Глава 2. Самая восхитительная история в мире
Смерть бабушки стала первым тихим отзвуком, шепнувшим мне, что я иду совсем в другую сторону, нежели весь остальной мир.
Она меня очень любила. Да и в те дни, когда болезнь уже подступала к самой груди и погружала её в долгий, тяжёлый сон, ей всё равно хотелось, чтобы я просто был рядом. Она медленно поглаживала мои волосы, слабо нащупывая их сухими пальцами, и без конца повторяла, какой я «хороший, добрый мальчик». Её глаза при этом наполнялись тихим, угасающим светом, который казался мне невыносимо чужим.
Но я не был тем бесхитростным ребёнком из её уходящих воспоминаний. Её истончившиеся руки, глубокие тени в изрытых морщинах лица, сухой, шелестящий шелест седых волос и тяжёлое, пропитанное горьким спиртом дыхание — всё это не вызывало во мне ничего, кроме глухого отторжения и тихого страха.
— Ты такой хороший мальчик... такой добрый...
Каждый раз, когда её хриплый, угасающий голос долетал до моего уха, мне казалось, будто меня медленно накрывает холодная тень. Шея затекала, по коже пробегал озноб. Я до оцепенения боялся того момента, когда она поймёт: я вовсе не хороший. Стоит ей разглядеть, что в глубине души её увядание не вызывает во мне ничего, кроме отвращения, как эта тихая старушка превратится в страшный призрак с налитыми кровью глазами и растрёпанными седыми волосами, готовый поглотить меня без остатка. Меня пробивал мелкий, ледяной пот, а ночи превращались в длинную вереницу бессонных, полных липкого жара часов.
Поэтому я научился носить фальшивую нежность, точно чужую одежду. Я изо всех сил старался сделать так, чтобы она ничего не заметила. Сам носил остывающие бульоны, аккуратно вытирал тёмный пот с её лба. Я преданно сидел у её изголовья, ластился, прижимался к немощным плечам и тихим, покорным голосом шептал, как сильно её люблю.
Её щёка ощущалась под губами сухой, словно опавший осенний лист, и от неё пахло теми же сухими, вкрадчивыми лекарствами. Охваченный немым страхом пропитаться этой смертью, я уходил к раковине и долго, бездушно полоскал рот ледяной водой, пока однажды случайно не разбил губу об эмаль. Глядя в зеркало на тёмную каплю крови, я душой проваливался в осознание того, насколько же я лжив; горло сжимала сухая тоска, а глаза жгло от невидимых слез.
А потом, в один из таких же серых дней, она просто обмякла.
— Ты хороший мальчик... такой добрый... — едва уловимо прошелестела бабушка, и её ладонь в последний раз задела мои волосы.
Рука соскользнула, безжизненно упав на одеяло, а лицо окончательно утратило теплившиеся краски, приняв бледный, покорный цвет свечного воска. Но внутри меня не откликнулось ничего. Когда её дыхание окончательно затихло, я просто развернулся, тихо закрыл дверь и ушёл в пустой парк, где медленно кружила опавшая листва.
Вечером, когда я вернулся домой, мама со слезами прижала меня к себе и тихо сказала, что бабушки больше нет. Но внутри меня стояла та же неподвижная, хрустальная тишина — точно в заброшенном лесу, куда уже давно не забредает ни один живой зверь.
Через несколько дней были похороны. Всё это время я стоял чуть в стороне, смотрел на суету и не смог проронить ни единой слезы. Взрослые тихо перешёптывались за моей спиной, с жалостью поглядывая на меня: «Он ещё совсем мал, еще не умеет осознавать утрату... А ведь он так искренне её любил».
Слушая их, я чувствовал, как меня медленно затапливает глубокий, жгучий стыд. Уши горели, а глаза сами собой опускались к сырой земле. Но это была лишь неловкость пойманого на лжи человека; во мне не было ни единой капли той скорби, о которой они говорили.
Я был таким всегда. С самого своего первого воспоминания.
***
Да как вообще пишутся эти любовные письма?
