты в костях – я летала словно на крыльях… Мне даже подумалось, что пламенная душа Кейгецу-сама выжгла, очистила дотла мое родное тело, в котором до этого так глубоко угнездилась болезнь.

— Прямо-таки подсечно-огневое земледелие, значит.

— Возможно и так.

Рейрин тихонько рассмеялась. Только её брат мог перевести столь высокие материи – стихию земли дома Ко и стихию огня дома Шу – в плоскость банальных сельскохозяйственных работ.

Однако смех быстро угас. Рейрин опустила потускневший взгляд.

— Но… эта передышка продлилась недолго. Словно жестокий откат, на меня обрушились еще более тяжелые приступы… Хи-хи, знаете, старший брат, с самого детства мне снился один кошмар – он приходил лишь тогда, когда жар становился невыносимым. А в последнее время я вижу его раз в несколько дней.

Стоило ей лишь прикрыть веки, как образы мгновенно вставали перед мысленным взором. Бесчисленные, немигающие глаза. Кромешная, удушливая тьма. И стоит лишь попасться этому на глаза, как плоть начинает жадно пожирать черное пламя. Ужасающий, липкий огонь, который невозможно сбить, как ни старайся.

Не снимая с губ слабой, вымученной улыбки, Рейрин прошептала:

— Я… возможно, мое время на исходе.

Услышав этот хрупкий, растворяющийся в ночных сумерках голос, Кейко невольно затаил дыхание.

Заметив его реакцию, Рейрин поспешно, с наигранной звонкостью бросила:

— Шучу!

И, отвернувшись, торопливо склонилась над грядкой.

— Всё в полном порядке. Опираясь на мудрость моего старшего брата, военного врача, я ежедневно совершенствую рецепты отваров. Любой жар, любую боль можно заглушить лекарствами.

В тишине ночного поля раздался влажный хруст вырываемых с корнем сорняков. Потеряв дар речи, Кейко смотрел на ссутуленную спину сестры.

— Просто… Благородная супруга – это не просто статус жены. Она – мать целой страны. Её святой, непреложный долг – подарить империи здорового наследника. И когда я думаю об этом, мне всё яснее кажется, что я, как дочь дома Ко… попросту не имею морального права занимать этот пьедестал.

Девы – это лишь кандидатки в Супруги, не более чем ступень. Если одна сойдет с дистанции, её место без труда займет другая. Но стоит перешагнуть порог и стать официальной женой Императора…

— Ох, что-то я совсем взмокла, – протянула Рейрин, делая вид, что стирает со лба испарину. – Пожалуй, мне следовало бы давно, по доброй воле отказаться от статуса Девы. Но Её Величество Императрица ни за что не позволит мне сдаться без боя. Да я и сама, если честно, не хочу уступать. Мысль «всё в порядке, я еще могу бороться»… и мысль «с меня хватит, я больше не могу»… они разрывают меня на части. И потому я малодушно прибегла к такому трусливому выходу, как это пари…

— Довольно. Я всё понял. Не продолжай, Рейрин, – мягко, но непреклонно оборвал её Кейко.

Рейрин лишь раз тихонько шмыгнула носом и обернулась. На её перепачканном грязью лице вновь сияла та самая, привычная, теплая улыбка.

— Послушайте, старший брат. Умоляю, исполните каприз своей эгоистичной младшей сестренки. Ваша Рейрин хочет поиграть в этом чудесном теле еще хоть немного.

— Рейрин…

— Чтобы, не дай боги, не свалиться с лихорадкой во время поездки, я прописала своему родному телу невероятно сильный, агрессивный курс отваров. Поэтому я не доставлю Кейгецу-сама ни малейших неудобств со здоровьем. Но если принимать этот яд дольше семи дней, случится страшный откат. Обещаю: до истечения этого срока я обязательно вернусь в деревню и верну ей тело.

К тому же, вполне возможно, что до этого момента Кейгецу-сама успеет восстановить резерв ци и сама разорвет связь, поменяв нас обратно, – Рейрин замялась и добавила совсем тихо:

— На этот раз всё точно будет в последний раз.

Эту клятву Рейрин твердила Кейгецу перед каждым их обменом. И каждый раз обманутая Кейгецу в бешенстве таращила глаза и кричала: «Ах ты, бесстыжая лгунья!». Но как бы исказилось её лицо, узнай она, что Рейрин каждый божий раз произносила эти слова с абсолютной, отчаянной искренностью, идущей от самого сердца?

Кейко тяжело опустился на корточки рядом с сестрой и, с шумом выдохнув, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, с удвоенной силой принялся рвать сорняки.

— …Что ж. Я – Ко Кейко, мужчина, на всю столицу печально известный своей маниакальной любовью к младшей сестренке. И если моя драгоценная сестра хнычет: «Я еще не готова», то совершенно естественно, что я расшибусь в лепешку, чтобы выиграть для нее время. Даже если ради этого придется пустить по ветру всё величие нашего великого дома.

— Хи-хи. А на самом-то деле вы наверняка хладнокровно рассуждаете: если я не стану Супругой, это пойдет лишь на пользу хрупкому балансу между пятью великими семьями.

— Политика – это так, приятный побочный бонус, не более, – Кейко легкомысленно, театрально пожал широкими плечами. – Захочешь стать Супругой – мы просто засучим рукава и потратим пару лет на кровавую подготовку почвы.

Он усмехнулся и продолжил:

— К тому же, по пути сюда этот недоумок Унран со своими дружками любезно обрушили в пропасть единственный подвесной мост, соединяющий поселение с цивилизацией. Без моста даже я, при всех своих талантах, не смогу переправить тебя обратно. Так что нам, увы, не остается ровным счетом ничего иного, кроме как, скрепя сердце и глубоко вздыхая, отсиживаться в этом гостеприимном поселении, смиренно дожидаясь помощи.

— …Истинная правда. Исключительно скрепя сердце и превозвозмогая отвращение.

Улыбка Рейрин стала еще шире.

Она-то прекрасно знала, что болтающийся на плече похитителя Кейко совершенно спокойно, не предпринимая ни малейших попыток вырваться, наблюдал за тем, как Унран яростно перерубает канаты моста. Пусть со стороны её брат и казался безмозглым дуломом, действующим на одних инстинктах, на деле он обладал дьявольской, звериной расчетливостью.

Как, например, сегодня: бездумно кочуя от поля к полю и яростно махая серпом, он мимоходом проводил глубокую топографическую разведку. Наверняка в его голове уже была составлена идеальная карта с указанием размеров поселения, численности охраны и всех потайных козьих троп.

— Вот именно. А наш дорогой Кейсё, пребывая в глубочайшей панике, наверняка совершенно случайно указал столичным ищейкам диаметрально противоположное направление. Но с этой досадной оплошностью мы тоже ничего поделать не можем. Будем сидеть здесь тише воды, ниже травы, наслаждаясь сельской жизнью, пока благосклонные Небеса нам это позволяют.

— Да.

Находясь под защитой этого невероятного человека, Рейрин чувствовала себя в абсолютной безопасности. Она низко, с глубокой признательностью поклонилась.

— Спасибо вам, старший брат.

— Брось, свои люди, сочтемся, – легкомысленно отмахнулся Кейко, размазывая грязь по подбородку. – И всё же, признай: нам сказочно повезло, что статус Наследного принца сковывает Его Высочество по рукам и ногам. Согласись, если бы этот монстр с аурой дракона лично сорвался с цепи и взялся за поиски всерьез, нас бы выследили в два счета.

— Да, тут не поспоришь. Мне порой кажется, что у Его Высочества в рукаве припрятано еще столько пугающих талантов, о которых мы даже не подозреваем.

— В этом плане столичные шуканы и вышколенные офицеры, при всех их неоспоримых талантах, всё же мыслят шаблонно. Обычные люди. Если, конечно, среди них не отыщется какой-нибудь отбитый на голову смельчак с поистине звериным чутьем, готовый плюнуть на устав и броситься по следу в одиночку… Да ни в жизнь они не раскопают нас в этой глуши!

Кейко уже собирался самодовольно рассмеяться, как вдруг резко, словно налетев на невидимую стену, замер.

Из его огромной ладони, намертво сжавшей пучок травы, с тихим, зловещим шорохом посыпалась сухая земля.

— …Проклятье. Он здесь.

— Старший брат? – Рейрин непонимающе склонила голову набок, глядя на Кейко, который вдруг напрягся всем телом и уставился в одну точку во мраке.

Она бессознательно проследила за его настороженным взглядом – через несколько грязных меж, прямо к густым, чернильным кустам, заросшим по обоим берегам узкой оросительной реки…

— А.

…И с губ Девы сорвался тихий, испуганный выдох.

＊＊＊

— Эй, Унран, – сидящий рядом на холодной земле Горо тяжко вздохнул, скребя грязным ногтем кончик носа. – И долго они еще там ковыряться будут?

— А я почем знаю? – мрачно буркнул Унран, подперев подбородок рукой, локоть которой упирался в поднятое колено.

— Слышь, у меня тут живот крутит, мочи нет, до ветру надо… Но ведь нельзя же тебя одного на посту оставлять, да? Загрызут еще…

— ...

— Старуха Кё, похоже, совсем с катушек съехала от усталости, слегла, старая карга. Даже обед, сука, не приготовила, так что я и проголодался как волк, и… домой хочу, на циновку бы завалиться…

В общем, Горо явно до чертиков надоело играть в надзирателей.

Но, если уж быть честным до конца, Унрану тоже.

Парень в глухом раздражении вырвал с корнем пучок сорняков, пробившихся на меже.

Последние несколько долгих, изматывающих часов Шу Кейгецу и её цепной пес не вылезали с заливного рисового поля, а значит, и Унран с Горо вынуждены были торчать на сырой меже, изображая бдительность. Нет, какие к демонам несколько часов! Эта ненормальная Дева и её громила-воин уже два гребаных дня подряд безвылазно, с маниакальным упорством занимались сельским хозяйством!

И всё это время они играючи, даже не потея, умудрялись уворачиваться от всех их жалких козней и с завидным аппетитом уплетать жирных фазанов. А ведь они, грозные похитители, за всё это время ни разу не пожрали досыта!

Мало того, эти извращенцы еще и фазана готовили так, словно на императорском приеме: обмазали тушку целебной глиной, запекли в углях, а потом щедро посыпали крупной солью, которую, как оказалось, нагло прихватили с алтаря в момент своего похищения! Да с таким невозмутимым, праведным видом, словно так и надо!

Неудивительно, что Унран в тот момент не выдержал и, брызгая слюной, заорал: «Эй, какого хрена вы священные подношения воруете?! Вы совсем берегов не видите?!» И каждый раз, когда эти двое так бодро, с огоньком трудились, своими сияющими улыбками окончательно очаровывая и без того размякших жителей поселения, Унран был единственным, кто на них орал и пытался качать права.

(Что-то я вконец вымотался… Разве я когда-нибудь был таким истеричным крикуном?..)

Нет, никогда не был. Он всегда, в любой ситуации оставался невозмутимым, холодным ублюдком с саркастичной усмешкой на губах.

Это пугающе непривычное, выходящее за рамки логики поведение пленников изматывало и тело, и душу почище любой каторги.

Тем более, что остальные жители поселения уже давно, дружно и с облегчением плюнули на затею с «наказанием», предпочитая учиться у Девы премудростям дренажа.

Чувствуя всю горькую тщетность своих усилий, Унран туманным, расфокусированным взглядом смотрел вдаль, не отнимая руки от лица.

Там, впереди, по колено в грязи, Шу Кейгецу и её спутник то с диким хохотом стукались напряженными бицепсами, то снова, с удвоенной энергией, принимались остервенело дергать сорняки.

— Ну и ну, пашут и пашут, как проклятые, им даже не надоедает эта грязь… – Видимо, окончательно смирившись с тем, что до теплой постели он сегодня не доберется, Горо с кряхтением пересел поудобнее на сырой земле. – Ты только посмотри на это чудо. За эти два дня они все сорняки подчистую вычистили, ни травинки не оставили. Грязь ногами месили так, что глина как пух стала, все осевшие межи подправили, всех вредных жуков переловили и передавили, каждый кустик, каждый росточек риса осмотрели! Слушай, Унран, кто они вообще такие, а? Засекреченные профессиональные крестьяне на службе Императора?

— ...

Унран молча, стиснув зубы, слушал нытье откровенно скучающего Горо.

Но факт, мать его, оставался фактом: изнеженная Шу Кейгецу и столичный воин работали наравне с самыми заправскими, опытными крестьянами, а в чем-то даже превосходили их.

Он злорадно надеялся придраться к ним, устроить скандал, если они по неопытности хоть раз наступят на хрупкие побеги риса, но пока они работали даже аккуратнее, бережнее и в разы быстрее, чем сам Унран и его товарищи.

— Неужели это действительно та самая пресловутая, бесталанная, высокомерная сточная крыса, о которой судачит вся округа?

— ...

Унран хмуро сдвинул брови, анализируя ситуацию.

Если верить сплетням, что приносили из столицы заезжие торгаши, Шу Кейгецу – отвратительная, избалованная дрянь, которая издевается над другими Девами, мучает служанок придирками и вообще ни во что не ставит людей, рожденных ниже её. Да и перед самым ритуальным танцем она брезгливо шарахнулась от упавшей старухи Кё так, словно та была прокаженной крысой, что явно и недвусмысленно говорило о её глубоком презрении к простолюдинам.

Но что же, черт возьми, это такое?!

С тех самых пор, как она оказалась в их грязном поселении, от этого надменного высокомерия не осталось и бледной тени.

Разве хоть одна знатная, ухоженная женщина – да что там аристократки, разве хоть кто-то из обычных деревенских баб когда-нибудь улыбался Унрану и его людям такой чистой, открытой улыбкой?

Она не воротит нос от их вонючих, грязных лохмотьев, смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда, внимательно выслушивает любой бред и без малейших колебаний, искренне благодарит за любую мелочь.

Она не смеется над жалким, убогим видом презренных и запахом нечистот, а совершенно искренне, до блеска в глазах восхищается их каторжным трудом на бесплодных полях.

Разве был в их проклятой жизни хоть один человек, кто вел бы себя с ними так же? На равных?

— Это совсем не то, чего я ожидал. Вот вообще ни разу не то. Послушай, Унран…

— Дядюшка, вы все тут в поселении слишком размякли и легко поддаетесь чужому влиянию! – грубо, с нажимом прервал Унран сентиментальные размышления добряка Горо. – Это же просто дешевая игра на публику! Она прекрасно знает, что мы планируем её наказать, вот и пытается выслужиться, тянет время!

Он и сам прекрасно понимал, что эти двое прямолинейных фанатиков земли вряд ли способны на такие изощренные, многоходовые хитрости ради спасения шкуры.

Но, отчеканив эти слова с такой звериной уверенностью, Унран отчаянно пытался убедить в первую очередь самого себя.

— И вообще, они так бодро, с огоньком пашут только потому, что каждый божий день нажираются мясом до отвала, у них энергии хоть отбавляй! Не то что мы, падающие с ног бедолаги, которые еле-еле выживают на одной жалкой миске жидкой каши в день. Одно это их дурацкое, пышущее здоровьем состояние – уже отличный повод их ненавидеть лютой ненавистью. Чему тут, спрашивается, восхищаться?!

Он злобно сплюнул. Их хваленых сил хватит от силы еще на пару-тройку часов. В первый день им крупно повезло голыми руками поймать жирного фазана, но такая фантастическая удача не может длиться вечно.

Завтра они неминуемо проголодаются, выбьются из сил, сломаются и не смогут даже на ноги подняться. Точно так же, как и все презренные в это голодное время.

— …Ну, наверное, в твоих словах есть резон, – после недолгого, тягостного молчания кивнул Горо, виновато опуская брови. – Если мы не будем заставлять себя ненавидеть Шу Кейгецу, у нас будут огромные проблемы с главой волости. Да. Ты прав. И ради тебя тоже, Унран.

От этих последних, тихих слов дяди Унран невольно вскинул голову. И в этот самый момент Шу Кейгецу и Ко Кейко, которые до этого мирно сидели на корточках, перебирая сорняки, вдруг как по команде резко вскочили, чем немало напугали обоих надзирателей. Женщина, словно ужаленная, резко развернулась на каблуках и с перекошенным, отчаянным лицом со всех ног бросилась бежать прочь по скользкой меже.

Унран и Горо переглянулись, синхронно затаив дыхание.

(Сбежала! Все-таки сломалась!)

Сорвавшись с места и бросившись вдогонку за Шу Кейгецу, Унран мстительно подумал: «Ну вот, я же говорил! Я же, черт возьми, предупреждал!»

И её потрясающее, нечеловеческое трудолюбие, и скромное, почти святое поведение – всё это от начала и до конца было лишь хладнокровной, расчетливой игрой.

Пока она мило, невинно улыбалась им в лицо, на самом деле её мозг лихорадочно замышлял план побега.

— Эй, стоять, дрянь!

Она бежала на удивление резво, проворно перебирая ногами. Но недостаточно быстро, чтобы скрыться от выросшего в горах Унрана. К тому же, освещенная лишь неверным светом луны, скользкая, мокрая межа тоже сыграла свою коварную роль – женщина поскользнулась, потеряла равновесие и была легко поймана.

— И куда это мы, интересно, намылились, а?! – рыкнул он, грубо вздергивая её на ноги.

— Н-нет! Я бегу… то есть, конечно, технически я бегу, отрицать глупо, но я вовсе не собираюсь сбегать из вашего гостеприимного поселения! Клянусь! Просто я… я хотела бы срочно укрыться в амбаре! Да, именно так! Я хочу домой! Я хочу немедленно вернуться в амбар!

Она казалась невероятно, до истерики взволнованной. Тон оставался неизменно вежливым, но слова путались и звучали абсолютно бессвязно.

Когда Унран стальной хваткой сжал её тонкую руку, она, отчаянно вырываясь и извиваясь, затараторила со скоростью пулемета:

— У-умоляю вас! Вопрос жизни и смерти! Это срочно! Пожалуйста, проявите милосердие, позвольте мне вернуться под замок!

— Да ни за что в жизни, дрянь ты такая столичная!

Повысив голос и напуская на себя максимальную свирепость, Унран в то же время почувствовал, как в груди разливается огромное, горячее облегчение.

Отчаянно сопротивляющаяся, испуганная женщина и грубо принуждающий её грязный презренный бандит.

Именно такой, правильной и классической, они с самого начала и представляли себе картину «жестокого наказания». Унран искренне радовался, что ситуация наконец-то вернулась в нормальное, понятное русло.

— Что, только сейчас до твоего куриного мозга дошло, в каком дерьмовом положении ты оказалась? Но извини, птичка, сбежать уже не выйдет. Тебя, как я и обещал, закидает камнями всё поселение, и ты станешь покорной игрушкой для каждого грязного мужика!

— Н-нет, эм… тысяча извинений, но не могли бы вы, пожалуйста, воздержаться от таких специфических разговоров прямо сейчас…

— Даже если тебе, ваше высочество, этого очень не хочется, мне вот, наоборот, до дрожи хочется обсудить с тобой детали!

Выплевывая эти жестокие слова, он вдруг поймал себя на дерзкой мысли: а что, если прямо сейчас, не теряя ни секунды, приставить к её нежной горлянке оружие? Может, вид крови обезвредит того страшного, неубиваемого охранника? Взять Деву в жесткие заложники и под угрозой перерезанного горла заставить этого бугая самого, добровольно пойти в амбар и лечь на пол. И уж на этот раз скрутить его в десять слоев самыми толстыми канатами!

Удерживая брыкающуюся женщину одной рукой, другой Унран лихорадочно пошарил за пазухой лохмотьев.

Женщина несколько раз затравленно оглянулась, ища глазами своего защитника, но, заметив блеснувший в руке бандита ржавый охотничий нож, побледнела так стремительно, что это было отчетливо видно даже в густой темноте.

— А-ах… э-эм… покорнейше прошу прощения, но этот острый предмет может обернуться большими, непоправимыми неприятностями для всех нас! Не могли бы вы, будьте так любезны, немедленно убрать оружие?!

— Ха! Нашла дурака, который уберет нож по жалобной просьбе девки. Может, мне прямо сейчас попробовать тебя чуть-чуть порезать, чтобы ты стала сговорчивее?

— Нет!

С садистским чувством глубокого удовлетворения от настоящей, неподдельной паники Шу Кейгецу, Унран еще сильнее, до хруста костей сжал её руку, намереваясь грубо притянуть её брыкающееся тело к себе, как вдруг…

Бам!..

Унран услышал короткий, глухой звук чудовищного удара где-то в районе своих нижних ребер, и только через долгие, мучительные мгновения его мозг осознал, что его буквально снесло с ног и безжалостно впечатало в грязь.

— Гх!..

Влажный звук скользящего по сырой земле тела жалко слился с его приглушенным, сдавленным криком боли. Воздух разом вышибло из легких.