На следующий день я сидел на уроке и мучился над своим самым первым любовным посланием. Я набрасывал его на листке в линейку, спрятанном под тетрадью, чувствуя полное отсутствие вдохновения.
«Уважаемый Сюдзи Катаока! Прошу прощения, что пишу вам так неожиданно. Вы, должно быть, очень удивлены. Меня зовут Такэда Тиа, и этой весной я поступила в академию Сэйдзё. Моё имя означает "много любви". Я видела, как вы тренируетесь в секции стрельбы из лука после уроков, и подумала, что вы великолепны. У меня появились к вам чувства».
Хм… Звучит как-то слишком официально.
«Дорогой Сюдзи! Привет! Это моё самое ПЕРВОЕ письмо такого рода в жизни! Меня зовут Такэда Тиа, первый год, второй класс, парта номер двенадцать. Мой знак зодиака — Рак, а группа крови — вторая. Некоторые друзья зовут меня Ти-тян. Я знаю, что это очень внезапно, но я люблю тебя! Боже мой, мне так неловко!»
Мне и самому неловко это читать. К тому же из-за этого она кажется совсем глупенькой.
Сгорая от стыда, я комкал и переписывал лист за листком.
И зачем я только этим занимаюсь?
Токо вчера без умолку трещала:
— Твоему слогу не хватает чувственности, так что это отличная возможность! Я хочу, чтобы ты извлёк из этого урок. Поставь себя на место малышки Тии и напиши приторное, неумелое признание влюбленной девчонки. Мир вокруг яркий и сияющий, а ты просто безумно счастлива! Что-то в этом роде. Что-то, что впечатлит парня, которому она его отдаст, и заставит его подумать: «Ого, какая она милая» и «Какое же у неё ангельское сердце, раз она способна так любить».
Просто невероятно. Токо могла бы и сама всё написать.
«Моё дело — есть», — наверняка заявила бы она, хихикая без тени смущения.
На доске была нарисована спираль ДНК, и седовласый учитель биологии монотонно бубнил о хромосомах, наследственности и всём прочем, словно читал молитву.
Академия Сэйдзё была престижным заведением, куда принимали только по результатам экзаменов, поэтому все лихорадочно строчили конспекты, добавляя шуршание карандашей по бумаге к речитативу учителя. Впрочем, пара-тройка парней всё равно возилась со своими телефонами под партами.
Но готов поспорить, никто больше не сочиняет любовные письма. В конце концов, это уже пережиток прошлого; сейчас все пользуются обычными сообщениями.
Стоило мне снова вспомнить о том, что прямо сейчас на уроке я сочиняю любовное послание, как к лицу прилила кровь.
Но это ведь не мои чувства. Они для Такэды. Это Такэда говорит, что ей нравится Сюдзи, а не я, и… погодите, а перед кем это я вообще оправдываюсь?
К тому же Токо сама велела мне это сделать. Она сказала, чтобы при написании я попытался поставить себя на место Такэды.
Я вспомнил лицо Такэды, когда она с порозовевшими щеками и упоением описывала нам парня, который ей нравился:
— Мне нравится один парень по имени Сюдзи Катаока! Он третьегодка и занимается в секции стрельбы из лука. Сразу после поступления я ходила смотреть разные клубы и тогда-то и увидела, как Сюдзи тренируется. Он так сильно натянул тетиву — это было потрясающе! Его лицо стало суперсерьёзным, когда он повернулся к мишени. Воздух вокруг словно натянулся вместе с луком, и я сама вся подобралась. Я просто глаз от него оторвать не могла. Застыла на месте и, честное слово, даже дышать перестала! Вообще-то, до этого мне было как-то паршиво на душе... Но стоило мне увидеть, как Сюдзи смотрит на мишень, и все плохие мысли разом вылетели из головы. А когда его стрела со звонким «тван-н-н-г» вошла точно в яблочко, мне показалось, будто она прошила и моё сердце тоже! Потом лицо Сюдзи вдруг смягчилось, и он расплылся в улыбке, совсем как маленький ребёнок. Это была самая чудесная улыбка из всех, что я когда-либо видела! Вот тогда-то я в него и влюбилась. В спорте я полный ноль, поэтому в секцию записываться не стала, но иногда приходила на их тренировки просто посмотреть на Сюдзи. Я слышала, как другие ребята зовут его «Катаока», «Сю» и всё в таком роде, так и узнала его имя. Вообще Сюдзи очень весёлый, хотя по нему и не скажешь — постоянно шутит и всех смешит. Но когда пускает стрелу, становится суперсерьёзным. Даже если за секунду до этого дурачился и хохотал, его лицо приобретает почти пугающую сосредоточенность... Но стоит ему промахнуться, он тут же обратит всё в шутку, а если попадает — кричит и радуется как ребёнок, вопит и прыгает от восторга! Я стала ловить себя на мысли: а о чём думает Сюдзи, когда стреляет из лука? И постепенно все мои мысли заполнились только им. Мне захотелось узнать о нём побольше, и чтобы он обо мне тоже хоть что-то узнал...
Такэда болтала так долго, что могла бы составить конкуренцию Токо, когда та разглагольствовала о тонкостях какой-нибудь книги. Её пухлые щёчки окрасились нежным румянцем, глаза оживленно блестели; она прожужжала нам все уши об этом Сюдзи и выглядела при этом по-настоящему счастливой.
Так что, знаете… Как минимум, я должен был передать всю глубину чувств Такэды к Сюдзи. Если Такэду отвергнут из-за моего текста, я себе этого до конца дней не прощу…
Я перевернул страницу, взял чистый лист и принялся строчка за строчкой выводить чувства Такэды.
«Я хочу, чтобы ты узнал обо мне, Сюдзи. И я хочу узнать о тебе гораздо больше. Поэтому я набралась смелости и решила написать тебе это письмо»
— Вот, держи.
После окончания уроков я вручил письмо Такэде.
— Я набросал его на коленке во время обеда. Даже черновик делать не стал, так что не гарантирую, что вышло хорошо…
— Боже мой, спасибо огромное!
Такэда радостно подпрыгнула и приняла листки.
— Ого, ничего себе, целых три страницы? И ты написал всё это за обед? Хотя чему я удивляюсь — ты же лучший писатель литературного клуба!
— Да ладно тебе, там ничего особенного…
— А можно мне почитать? — хихикнула Токо.
Она уже начала разворачивать бумагу, и я поспешно бросился её останавливать:
— Ой, нет! Не надо! Не читай здесь!
— Ну почему-у? Я тоже хочу посмотреть. Ты ведь вложил всю душу, пока писал это письмо!
Токо лукаво улыбнулась и попыталась заглянуть в листки через плечо Такэды.
Я вклинился между ними:
— Нет! Исключено!
— Ладно, я, пожалуй, пойду, — вмешалась Такэда. — Нужно поспешить домой и переписать всё от руки. У меня как раз и набор бумаги наготове! Светло-розовый, с опадающими лепестками сакуры. Супермилый.
— Отличная мысль.
Я замахал рукой, провожая Такэду как в тумане.
— Пока! Удачи тебе!
— Спасибо вам огромное!
— Не забудь про отчёт! — крикнула вслед Токо.
— Не забуду! — весело отозвалась Такэда и помахала нам, крепко сжимая письмо в руке.
На полпути к выходу она споткнулась и едва не растянулась на полу, но тут же восстановила равновесие, смущённо посмеиваясь. Я смотрел ей вслед, а моё сердце бешено колотилось.
— Эх, Коноха, я так хотела почитать это любовное письмо! Ты ведь вынашивал его целых три дня!
Я покосился на Токо: она сидела на складном стуле, обхватив колени руками, её лучистые глаза сузились, а мои уши запылали от стыда. Дело плохо — она видела меня насквозь.
Я ответил с намеренным сарказмом:
— Ещё чего. Стоит мне дать его тебе, как ты захочешь попробовать его на вкус и в итоге сожрёшь целиком.
Токо надула губы:
— Ну знаешь, я не настолько помешана на еде.