— Мерзавец…

Кое-как, превозвозмогая тошноту, приподнявшись на дрожащем локте, он услышал над собой ледяной, пробирающий до костей мужской голос.

У его пульсирующей шеи оказался приставлен смертельно-холодный клинок боевого меча.

— Похитить Деву. Грубо хватать её грязными руками. Оскорблять её честь и угрожать ей ножом. Похоже, ты, кусок дерьма, очень торопишься сдохнуть.

Мужчина, холодно смотревший на него сверху вниз в неверном свете луны, выглядел пугающе, нечеловечески хладнокровным.

Почему-то он был насквозь, до нитки промокшим, с тяжелого лезвия меча прямо на лицо Унрана капала грязная вода.

Одной рукой он твердо, без дрожи приставил меч к самому горлу Унрана, а другой – собственнически и бережно обнимал дрожащую Шу Кейгецу за талию.

— Господин Главный шукан!

Рейрин, которую он, казалось бы, только что героически спас от надругательства, была в полнейшей, неконтролируемой панике.

(Почему?! Почему из всех людей в мире сюда заявился именно этот проклятый Главный шукан?!)

Она прекрасно знала из дворцовых слухов, что до своего почетного назначения в Девичий двор Шинъу был выдающимся, безжалостным военным офицером, прошедшим не одну горячую точку.

Даже служа в совершенно разных, конкурирующих войсках, её братья часто, не скрывая восхищения, рассказывали о его кровавых подвигах и тактическом гении. И если такой человек, как Шинъу, оказался здесь – он, не моргнув глазом, вполне мог бы в одиночку, методично уничтожить всё это жалкое поселение до последнего младенца.

— Как… как вы вообще узнали, что мы находимся именно здесь?..! – в ужасе выдохнула она.

— Оставленные улики показались мне слишком нарочитыми и наигранными, – ответил Шинъу так же невозмутимо и вежливо, словно принял её панические стенания за обычный светский вопрос о погоде.

— Глубокие следы лошадиных копыт, ведущие в никуда, и демонстративно оставленный на пепелище сцены шелковый шнур дома Гэн – всё это было слишком уж очевидным, кричащим о подставе. Будь это настоящие, профессиональные убийцы, нанятые нашим домом, они бы в жизни не оставили за собой таких топорных следов.

Похоже, дешевые уловки Унрана и его подельников с треском провалились и обернулись против них же самих.

— Быстро поняв, что это вряд ли работа дома Гэн или залетных разбойников издалека, я отделился от основного отряда, пущенного по ложному следу, и начал собственные, независимые поиски в радиусе ближайших миль. Обнаружив обрушенный в ущелье подвесной мост, ведущий в это изолированное поселение, я логично заключил, что нас там очень не ждут, и решил проверить эту гипотезу лично.

— Но если мост обрушен в пропасть, разве не логично было бы повернуть назад и доложить остальным?!

— ?..
— Шинъу искренне, по-мальчишески недоуменно моргнул.
— Разве не логично было бы проверить подозрительную территорию? И в самом деле, остальные трусы отступили, но я просто переплыл горную реку.

Рейрин невольно возмущенно ахнула от такого безрассудства, но Шинъу лишь серьезно, не видя в своих действиях ничего экстраординарного, склонил голову.

В общем, если отбросить детали: Шинъу в гордом одиночестве, переплыв ледяную реку и без особых проблем обойдя все ловушки, добрался до их поселения.

Оставалось только истово молиться богам за безопасность остальных шуканов, которые, к счастью, не обладали таким же суицидальным рвением.

— Итак. Поскольку я намерен лично допросить этого ублюдка перед Его Высочеством, я, так и быть, сохраню ему жалкую жизнь. Но он обязан понести немедленное наказание за то, что посмел поднять оружие на Деву Империи. Пожалуй, для начала отрублю ему руку.

— Чт…

Шинъу равнодушно перевел холодный взгляд на побледневшего Унрана и поудобнее, для замаха, перехватил рукоять меча.

Рейрин, не раздумывая ни секунды, с силой вырвалась из стальных объятий Шинъу и, прямо в шелковом платье опустившись на колени в грязь, закрыла распластанного Унрана собой, отчаянно заслонив его раскинутыми руками.

— Нет, господин Главный шукан! Умоляю, пожалуйста, уберите меч! Он, должно быть, сильно повредил кости грудной клетки от вашего удара. Ему сейчас нужна срочная медицинская помощь, а не казнь!

— Помощь? Какая… в высшей степени странная, нелогичная мысль, – Шинъу искренне нахмурил свои идеальные, аристократичные брови. – Шу Кейгецу. Вы в своем уме? Этот кусок грязи похитил вас, держал в плену, а секунду назад еще и угрожал вам ножом. Зачем, во имя всех богов, вы его защищаете?

Краем глаза Рейрин с отчаянием заметила, что её брат Кейко стоит поодаль, беспомощно разводя руками в извиняющемся жесте. Кейко, при всей своей мощи, не имел никакого права останавливать карательные действия Главного шукана. И это было логично: если простой «охранник», которым он официально являлся по легенде, вдруг начнет с боем мешать «союзнику-офицеру», пришедшему на помощь Деве, это будет выглядеть крайне подозрительно и вызовет кучу неудобных вопросов.

Раз уж она ввязалась в эту игру и продолжает носить маску взбалмошной Шу Кейгецу, ей придется выкручиваться из этой кровавой бани самой, опираясь лишь на свой авторитет Девы.

Рейрин упрямо, до побеления сжала губы и, вздернув подбородок, безапелляционно заявила:

— Они не разбойники. Они – невинные, доведенные до отчаяния люди.

— Ого. Какая интересная трактовка. Называть вооруженных головорезов, которые силой умыкнули вас в лес, невинными людьми?

— Они меня не похищали. Это ложь. Они… они страшно страдают от голода из-за аномальных холодов! Они просто вежливо сопроводили меня сюда, чтобы лично показать Деве Южных земель свое чудовищное бедственное положение!

Шинъу скептически, с нескрываемой иронией вскинул бровь в ответ на такое, откровенно шитое белыми нитками, натянутое объяснение.

С тяжелого лезвия, всё еще приставленного в миллиметре от шеи замершего Унрана, снова сорвалась и упала в грязь мутная капля воды.

— Вот как? И ради этой «вежливой экскурсии» им пришлось дотла сжечь священную сцену, разлить масло и устроить панику?

— Не отрицаю, их методы привлечения внимания были несколько… экспрессивными и грубыми, но, видимо, они были в крайнем отчаянии! По крайней мере, я официально заявляю: я нахожусь здесь исключительно по собственной, доброй воле!

Рейрин бесстрашно, в упор посмотрела в ледяные глаза Шинъу и твердо, чеканя каждое слово, отрезала:

— Какими бы ни были изначальные мотивы этого человека, я здесь по своей воле, и, более того, на мне нет ни единой, даже самой крошечной царапины! На каком законном основании вы, офицер, собираетесь без суда и следствия отрубить ему руку?!

Глаза Шинъу на долю секунды слегка расширились от удивления.

Гневные, полные праведного возмущения слова этой женщины сейчас точь-в-точь, до последней интонации повторяли то, что отчаянно кричала ему в лицо Ко Рейрин, когда бесстрашно защищала служанку во время инцидента с обменом на Танабату.

Удивление в его холодных глазах мгновенно сменилось нескрываемым, острым удовольствием.

— ...

Он тихо, почти беззвучно хмыкнул, с трудом подавляя рвущийся наружу смех.

— Унран, вы в порядке? Вы меня слышите? Вас не тошнит? Головой о камень не ударились при падении?

Но Рейрин, с облегчением увидев, что смертоносный меч наконец убран от горла парня, поспешно обернулась к Унрану, начав ощупывать его ребра, и совершенно не заметила этой странной, предвкушающей реакции Шинъу.

— Какая воистину трогательная, материнская забота. Признаться, я и не подозревал, что вы в принципе способны на такое христианское милосердие к низшим сословиям, Шу Кейгецу-сама.

Шинъу, чьи глаза сейчас сверкали по-настоящему хищно и азартно, намеренно произнес эту фразу самым презрительным, высокомерным тоном, на который только был способен.

— Я грешным делом думал, вы и пальцем прикоснуться побрезгуете к этим грязным, ничтожным, презренным людям.

— – Немедленно возьмите свои гнусные слова обратно!

Рейрин, глубоко и лично задетая его подчеркнуто оскорбительным, снобским тоном, просто не смогла сдержать рвущийся наружу гнев.

Было ли неестественным и подозрительным наброситься на своего спасителя прямо сейчас?

Отнюдь нет. Шу Кейгецу – полноправная Дева этих Южных земель, и вполне естественно, что она впадает в ярость, когда какой-то столичный хлыщ в открытую оскорбляет жителей её родных провинций.

Рейрин была до глубины души поражена и разочарована тем, что Шинъу, которого она всегда искренне считала благородным и справедливым человеком, так уничижительно, как к скоту, относится к Унрану и его людям. И тем, как гордый Унран, в эти минуты так сильно похожий на её любимую Рири, жалко сжался от его хлестких слов, словно от физического удара кнутом.

Шу Кейгецу славится на весь дворец как истеричная «злодейка», поэтому нет абсолютно ничего странного, если она прямо сейчас поддастся эмоциям и обругает высокопоставленного офицера.

Найдя для себя идеальное, железобетонное оправдание, она грозно, метая молнии из глаз, посмотрела на Шинъу.

— Не могли бы вы раз и навсегда перестать называть этих людей этим омерзительным словом?! Что, скажите на милость, в них презренного?! Разуйте глаза! Разве вы не видите эти потрясающе ухоженные поля вокруг?!

— Знаете ли, ночью в лесу несколько темновато для агрономических экскурсий. И прямо сейчас ничего, кроме жалкого, извалянного в грязи мужчины, трусливо распластавшегося на земле, я не наблюдаю.

— Надо же, какая трагедия! Хваленые, зоркие глаза Главного шукана, видимо, совсем ослепли от столичной пыли! Ах ты, напыщенная, пустая тыква!

— Кх…

Рейрин, отчаянно стараясь звучать и вести себя как настоящая, базарная злодейка, резко, с наслаждением выругалась. Шинъу, явно не ожидавший такого пассажа, подавился заготовленными словами и поспешно прикрыл рот рукой в перчатке.

То ли от культурного шока, то ли от чего-то еще, он резко отвернулся, спрятав лицо, и низко опустил голову, подрагивая плечами.