Затем она прижалась щекой к коленям, и на её лице появилось мечтательное выражение. Её длинные тонкие косы свисали со хрупких плеч, словно два кошачьих хвоста.
— И всё же любовное письмо — это было бы чудесно. Они, должно быть, такие нежные, щекочущие изнутри и на вкус как само счастье. Коноха, как ты думаешь, какая история в мире самая восхитительная?
— Без понятия.
Токо улыбнулась:
— Мне кажется, это любовное письмо, в которое дорогой тебе человек вложил всю свою душу, когда писал его для тебя. Ведь это единственный экземпляр во всём мире, драгоценное сокровище, предназначенное только тебе.
Стоило ей это произнести, как её лицо укутала застенчивая улыбка.
— Ох, но тогда оно было бы слишком ценным, чтобы его есть... Вау, даже не знаю, как бы я поступила. Как можно держать перед собой самую лучшую еду в мире и не иметь возможности её съесть?
Она приложила палец к виску, выглядя искренне озадаченной. Это было так комично, что я не выдержал и рассмеялся.
— Да ладно тебе, ты бы точно его съела! Готов поспорить на полное собрание сочинений Нацумэ Сосэки, что это письмо не пролежало бы у тебя и ночи, как целиком оказалось бы в твоем желудке.
— Это так грубо! Просто ужасно! У тебя и правда нет ни капли чуткости! — захныкала Токо, разворачивая стул ко мне спиной. — Вот увидишь! Я запишу твоё имя миллион раз, потом порву на мелкие кусочки и сожру каждый до единого. И тогда ты будешь проклят!
— Боже, Токо, ты ведешь себя как маленькая.
На следующий день во время обеденного перерыва Такэда вприпрыжку прибежала к моему классу и пропела:
— Простите-е-е, а Коноха здесь?
Класс мгновенно загудел. Я поспешно поднялся с места.
— О, вот ты где! — Такэда помахала мне.
О господи, ну и взгляды на меня уставились.
— Эм, пойдём со мной.
— А? А, хорошо.
Я практически выбежал в коридор, свернул за угол и шёл, пока вокруг никого не осталось. Когда я спросил, что случилось, она посмотрела на меня, расплываясь в улыбке:
— Я сегодня утром подкараулила Сюдзи у школы и отдала ему то письмо, что ты для меня написал!
— Да ладно!
А она быстрая. Я-то сам по себе парень довольно вялый, так что её энергичность меня искренне поражала.
— У меня сердце так и колотилось! Тук-тук, тук-тук! Я сунула Сюдзи письмо, попросила прочитать и сразу дала стрекача. После этого вообще не слышала, что мне говорили подруги или учителя. В голове крутилось только одно: «Интересно, Сюдзи уже прочитал? Что же он подумал?»
— И-и что в итоге? — я уже сам сидел как на иголках.
— Я ни о чём другом думать не могла, даже к обеду едва притронулась, поэтому пошла к павильону для стрельбы из лука. А Сюдзи был там, и…
— Ого! И что дальше?
Такэда так и просияла от счастья и победно выкинула два пальца:
— Он поблагодарил меня за письмо и сказал, что ему очень-очень приятно! Сказал, что становиться парнем и девушкой вот так сразу — слишком внезапно, так что пока давай начнём с малого.
— Это же здорово!
Мне показалось, что я готов прыгать от радости вместе с Такэдой.
— Да! Сюдзи сказал, что ему ещё никогда не присылали таких милых писем, и он был безумно рад. Это всё благодаря тебе, Коноха. Ты действительно заслужил победу в том конкурсе романтической прозы «Адатара»!
— Ахаха… да ладно тебе, я же просто набросал его на коленке за обедом.
— Нет, правда! Мне кажется, это письмо очень приободрило Сюдзи. Поэтому я пообещала, что отныне буду писать ему письма каждый день!
— Чего? — глупо переспросил я.
Каждый день?..
Такэда схватила меня за руки, и в её голосе закипело безграничное доверие и благоговение:
— Я знаю, ты справишься, Коноха! Ты же можешь просто набрасывать их за обедом!