Но разошедшаяся Рейрин не собиралась отступать. Она вплотную подошла к нему и бесцеремонно ткнула его грязным пальцем прямо в жесткую кирасу.

— Эти люди были несправедливо, жестоко сосланы на самые бесплодные, мертвые земли, но они не сдались, не опустили руки и превратили эти камни в цветущий сад! Они сплотились перед лицом беды и заботятся о своих крошечных полях в тысячу раз лучше, чем кто-либо другой во всей этой зажравшейся деревне! На каком, черт возьми, основании вы, столичный белоручка, смеете называть их презренными?!

Поскольку Шинъу всё еще упорно отворачивался, не желая смотреть ей в глаза, Рейрин нахмурилась еще сильнее, распаляясь.

— Посмотрите на эти заливные рисовые поля! Они идеально, безупречно ухожены! Сложная система орошения и дренажа организована просто безукоризненно! Посмотрите на суходольные поля на склонах! Посевы высажены строго по высоте, ярусами, чтобы не затенять друг друга, и это с учетом их максимального размера во взрослом состоянии! Это нищее поселение просто переполнено такими гениальными, умными агрономическими решениями! Зарубите себе на носу: они – лучшие, самые талантливые земледельцы во всей этой проклятой деревне!

Унран, которого она так яростно, с пеной у рта защищала перед лицом смерти, ошеломленно, не веря своим ушам, смотрел на нее снизу вверх, забыв, как дышать.

Но Рейрин, полностью игнорируя его шок, продолжала гнуть свою линию:

— Называть таких невероятно трудолюбивых, любознательных, опытных и знающих людей презренными отбросами… Вы меня вообще слушаете, господин офицер?!

— Простите великодушно. Я совершенно не слушал.

— Ну и ну… Какое поразительное хамство…

Рейрин, до глубины души возмущенная его абсолютно невозмутимым, наглым ответом, угрожающе подалась вперед, собираясь выдать новую порцию ругательств, но слова комом застряли у нее в горле.

Обернувшись к ней, грозный Главный шукан широко, открыто и искренне улыбался.

— Простите меня. Я публично беру свои слова обратно. Вы абсолютно правы: они вовсе не презренные.

С этими словами Шинъу элегантным движением убрал смертоносный меч в ножны и вместо него, неожиданно для всех, протянул свою костлявую, аристократичную руку опешившей Рейрин.

Она застыла, словно громом пораженная, впервые в жизни увидев на его суровом лице такую мягкую, почти мальчишескую улыбку.

— И, если позволите, я хотел бы исправить еще одно мое неверное обращение…

— А-а-а, как и ожидалось от гениального, многообещающего Главного шукана! Какая потрясающая гибкость мышления и умение признавать ошибки!

В тот самый момент, когда Шинъу, наклонившись, уже собирался интимно прошептать истинное имя Рейрин ей на ухо, сзади, как гром среди ясного неба, раздался громовой, жизнерадостный голос.

Это был Кейко.

Он с преувеличенным дружелюбием тяжело хлопнул Шинъу по плечу и очень естественным, но при этом непреодолимо-решительным движением вклинился между ними, оттеснив офицера от Рейрин.

— По правде говоря, я тоже, всесторонне взвесив все за и против, пришел к однозначному выводу, что в сложившихся обстоятельствах нам всем будет гораздо безопаснее и благоразумнее остаться в этом гостеприимном поселении на несколько дней, пока из столицы не прибудет полноценная помощь. Знаете ли, господин офицер, если мы прямо сейчас попытаемся силой перетащить упирающуюся Шу Кейгецу-сама Шу Кейгецу через ледяную, бурную реку вброд, она со страху начнет так отчаянно брыкаться и вопить, что мы все непременно пойдем ко дну.

Кейко очень тонко, но настойчиво подчеркнул, что перед ним стоит именно официальная Дева Шу Кейгецу, и Шинъу недовольно, с подозрением нахмурился.

Действительно ли этот туповатый с виду Кейко до сих пор не догадывается, кто скрывается под маской Девы, или он всё прекрасно знает и сейчас намеренно, нагло покрывает сестру?

Оба варианта были одинаково возможны и одинаково бесили шукана.

— …Кейко-сама.

— Да и к тому же, я свято верю, что возможность столь детально, изнутри осмотреть эти плодородные земли – это не иначе как воля самого великого бога земледелия! – невозмутимо продолжил гнуть свою линию Кейко. – Что скажете на это, господин Главный шукан? Предлагаю зарыть топор войны и остаться здесь всем вместе, дружной компанией, на пару-тройку дней, пока саперы не починят мост и за нами не прибудет кавалерия.

Кейко по-свойски, почти интимно обнял напрягшегося Шинъу за широкие плечи.

И, наклонившись к самому уху, тихо, так, чтобы слышал только он, угрожающе прошептал:

— Или вы на полном серьезе собираетесь радостно, как трофей, преподнести её Его Высочеству вот в таком перепачканном, компрометирующем виде и тем самым поторопить его с насильной женитьбой? Какой вы, однако, «заботливый» и «любящий» кузен.

— ...

Шинъу, сжав челюсти, молча обернулся, а Кейко изобразил на лице самую невинную, дежурную ухмылку идиота.

— К тому же, в народе говорят, что если наша дорогая Шу Кейгецу полноценно восстановит свою растраченную ци, то уже через два дня этот досадный магический обмен будет автоматически отменен, – продолжил Кейко уже в полный голос. – Разве не разумнее и безопаснее для всех нас будет вернуться в деревню именно после этого? В конце концов, подвесной мост обрушился в пропасть. С истеричной Девой на руках горную реку вброд не перейдешь. Это же чистой воды форс-мажор, неподвластный простым смертным.

Поразительная, слоновья невнимательность к чужим тонким чувствам и намекам – это фирменная, родовая черта всего добродушного клана Ко. Но на залитом кровью поле боя правила игры меняются кардинально. И там этот с виду простоватый Кейко обладал поистине звериным, безошибочным чутьем и как никто другой умел находить самые уязвимые, болезненные места противника и бить в них без промаха.

Этот столичный красавчик шукан, казалось бы, пресытившийся всеми благами и интригами мира, несомненно, был глубоко и безнадежно привязан к Рейрин.

Настолько сильно, что стоило ему лишь убедиться, что за маской скрывается именно Рейрин, как его вечно скучающие, холодные глаза, обычно похожие на глаза снулой рыбы, вспыхнули маниакальным огнем, а губы сами собой расплылись в счастливой улыбке, отчаянно желая произнести её истинное имя вслух.

Это были сильные, всепоглощающие эмоции, которых, по всей вероятности, до конца не осознавал и не принимал даже он сам.

Смертельно опасные эмоции, которые при дворе могли бы быть легко сочтены государственной изменой и чудовищным неуважением к принцу, но если это было необходимо для защиты и блага любимой сестры – Кейко без малейших колебаний, грязно и цинично сыграл бы и на них.

— В конце концов, мы, воины дома Ко, не из тех трусов, кто уступит перед трудностями или испугается кучки жителей этого нищего поселения. Или, может быть, нынешний прославленный Главный шукан Империи настолько слаб и не уверен в своих силах, что не сможет защитить в лесу всего одну хрупкую женщину, не спрятавшись трусливо за стенами безопасной деревни?

— …И почему же вы так отчаянно хотите остаться в этой грязи? – процедил Шинъу, сверля его взглядом.

— Я же русским языком объяснил. Если она прямо сейчас, в таком виде предстанет перед Его Высочеством, этот монстр наверняка сходу поймет, кто она на самом деле. Вы же прекрасно осведомлены о деталях их пари? Моя Рейрин еще морально не готова стать Благородной супругой. И я, как её старший, любящий брат, категорически не хочу принуждать её к этому шагу силой.

Когда Кейко так предельно откровенно, без капли стеснения или политического политеса заявил о своей безумной братской любви, Шинъу, кажется, всерьез задумался.

Его пронзительные, голубые, как весеннее небо, глаза слегка померкли и опустились долу.

— …Пожалуй. Ваша взяла.

В конце концов он с тяжелым вздохом отвернулся, брезгливо стряхнув со своего плеча тяжелую руку Кейко.

И, обращаясь к Рейрин, всё еще сидящей в грязи рядом с тяжело дышащим Унраном, произнес громко и четко, так, чтобы его слова слышали абсолютно все присутствующие:

— Тащить брыкающуюся, впадающую в истерику Шу Кейгецу через ледяную реку вброд и правда кажется мне слишком опрометчивым и опасным предприятием. Пока остальные шуканы с позором вернутся в деревню, доложат принцу обстановку, соберут полноценный спасательный отряд и починят мост или найдут безопасный обходной путь через гору, пройдет как минимум дня два. В сложившихся обстоятельствах самым разумным и тактически верным решением будет закрепиться здесь и подождать.

Таков был окончательный, официальный выбор Шинъу.

— Вот и отлично! Голос разума восторжествовал!

Кейко невероятно довольно, как сытый кот, кивнул и с широкой улыбкой обернулся к ошарашенным Унрану и Горо, к которым, привлеченные шумом, из темноты уже начали робко подтягиваться остальные жители поселения.

— Итак, господа хорошие, минуточку внимания! С сегодняшнего дня этот хмурый господин Главный шукан, Шинъу, тоже будет гостить и жить вместе с нами! Не переживайте вы так, хоть он и важный столичный вельможа, но корона с него не упадет – спать будет на полу, вповалку со всеми остальными. Правда, должен предупредить: несмотря на свою смазливую, утонченную внешность, он парень довольно нервный и вспыльчивый. Так что если по дурости вздумаете его ударить или ограбить – он вас просто нашинкует в капусту. Будьте предельно осторожны и вежливы с нашим новым гостем!

— Чт…

Таким вот сюрреалистичным образом те, кто по всем законам жанра должен был быть запуганными, бесправными пленниками, в одностороннем, наглом порядке решили увеличить свою численность за счет элитного офицера Империи.

＊＊＊


— Ох уж эта невыносимая женщина! Да почему она, демоны её раздери, никак не откликается на зов огня?!

В самом дальнем, мрачном углу дома деревенского старосты, в покоях, отведенных «Ко Рейрин», Кейгецу в бессильном раздражении кусала ногти, неотрывно гипнотизируя пламя подсвечника.

С момента дерзкого похищения «Шу Кейгецу» пошла уже вторая, томительная ночь.

Мало того, что они были лишены малейшей возможности обсудить стратегию обратного обмена, Кейгецу даже не знала наверняка, жива ли вообще эта сумасбродка. Липкая, удушливая тревога с каждой минутой нарастала, грозя перерасти в полноценную панику.

— Скорее всего, у вас просто никак не получается совпасть по времени. Чтобы магия сработала, вы обе должны одновременно находиться у открытого огня. К тому же, рядом с ней неотлучно находится Кейко-сама, так что ничего фатального с ней случиться попросту не может, – ровным, лишенным эмоций голосом произнесла Рири. Она заглядывала в пламя свечи сбоку, словно отчаянно пытаясь убедить в этих словах саму себя.

Но Кейгецу лишь злобно цыкнула языком и метнула в фрейлину свирепый, испепеляющий взгляд.

— Если верить откровениям Кейсё-сама, то когда эта парочка – Рейрин и Кейко – сбивается в стаю, масштаб их безумия и проблем возрастает ровно в три раза! Не в два, заметь, а в целых три!

— ...

Рири благоразумно предпочла промолчать, и от этой тишины тревога Кейгецу взвилась до небес.

Позавчера вечером, сразу после того, как предпраздничный вечер был сорван пожаром и дерзким похищением, в деревне повисло густое, невыразимое, звенящее напряжение.

По всем правилам и традициям, вплоть до кульминации Праздника Урожая Девам предоставлялось свободное время, дабы они могли неспешно осмотреть местные достопримечательности, проникнуться духом провинции или устроить светское чаепитие с местной элитой. Но сейчас атмосфера для подобных увеселений была категорически, фатально неподходящей.

В результате перепуганные Девы наглухо заперлись в своих отведенных покоях и сидели там тише воды, ниже травы, вздрагивая от каждого шороха.

Эта гнетущая, могильная атмосфера тяжелым, свинцовым грузом легла и на плечи самой Кейгецу.

Даже если эта ненормальная ушла с бандитами по своей собственной, извращенной воле, действительно ли Рейрин находится в безопасности?

Нет, логически рассуждая: раз с ней непобедимый Кейко, то физически ей ничто не угрожает. Но не натворят ли эти двое психов непоправимых дел на пару с разбойниками?!

(Боги милосердные, скорее всего, беспокоиться нужно именно об этом!..)

Ко Рейрин – это та самая нахальная, непробиваемая девица, которая, даже будучи загнанной в самый глухой угол, умудрится выкрутиться так, что сами обстоятельства будут ползать перед ней на коленях и умолять о пощаде. Кейгецу до одури волновалась, как бы её драгоценное, нежное тело в пылу драки не избило разбойников, и, более того, как бы Рейрин, окончательно войдя в раж и потеряв берега, не перегнула палку и по глупости не угодила в какую-нибудь смертельную, непредвиденную ловушку.

Тем более, учитывая, с каким щенячьим, диким восторгом она радовалась этой своей первой в жизни поездке за пределы дворца.

(…И почему я, будучи молодой, незамужней девушкой, веду себя сейчас точь-в-точь как поседевшая мать, до инфаркта беспокоящаяся о расшалившемся, непутевом ребенке?)

Осознав всю иронию и абсурдность своего нынешнего положения, Кейгецу со стоном потерла пульсирующие виски.

После того, как она вынужденно узнала Ко Рейрин поближе, она осознала одну пугающую истину.

Эта женщина вовсе не та хрупкая, эфирная, прекрасная Бабочка, которая нежно порхает над цветами и играючи похищает мужские сердца. Ну, может, совсем чуть-чуть. Но на самом деле её истинная, глубинная сущность – это бронированный дикий кабан, несущийся напролом сквозь любые преграды.

Несгибаемо-сильная, безрассудно-смелая, абсолютно неудержимая. И когда она искренне признается в симпатии, и даже когда тактически отступает – она всегда, при любых раскладах, идет до победного, разрушительного конца.

— Услышать от меня отчаянное «беги!» и в ту же секунду решить, что гениальный план – это позволить грязным разбойникам умыкнуть себя в лес… Это уже за гранью человеческой глупости… – в отчаянии пробормотала она, массируя раскалывающуюся от боли голову. Но в то же самое время, с легким удивлением поймала себя на мысли, что физически не может заставить себя ненавидеть эту сумасбродку.

Она слишком хорошо знала, что за всеми этими безумными, суицидальными поступками Ко Рейрин скрывается лишь одно: отчаянная, слепая забота о самой Кейгецу. Маниакальное желание спасти её от участи безвольной марионетки Кэнхи или от жестокого, публичного наказания.

— Непроходимая дура. Настоящая, клиническая дура. Слишком опасная, чтобы находиться рядом. У меня просто нет сил смотреть на весь этот цирк.

Бормоча эти проклятия себе под нос, Кейгецу в то же время кристально ясно осознавала: «Нет, всё совершенно не так».

Не «нет сил смотреть», а «не могу оторвать от неё глаз от сжигающего меня беспокойства».

И всё это исключительно из-за безрассудства и слепой преданности этой невероятной женщины!

— Ваши пустые переживания ничем не помогут Рейрин-сама. Ваша первейшая задача как временной Девы дома Ко – любой ценой сохранять идеальное физическое и душевное здоровье этого тела, а также безупречную репутацию «Ко Рейрин».

В этот самый момент в комнату бесшумной тенью скользнула Тосецу с дымящейся пиалой целебного отвара.

— Будьте любезны, выпейте это лекарство до дна.

— Да сейчас вообще не время для этих фокусов!.. – взорвалась раздраженная Кейгецу, но Тосецу с ледяной невозмутимостью парировала:

— Как раз-таки самое подходящее время. Это критически важно для поддержания вашего хрупкого баланса.

Её кукольное лицо не выражало ровным счетом ничего, но от её непроницаемых, черных как смоль глаз исходила такая пугающая, тяжелая аура, что Кейгецу сдалась. В итоге она и сегодня, мученически морщась и задерживая дыхание, залпом выпила горькую дрянь.

(На вкус – всё такое же омерзительное, тошнотворное пойло. Раз она сама, своими руками его приготовила, значит, у этой столичной женщины напрочь атрофированы вкусовые рецепторы. Либо… либо это просто изощренное, садистское издевательство со стороны этой невыносимой, мстительной служанки).

От едкого, резкого запаха, от которого её едва не вывернуло наизнанку сразу после того, как она проглотила последний глоток, Кейгецу поспешно прикрыла рот ладонью.

Поскольку это варево дала ей фанатично преданная Тосецу, оно по определению не могло быть ядом или навредить телу.

Но Кейгецу отчетливо казалось, что после каждого приема этого зелья тело становится только тяжелее и слабее.

— Клянусь, от этого вашего чудо-лекарства мне становится только хуже. Я ведь ничем не больна, и если это пойло предназначено исключительно для профилактики, нельзя ли, ради всех богов, хотя бы уполовинить порцию?

— Вам не… хуже? – Тосецу слегка, едва заметно расширила глаза, когда Кейгецу, отчаянно полоща рот чистой водой, высказала свое возмущение.

Но фрейлина тут же, словно захлопнув створки, вернула себе привычное, бесстрастное выражение фарфоровой куклы и резко, ледяным тоном оборвала разговор:

— Мы не имеем права допустить, чтобы с этим телом случилось хоть что-то непредвиденное.

Вероятно, это был строжайший, непререкаемый приказ самой Рейрин.

Даже прекрасно осознавая, что внутри тела сейчас находится совершенно другой человек, эта фанатичка намерена вливать в неё эти помои до победного конца.

— Рейрин, ты не спишь? Можно войти? – раздался приглушенный голос из-за тяжелой дубовой двери.

Это был Кейсё, который, в роли официального Рэйбукана, обязан был сейчас участвовать в детальном осмотре места происшествия на сгоревшей сцене. И сегодня он, судя по тону, тоже загадочно и раздражающе улыбался.

(Почему бы просто не войти, к чему эти расшаркивания?) – раздраженно подумала Кейгецу, но следующие его слова заставили её подпрыгнуть на месте, как от удара током.

— Его Высочество изволил пожаловать с визитом.

— !

Тосецу и Рири, мгновенно оценив ситуацию, обменялись паническими взглядами и в четыре руки проворно уложили побледневшую Кейгецу в постель, натянув одеяло до подбородка.

То, что хрупкой «Ко Рейрин» внезапно нездоровится после пережитого стресса, – дело вполне обычное и ожидаемое. И они искренне, отчаянно рассчитывали на то, что с больной, слабой женщиной Гёмей не станет засиживаться надолго.

Кейгецу, старательно изображая тихую, изможденную Рейрин, с замирающим сердцем ждала появления принца.

— Здравствуй, Рейрин. Ты совсем выбилась из сил и прилегла? Прошу простить, что вторгаюсь и беспокою твой покой.

Вскоре Гёмей, чей каждый шаг сквозил врожденной грацией хищника, плавно вошел в комнату.

Легкий, специфический запах свежесваренного лекарственного отвара, густо витавший в спертом воздухе, помог ему окончательно поверить в то, что Кейгецу действительно плохо себя чувствует и отдыхает.

— Я буквально на минуту, просто хочу кое-что с тобой обсудить. Можешь не вставать, лежи.

Он без малейшей тени сомнения или неловкости по-хозяйски опустился на стул за небольшим столиком и грациозно принял чашку свежезаваренного чая из дрожащих рук Тосецу.

Тем временем Кейсё, застывший изваянием у закрытой двери, послал Кейгецу многозначительный, тяжелый взгляд, который красноречивее любых слов говорил: «Только попробуй облажаться».

— Сразу перейду к сути дела, извини за прямоту… – негромко начал Гёмей.

Услышав его спокойный, ровный тон, Кейгецу с огромным облегчением мысленно выдохнула и, прикрыв глаза ресницами, незаметно принялась его разглядывать.

Судя по всему, принц не испытывал ни малейшей враждебности или подозрений к нынешней Кейгецу. Он не выглядел обеспокоенным, взвинченным или загнанным в угол – он был пугающе, монументально спокоен.

К слову сказать, с того самого момента, как его драгоценную кузину похитили, он ни разу, ни единым мускулом не выдал своего истинного волнения. Его бледное, безупречно красивое лицо не носило следов бессонных ночей или усталости, и он не вносил сумятицу в ряды подчинённых, пытаясь, как безумец, броситься на поиски лично, с мечом наголо. Он педантично, с холодной головой занимался текущими государственными делами и методично перебирал стопки донесений в кабинете дома старосты, казалось, совершенно равнодушно и отстраненно относясь к ходу спасательной операции.

По правде говоря, седовласый староста деревни, Ко-сама, выглядел куда более потрясенным, раздавленным и убитым горем из-за похищения «Шу Кейгецу», нежели жених пропавшей.

Видимо, остро чувствуя колоссальную личную ответственность за то, что подобный позор и преступление произошли на вверенных ему землях, староста, несмотря на свой преклонный возраст и болячки, объявил строгий пост, денно и нощно молясь богам о её чудесном спасении. Он буквально ползал на коленях, постоянно умоляя Гёмея не просто сухо руководить операцией из безопасного штаба, но и лично, во главе отряда, отправиться прочесывать горы.

Именно сегодня утром на пепелище сцены был обнаружен тот самый компрометирующий шелковый шнур дома Гэн, и это была исключительная заслуга старика старосты, который, не жалея коленей, ползал на четвереньках и лично, по сантиметру обследовал каждый дюйм обугленных досок.

И даже после предъявления этой неопровержимой улики Гёмей не проявил никакой бурной, ожидаемой реакции: он лишь сухо отдал приказ о расширении зоны поисков, но категорически отказался отправлять карательных следователей к представителям дома Гэн.

Кейгецу, прекрасно памятуя о недавней грязной подставе с желто-зеленым шнуром дома Ко, не спешила слепо винить во всем интриганов дома Гэн. Но в глубине души она всё равно горько, по-женски обижалась на Гёмея за то, что он не проявляет ни капли должного рвения, страсти и отчаяния в расследовании похищения её тела.

Ко-сама, поначалу казавшийся ей холодным, расчетливым и отстраненным чиновником, теперь, на фоне принца, выглядел гораздо более живым, сострадательным и человечным.

(Пф. Разумеется, он не обращает на это похищение ни малейшего внимания, потому что умыкнули ненавистную «Шу Кейгецу», а не его ненаглядную богиню. А вот когда истинную «Ко Рейрин» просто столкнули в воду на праздник Танабата, он пришел в такую неконтролируемую, дикую ярость, что тут же, наплевав на все законы, устроил кровавый Суд Зверя. Какая показательная, отвратительная разница в отношении!)

У нее невольно вырвалась короткая, горькая усмешка. Этот недосягаемо-прекрасный, идеальный Наследный принц действительно, до фанатизма заботится только и исключительно о Рейрин. Обычно ледяной и спокойный как удав, он был способен сорваться, потерять лицо и повысить голос в гневе только тогда, когда кто-то смел причинить хотя бы малейший вред его драгоценной кузине.

Наверное, сама Рейрин должна быть безмерно, до одури счастлива от такой всепоглощающей преданности, но у остальных женщин двора подобная слепая одержимость вызывала лишь глухую, чёрную зависть и ненависть.

(Хотя, если поразмыслить здраво: раз этот гений до сих пор даже не заметил факта обмена телами, находясь со мной в одной комнате, может, его хваленые чувства к ней не так уж и глубоки, как он пытается показать?)

Пока она, упиваясь собственной горечью, предавалась этим ядовитым, саркастичным мыслям…

— Ты вообще меня слушаешь?.. – мягко, но настойчиво окликнул её Гёмей.

Кейгецу вздрогнула, словно пойманная с поличным воровка.

— П-прошу меня великодушно простить. Я задумалась.

— Ничего страшного. Тебе и правда очень нехорошо, прости, что утомляю, – коротко, дежурно извинился Гёмей, но затем, без паузы, выдвинул совершенно неожиданную, шокирующую просьбу.

— В общем, я хотел бы попросить тебя об одолжении. По возможности, если тебе станет лучше, завтра устрой небольшое, неформальное чаепитие с другими Девами и постарайся их успокоить.

— Э?

Неизвестно, как именно Гёмей истолковал её мгновенно застывшее, окаменевшее выражение лица, но он с нескрываемой тоской посмотрел на дно своей чашки.

— Поверь, мне ужасно неловко и стыдно просить тебя об этом, особенно сейчас, когда ты сама так сильно переживаешь потерю подруги и нездорова. Но я физически не могу уделить время Девам: на мне висит подготовка к главному Празднику Урожая, нужно лично проверять результаты осмотра места происшествия, а главное – я обязан непрерывно руководить поисками Шу Кейгецу. У меня просто нет права на ошибку.

— ...

— Девам, должно быть, невыносимо страшно сидеть взаперти в незнакомом, враждебном месте, где только вчера ночью жестоко похитили их соратницу. Я помню: раньше, когда из-за плохой погоды или мелких дворцовых происшествий атмосфера в Девичьем дворе накалялась до предела, ты часто брала инициативу в свои руки, устраивала изящные чаепития и играючи разряжала обстановку. У тебя к этому настоящий талант. Я очень хочу, чтобы ты сделала это и здесь, для их же блага.

Кейгецу мгновенно, с ног до головы покрылась липким, холодным потом.

Она прекрасно понимала его железную логику. Настоящая, добрая Рейрин, окажись она в такой ситуации, наверняка бы сама, без всяких просьб, предложила именно это.

Но…

(Мне?! Устраивать светское, расслабляющее чаепитие для этих стервозных Дев?! Да еще так виртуозно, чтобы эти гадюки ни на секунду не догадались, кто я на самом деле такая?!)

Для нынешней, зажатой в угол Кейгецу подобная перспектива была равносильна изощренной китайской пытке.

— В-вы, безусловно, совершенно правы в своих суждениях, Ваше Высочество. Но… понимаете, именно сейчас я так сильно, так отчаянно переживаю за судьбу Шу Кейгецу-сама! Мне, поверьте, сейчас совершенно не до светских бесед и чаепитий, – Кейгецу отчаянно, на грани истерики пыталась найти правдоподобную отговорку, мысленно чуть ли не плача от бессилия. – Ну как, скажите на милость, я могу беззаботно сидеть, пить чай и мило улыбаться, когда моя самая дорогая, самая близкая подруга, возможно, прямо в эти минуты страдает от невыносимых пыток?! Ах, если бы я только могла, если бы мне позволили, я бы прямо сейчас бросила все свои опостылевшие обязанности Девы и сама, в одиночку отправилась на её поиски в эти проклятые горы!

В каком-то, глубоко извращенном смысле, это было чистой, кристальной правдой. Если бы ей только позволили и не держали под конвоем, она бы прямо сейчас сбежала куда глаза глядят, лишь бы не дрожать каждую секунду в животном страхе перед неминуемым разоблачением.

(Кажется, я немного переиграла с драматизмом…)

Она горько пожалела о своих пафосных словах сразу же, как только они слетели с её губ. Но, к её величайшему изумлению, оказалось, что её сдавленный от неподдельного волнения голос и дрожащие руки идеально, до пугающего совпали с привычным образом самоотверженной «Рейрин».

— Боже правый, ты действительно только об этом денно и нощно и думаешь, – Гёмей криво, с легкой досадой усмехнулся.

— Э?..

— С того самого момента, как мы прибыли сюда, я только и слышу от тебя: «Ах, Кейгецу-сама то», «Ох, Кейгецу-сама это». Даже когда она совершает очевидную, непростительную глупость или ошибку, ты тут же, грудью бросаешься её защищать, придумывая тысячу нелепых причин и оправданий её поведению. А когда другие Девы заслуженно пренебрегают ею или насмехаются, ты, не раздумывая, ставишь её интересы и комфорт намного выше своих собственных. Ты просто без ума от этой взбалмошной девчонки, Рейрин.

Когда Гёмей, понизив голос, добавил с легкой, но отчетливой иронией: «Полностью, безоговорочно отодвинув меня на второй план», Кейгецу окончательно потеряла дар речи и перестала дышать.

Она этого не знала.

Она даже в самых смелых, безумных фантазиях представить себе не могла, что Ко Рейрин так открыто, так яростно и искренне заботилась о ней за её спиной, защищая перед лицом самого принца.

— Блестящая, амбициозная Талантливая Кин Сейка, кроткая, скромная Ран Хосюн, рассудительная, спокойная Гэн Касуй… Из всех достойных Дев дворца, которые по всем параметрам гораздо больше подходят тебе на роль равных подруг, ты почему-то испытываешь такую нездоровую, фанатичную привязанность именно к этой непредсказуемой Шу Кейгецу.

— Э… да. Это так.

Кейгецу под одеялом до боли, до побелевших костяшек сжала кулаки, чтобы подавить сбившееся, прерывистое дыхание.

Уши горели адским огнем. Глаза невыносимо защипало от подступивших, непрошеных слез. Но сейчас она играла роль безупречной «Ко Рейрин», и поэтому обязана была невозмутимо, с достоинством кивнуть, подтверждая эти слова.

— Кейгецу-сама… мой самый дорогой… мой самый лучший, незаменимый друг.

Настоящая Рейрин наверняка сказала бы эту фразу легко, с сияющей улыбкой и без малейшей тени смущения. Кейгецу была в этом абсолютно, железобетонно уверена.

(Боги, что это за изощренное, сладкое унижение такое?..)

Её сердце бешено, как пойманная птица, колотилось о ребра, казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку.

Она была готова прямо сейчас сгореть со стыда, провалиться сквозь землю.

— Вот как. Я тебя услышал. – Но тут ровный, властный голос Гёмея безжалостно вернул её к суровой реальности. – И если это действительно так, Рейрин… ты обязана верить в Шу Кейгецу.

Кейгецу робко, сквозь пелену слез подняла глаза и увидела, что принц очень внимательно, спокойно и серьезно смотрит на нее.

— Она ведь твой лучший, самый дорогой друг, не так ли? Значит, свято верь в то, что она сильная, что с ней всё будет хорошо, и… выполняй свой прямой долг Девы здесь, пока я ищу её.

— Да... Вы правы.

Она физически не могла отказать ему после таких правильных, бьющих в самое сердце слов. Кейгецу неловко, покорно кивнула, признавая поражение.

— Я… я сделаю всё возможное, что в моих скромных силах, чтобы успокоить Дев из других великих домов.

— Хм, ты так мило покраснела. Смущаешься моей прямоты?

Видимо, как и обещал в самом начале, он собирался уйти как можно быстрее, не затягивая визит. Допив остывший чай одним глотком, Гёмей ехидно, по-мальчишески поддразнил её, и Кейгецу, не сдержав рвущегося наружу раздражения, резко ответила:

— Вы на удивление спокойны для жениха, Ваше Высочество.

— Что, прости?

— Нет… ничего. Просто вашу невесту, Деву Империи, жестоко похитили неизвестные, а вы так невозмутимо, с холодной головой продолжаете выполнять свои рутинные обязанности, словно ничего и не произошло. Это… воистину достойно искреннего восхищения.

Она изо всех сил постаралась убрать из голоса ядовитые нотки осуждения, но, возможно, эта тирада всё равно прозвучала слишком саркастично и дерзко.

Гёмей медленно поднял на нее глаза и задумчиво склонил голову набок.

— Неужели со стороны я выгляжу именно так?

— Да. Абсолютно. Ваша ледяная непоколебимость поражает воображение.

— Что ж… сочту это за комплимент. Это честь для меня.

Был ли его сухой, вежливый ответ тонкой иронией или констатацией факта?

Гёмей спокойно, без лишних эмоций поставил пустую чашку на блюдце, изящно поднялся и бесшумно вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

(Пф. Он действительно бессердечный, ледяной истукан, которого в этом мире не волнует ровным счётом ничего, кроме благополучия его драгоценной «Ко Рейрин»).

Дождавшись, пока его мерные, чеканные шаги окончательно стихнут в коридоре, Кейгецу брезгливо скривила губы в презрительной ухмылке.

Видя его таким отстраненным, она лишний раз убеждалась в том, что в его жилах течет густая, холодная кровь интриганов дома Гэн. В самой своей основе он – расчетливый, холодный прагматик, но при этом до зубовного скрежета, слепо преданный одной-единственной, идеальной девушке.

(Но ведь именно в прошлый раз, именно из-за этой своей дурацкой, слепой зацикленности он в упор не заметил кричащую правду и безжалостно загнал настоящую Ко Рейрин в угол! Ха, если подумать здраво, Его Высочество совершенно не изменился с тех пор! Он всё так же слишком зациклен на одном объекте, чтобы видеть картину целиком, не умеет контролировать свои вспышки гнева и дьявольски нетерпелив!)

С чувством глубокого, извращенного, мстительного удовлетворения Кейгецу мысленно смешала идеального Гёмея с самой вонючей грязью.

Но сейчас, увы, было совершенно не время упиваться злорадством. Нужно было как можно скорее, кровь из носу, связаться с Рейрин по каналу магии огня и совместно придумать, что, демоны её раздери, делать с этим проклятым чаепитием для змеиного клубка Дев!

Кейгецу, с пеленок всем сердцем ненавидевшая лицемерные светские мероприятия, в отчаянии схватилась за раскалывающуюся голову.

И именно поэтому она не заметила одной крошечной детали.

— Ой, смотрите-ка, любимая чашка Его Высочества почему-то треснула, – растерянно, непонимающе пробормотала Рири, подходя к столику и убирая посуду.

— Наверное, просто потому, что это дешевая, некачественная деревенская посуда, не то что наш тончайший фарфор во Внутреннем дворце… Какое счастье, что он не заметил этого конфуза и не порезался.

Тонкая, змеевидная трещина шла по внешней стороне толстой керамической чашки. Как раз ровно в том самом месте, где её только что с чудовищной, неконтролируемой силой сжимали длинные пальцы принца.

＊＊＊

Потирая саднящий живот, Унран тяжёлым шагом спешил по горной тропе.

— Чёрт, как же больно, мать твою…

Судя по тому, как огнем горели ребра, тот хлыщ, называвший себя Главным шуканом, мог запросто отбить ему внутренние органы одним ударом.

Однако, превозвозмогая боль, Унран обязан был во что бы то ни стало пробраться в горы этой ночью. У него были на то веские причины.

Ему предстояло отчитаться перед тайным посланником, присланным главой уезда.

Спрятав за пазуху лохмотьев огниво и пучок сухих веток вместо трута, он бесшумно пробирался по крутым, каменистым склонам, полагаясь исключительно на скудный лунный свет.

Один неверный шаг на скользких камнях – и сорвёшься в бездонную пропасть. Одна ошибка в выборе тропы – и забредешь прямо в Магамори, проклятый Лес Бедствий. Ночные горы не прощали слабости и пугали до чертиков.

Но Унран, который с самого раннего детства, сбегая от побоев в деревне, сутками пропадал в этих диких лесах, мог найти нужную дорогу хоть с закрытыми глазами.

Горная река, служившая естественной границей между землями уезда и деревней простолюдинов, спускаясь в долину, становилась широкой и бурной, и у подножия пересечь её без моста было физически невозможно.

Но с другой стороны, если подняться выше и углубиться до середины горного склона, границу можно было перейти по мелководью без особого труда.

В густой, непроглядной чаще деревьев, полностью сливаясь с ночной тьмой, посланник уже нервно поджидал его.

— О-о, хвала богам, наконец-то вы пришли, Унран-кун!

С замшелых камней торопливо поднялся и шумно, с облегчением выдохнул худощавый молодой человек.

Его лицо было плотно замотано чёрной тканью, чтобы Унран ни при каких обстоятельствах не смог его опознать, так что узнаваем был исключительно голос. Однако по изнеженной, тягучей манере речи и сутулой, неуверенной осанке было кристально ясно: это какой-то мелкий, избалованный писарь из благородных, к тому же весьма трусливого и гнилого нрава.

— Приветствую, Рин-доно, – сухо и без малейшего почтения бросил Унран.

Этот скользкий тип, которого он для удобства называл вымышленным именем «Рин», был доверенным посланником главы уезда из клана Ко.

Одна из обещанных наград за истязания Шу Кейгецу – щедрая партия провизии на первое время – должна была передаваться в их руки именно через него.

— Вы так долго не появлялись, что я, признаться, уже начал всерьез беспокоиться: уж не напал ли на вас где-нибудь в темноте дикий зверь. Какое счастье, что вы целы и невредимы!

Унран с нескрываемым, брезгливым изумлением смотрел на Рина, который умудрялся говорить в таком заискивающем, слащавом тоне даже с грязным, презираемым всеми простолюдином.

Унран не особо разбирался в высокой политике и не знал, какие именно интриги плетёт клан Ко в уезде. Он не ведал и о том, какую реальную должность занимает этот Рин. Но когда преступная сделка с главой Ко была заключена, тот назначил посланником именно этого человека, так что Унран резонно полагал, что перед ним – один из самых верных, доверенных псов клана.

Рин всегда был подчеркнуто обходителен, демонстрировал широкую эрудицию, а когда в прошлый раз тайно приносил мешки с овощами, то даже не поленился научить презренных способам их долгого хранения в погребах и щедро поделился качественными удобрениями и семенами лечебных трав.

Вообще, это был редкий, почти невозможный случай для высокопоставленного приближенного главы уезда – этот Рин открыто признавался, что обожает копаться в земле и изучать агрономию. Видимо, именно из-за такого «низменного» хобби и простодушного, мягкого характера остальные чиновники откровенно помыкали им, навязывая самую грязную работу, и теперь он был вынужден, проклиная всё на свете, со стонами таскать тяжелую провизию в самую глубь ночных гор.

— Э-э, прошу простить мою бестактность, что перехожу сразу к делу… но как там наши успехи? Истязание и унижение Шу Кейгецу-сама продвигается гладко, согласно плану?

Хотя по своему социальному статусу Рин стоял неизмеримо выше грязного полукровки, он спрашивал робко, чуть ли не заикаясь – похоже, его до дрожи пугал угрюмый, звериный вид Унрана в свете луны.

— Признаться, мы в резиденции и предположить не могли, что этот цепной пес, Ко Кейко-доно, увяжется за ней в лес. По столичным слухам, он невероятно опытный, жестокий военный чин. Господин глава уезда тоже рвет на себе волосы и переживает: не помешает ли этот монстр нашему идеальному плану?

— Никаких проблем, – отрезал Унран, не моргнув глазом.

На самом деле реальная ситуация в поселении была куда хуже и катастрофичнее, чем просто временная «помеха», но Унран с каменным лицом продолжал нагло блефовать.

Буквально пару часов назад к этой безумной парочке присоединился еще и сам Главный шукан Империи, и их изначальный план пыток уже окончательно, с треском рухнул. Но раз этот трусливый собеседник об этом даже не заикался, будучи не в курсе последних событий, Унран резонно рассудил, что нет ни малейшей нужды самим выказывать слабость и признавать поражение.

— Он, конечно, дьявольски силён, тут не поспоришь, но на нашей стороне подавляющее численное превосходство. Мои люди круглосуточно, плотным кольцом окружают их сарай и жестко пресекают любые, даже самые робкие попытки пленников действовать или сопротивляться.

В общем-то, технически это не было откровенной ложью. Жители деревни действительно постоянно, не смыкая глаз, следили за этой ненормальной троицей и не позволяли им делать ровным счетом ничего, что могло бы хоть как-то навредить поселению. Вот только в итоге этой бдительной «осады» все заброшенные поля в округе оказались идеально приведёнными в порядок, прополотыми и политыми.

Услышав такой уверенный, жесткий ответ, Рин с видимым облегчением, восхищённо кивнул.

— Как и ожидалось от вас, Унран-кун! Значит, с процессом унижения Шу Кейгецу тоже всё… блестяще и по плану?..

— Ещё бы. Я запугиваю эту стерву так, что она воет ночами. Знаешь, я описываю ей такие вещи… чтобы она познала абсолютный ужас. Рассказываю, как голодные личинки мясных мух будут проникать в каждую пору её нежной тела и медленно, заживо выедать её кожу изнутри… А потом я смотрю на неё с такой звериной яростью, словно прямо сейчас медленно вонзаю и с хрустом проворачиваю ржавые иглы под её ухоженными ногтями, заставляя её корчиться в агонии и молить о пощаде.

— Хи-и-и-и!..

Рин в ужасе прикрыл рот обеими руками и крупно задрожал всем телом, словно сам почувствовал эти иглы. Но уже через мгновение он перестал трястись и озадаченно, с легким разочарованием склонил голову набок.

— …Подождите. То есть, если перевести это на простой язык: вы её просто словесно припугнули и пару раз накричали страшным голосом? И всё?

Унран скрипнул зубами, едва удержавшись, чтобы не цыкнуть от досады.

(Да уж, совершенно не годится это дурацкое «руководство по написанию садистских отчётов», предложенное Девой!)

Он честно, слово в слово попытался использовать те самые красочные, поэтичные примеры изощренных пыток, предложенные самой Шу Кейгецу и её братом, но, кажется, на этого столичного бюрократа подобная литературная шелуха совершенно не сработала.

— Есть какие-то претензии к моей работе?! – угрожающе шагнул он к Рину. — Мы изначально, на берегу договаривались, что конкретные методы воздействия остаются исключительно на наше усмотрение! У меня и письменный договор на руках имеется, если вы вдруг забыли.

В конце концов, не найдя лучших аргументов, он просто припугнул посланника наличием расписки, силой заставив того заткнуться.

— Если вы сейчас скажете, что не доверяете нашим методам, я могу хоть сию минуту спуститься с гор и лично доставить этот занятный клочок бумаги прямо в руки Наследному принцу, который сейчас рвет и мечет в уезде. Держу пари, тогда всему вашему клану Ко придет бесславный конец.

Трусливый Рин тут же в панике засуетился, замахав руками.

— Нет, нет, что вы! Умоляю, простите мою бестактность! Я вовсе не собирался сомневаться в вашем профессионализме… Разумеется, вы вправе действовать любым, абсолютно любым удобным для вас способом! Главное – результат!

— Не слишком ли много грязной работы вы на нас, простых крестьян, перекладываете, а? – презрительно бросил Унран.

Несмотря на свои успешные угрозы кровавым договором, Унран был до глубины души поражен тем, насколько жалким и бесхребетным слизняком оказался личный посланник могущественного главы уезда.

Унран был откровенно раздосадован этим разговором, но Рин, нервно сглотнув, вдруг дал совершенно неожиданное, циничное объяснение своим словам.

— Видите ли, Унран-кун… По правде говоря, в тот самый момент, когда Шу Кейгецу была публично похищена грязными разбойниками, она уже де-факто стала покойницей. По крайней мере, в социальном, политическом смысле. Видите ли, в высшем свете для Девы Империи абсолютное целомудрие и незапятнанная репутация – это важнее самой жизни. Так что сам подтвержденный факт её многодневного похищения грубыми, немытыми мужиками неизбежно наводит на определенные мысли… ну, вы понимаете, о чем я?

Иными словами: стоит им сейчас пустить в народ хотя бы один грязный слушок, и Шу Кейгецу с позором вышвырнут из кандидаток в Супруги как порченую, «осквернённую женщину».

— Если говорить предельно откровенно, я бы категорически не хотел, чтобы вы приносили нам в качестве доказательств её отрезанные пальцы, уши или выбитые зубы. Ведь тогда народ, увидев её увечья, начнет её искренне жалеть и сочувствовать бедняжке. А нам это совершенно не выгодно. Если уж и действовать наверняка, то лучше ломать её не тупым физическим насилием, а грязным очернением её женской чести. Вот в чём кроется истинная суть нашего плана.

— ...

Несмотря на свою мягкую, тягучую и вежливую манеру речи, этот слизняк Рин с улыбкой предлагал поистине чудовищные, омерзительные вещи, и Унрану стало физически не по себе. От него словно повеяло могильным холодом.

Да, он и сам в порыве злости угрожал Шу Кейгецу тем, что её пустят по кругу и обесчестят все мужчины поселения. Но он кричал это в запале, прекрасно осознавая, насколько это немыслимо ужасно для любой женщины, и в полной мере понимая всю неискупимую тяжесть подобного, скотского злодеяния.

Этот же холеный столичный чиновник предлагал хладнокровно, расчетливо осквернить живую девушку с легкомысленной усмешкой, совершенно не задумываясь о её сломанной судьбе. Как о чем-то обыденном.

Унрану вдруг, как удар молнии, пришло в голову: а ведь тот безымянный, сытый мужчина из уезда, который много лет назад ради забавы изнасиловал его нищую мать, наверняка шел на это преступление с такой же пугающей, животной легкостью.

— В этом деликатном плане вы, Унран-кун – просто идеальный, незаменимый кандидат! – сально хихикнул Рин. – Вы ведь, по слухам, меняете деревенских женщин как перчатки, верно? Эхе-хе, считайте это приятным, бесплатным бонусом к вашей тяжелой работе. Мне будет более чем достаточно, если вы в следующий раз просто, во всех пикантных подробностях расскажете мне о её привычках в постели или о точном количестве родинок на её бедрах. Это же легко, правда ведь? Совместите приятное с полезным!

— ...Методы… – голос Унрана прозвучал неожиданно низко, хрипло и опасно.

— …Мы выбираем сами. Ясно тебе?

— Э? А-а… да, разумеется, вы абсолютно правы, это так, но…

Видимо, трусливого писаря не на шутку смутила и напугала внезапная волна звериного холода и убийственной жажды крови, исходившая от напрягшегося юноши.

Рин торопливо, заискивающе склонил голову, пряча глаза.

— Только вот… вы всё равно должны как следует, по-настоящему помучить эту Шу Кейгецу, иначе у нас у всех возникнут огромные проблемы с начальством.

— Угу. Понял.

— Иначе, согласно нашему нерушимому уговору в контракте, мы просто физически не сможем провести указ о снижении ваших налогов! Поймите же: если не наказать женщину, сеющую эти проклятые бедствия, аномальные холода никогда не прекратятся! Вы ведь понимаете политическую важность момента?

Встревоженный донельзя сухим, односложным ответом Унрана, Рин заговорил тонким, откровенно жалобным голосом, цепляясь за него как за соломинку.

— Умоляю вас, Унран-кун! Сейчас на ваших сильных плечах лежит судьба и выживание всей вашей общины. Если из-за вашей мягкотелости налоги не снизят, ваши же соседи наверняка возненавидят вас и растерзают!

«Шу Кейгецу должны ненавидеть все вокруг, иначе нам не выжить. Да. Это нужно сделать ради твоего же блага, племянник».

В этот момент в памяти парня непрошеным эхом всплыли недавние, горькие слова Горо.

— ...

Он слишком хорошо, на своей шкуре понимал страшный смысл слов дяди.

Темный народ Южных земель крайне эмоционален, суеверен и до боли эгоистичен в вопросах выживания. Они легко, как спичка, вспыхивают от животного страха и столь же охотно, слепо ищут спасения у других, перекладывая ответственность. Они полагаются на тебя как на вождя, но стоит им только понять, что их шкурные желания не будут исполнены – они тут же, в мгновение ока отворачиваются, втаптывают тебя в грязь и проклинают до десятого колена за то, что ты не смог их защитить от беды.

Если прямо сейчас искусственно не сделать Шу Кейгецу главным козлом отпущения и не направить на неё весь этот слепой, разрушительный гнев толпы – острие народной, первобытной ненависти неминуемо и безжалостно обратится против него самого. Против Унрана, вечного «чужака» и полукровки.

И дело было далеко не только в этом.

— К тому же, подумайте сами: благодаря тому, что именно вы так смело взялись за эту грязную, но необходимую роль спасителя, посмертное положение и репутация вашего приемного отца наконец-то начали восстанавливаться в глазах общины! Если же вы сейчас провалите задание и дадите слабину, на всю вашу семью навесят несмываемое клеймо никчёмных, проклятых вождей во втором поколении. Вашего бедного отца будет так жалко… его имя смешают с дерьмом…

— Плевать я хотел.

Унран резко, как ударом хлыста, оборвал подавшегося было вперёд Рина.

— Я тебе не цепной пёс, так что нечего тут передо мной так жалко тявкать и давить на жалость. Я всё прекрасно понял. Наш отчёт окончен, мы закончили на сегодня? Спасибо за принесенную провизию. До встречи на этом же месте через два дня.

Он брезгливо развернулся на каблуках, ловко обвязал прочной верёвкой лежавший неподалеку тяжелый мешок отборного риса и привычным, плавным движением закинул его на свою широкую спину.

— А, постойте, погодите минутку!.. – панически закричал ему вдогонку Рин, не решаясь шагнуть в темноту. — Я правда на вас рассчитываю, Унран-кун! До нас только что дошли тревожные сведения, что в сторону вашей деревни на всех парах направился сам Главный шукан Империи! Мы очень, очень беспокоимся за успех операции! Устных отчётов раз в два дня в таких условиях категорически недостаточно! Приходите сюда завтра! Ровно в час Крысы!

У этого столичного слизняка явно не хватало смелости преследовать Унрана, уверенно шагающего в непроглядной темноте леса без единого факела.

Он торопливо, срывая голос, выкрикивал слова вслед, пока мощная фигура юноши окончательно не растворилась во мраке деревьев:

— Да, обещаю: завтра я подготовлю для вас и свежие овощи, и много мяса, и даже попытаюсь договориться, чтобы вы могли лично, с глазу на глаз встретиться с самим господином главой уезда! Если ситуация с шуканом выйдет из-под вашего контроля – немедленно обращайтесь к нам по любому вопросу! Мы прикроем!

Унран с холодным презрением проигнорировал это отчаянное, льстивое предложение о помощи, на которое трусливого писаря, видимо, сподвиг исключительно животный страх перед нарушением контракта и гневом начальства.

Он молча, бесшумно ступая по камням, шёл по ночной тропе. Лишь когда противное, липкое присутствие Рина окончательно перестало ощущаться спиной, он остановился перевести дух.

— «Отца будет жалко»?..

Он негромко, с непередаваемой горечью пробормотал эти слова, запрокинув голову и глядя в ночное небо.

Сквозь густое переплетение вековых ветвей и тяжёлые, свинцовые облака не пробивался ни единый лучик света – ни луны, ни звезд.

Величественное, бесконечное небо всегда, по замыслу богов, должно было присматривать за их деревней и дарить надежду, но из-за этих проклятых, нависших туч измученным людям остаётся лишь содрогаться от постоянной, выматывающей тревоги.

И эта самая зловещая, темная туча, нависшая сейчас над деревней и грозящая ей гибелью – это он сам. Унран.

— Можешь не стараться... Я уже давным-давно, с самого детства всё это знаю.

Где-то в непроглядной глубине проклятого леса тревожно, хлопая крыльями, взлетела ночная птица.

Исказив красивые губы в злой, самоироничной ухмылке, Унран поправил тяжелый мешок на спине и снова зашагал к подножию горы, навстречу своей судьбе.

＊＊＊

Тяжёлый, гулкий хлопот крыльев прорезал ночной воздух и вскоре стих – птица плавно опустилась на плечо мужчины.

— Ну-ну, молодец. Умница.

На первый взгляд пернатый гость ничем не отличался от обыкновенного голубя. Однако темные, с благородным отливом перья и переливающаяся павлиньим глянцем грудка выдавали в нем великолепную породу.

Голубь ласково потерся головой о подставленный палец и глухо заворковал. К его тонкой лапке крепился туго свернутый клочок бумаги.

— Вот, приберег для тебя угощение. Собрал прямо здесь, на местных межах.

Мужчина поднес к клюву жирного дождевого червя.

Наблюдая, с каким жадным аппетитом заботливо выращенный питомец расправляется с добычей, он удовлетворенно усмехнулся.

— Наелся?.. Что ж, тогда послужи мне еще немного.

Вновь огладив блестящие перья, Ко Кейко хищно прищурился, вглядываясь в густую черноту ночного неба.