Начиная со следующего дня, Такэда прибегала к моему классу сразу после окончания первого урока.
— Доброе утро, Коноха! Твоё вчерашнее письмо произвело на Сюдзи фурор! Ты просто потрясающий. Ты гений. Спорим, ты в будущем станешь писателем!
— Ха… ну, ты мне льстишь. Вот, держи сегодняшнее.
— Ого, спасибо огромное! Перепишу его на следующем уроке, на математике. Надеюсь, Сюдзи понравится.
— Ага…
Моя улыбка вышла слегка натянутой.
Токо хихикнула и констатировала:
— Сам виноват. Теперь тебе ничего не остаётся, кроме как идти с малышкой Ти до самого конца. Верно я говорю, господин выдающийся автор?
Она сидела на складном стуле верхом, держа в одной руке карманное издание, и лукаво смотрела на меня своими чистыми чёрными глазами. В руках у неё был «Великий Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.
— Вообще-то, это ты первой заставила меня помогать Такэде. И это ты без спросу установила тот странный почтовый ящик на заднем дворе школы.
— Не заставила, а порекомендовала. Я же говорила, что ты напишешь для неё чудесные любовные письма и отнесёшься к её проблеме со всей серьёзностью. К тому же… — Токо подалась своим хрупким телом вперёд, отчего стул жалобно скрипнул. Её розовые губы расплылись в улыбке. — Не я ведь сказала ей, что ты сочинил это письмо в свободное время. Это ты сам ляпнул.
— Угх…
Токо зажмурилась от восторга:
— Ах, хоть бы у малышки Тиа всё получилось на любовном фронте! Интересно, какой отчёт она для меня напишет? Будет ли он похож на нежный клубничный торт, утопающий во взбитых сливках? Или окажется на вкус как шоколад с капелькой апельсинового ликёра? Я бы не отказалась и от чего-то вроде мильфея с кучей заварного крема в хрустящем слоёном тесте…
Она никогда ни о чём, кроме своих лакомств, не думала. Мечты, должно быть, раззадорили её аппетит, потому что она вырвала страницу из «Великого Гэтсби» и принялась ею хрустеть.
— М-м-м, как вкусно. У Фицджеральда очень элегантный слог. Такое чувство, будто пышность, роскошь и страсть кружатся в вальсе у меня во рту — словно я ем на вечеринке сверкающую чёрную икру и запиваю шампанским. Кусаешь её, хрупкая оболочка лопается, и рот наполняется ароматным соком...
— Постой-ка, — нахмурился я. — Разве в этой истории Гэтсби не погиб из-за того, что им бездушно вертела Дэйзи — его бывшая возлюбленная и жена другого человека? Я бы не назвал это «элегантным слогом». Скорее уж, история пропитана пафосом и трагизмом. Впрочем, каждый воспринимает литературу по-своему.
— О нет! — Токо вдруг вскрикнула так, словно наступил конец света. Она испуганно нахмурилась, а её лоб прорезали морщинки. — Я же взяла эту книгу в библиотеке и только что случайно её съела!
Мне пришлось тащиться в библиотеку вместе с Токо, чтобы извиниться за то, что мы «случайно выронили книгу, и она сама порвалась», Токо заявила, что одной ей идти слишком страшно, и заставила меня пойти за компанию.
На следующий день Такэда пришла к моему классу точно так же, как и обычно.
— Ну как там продвигаются дела с Сюдзи? Он ещё не предлагал тебе встречаться? — спросил я, когда мы вышли поговорить в коридор.
— Боже мой, спасибо, что так переживаешь за меня! Ты та-а-акой добрый, Коноха. Я прямо тронута!
Я слегка покраснел. На самом деле мне просто до смерти надоело писать эти письма, и я хотел, чтобы они уже поскорее начали встречаться.
— Вообще-то, благодаря твоим письмам мы с Сюдзи стали намного ближе, так что я думаю, нужен ещё один, самый последний рывок…
— Натиск нужно только наращивать, — с уверенностью заявил я.
Такэда заворожённо закивала:
— Ладно! Тогда я выложусь на полную! Знаешь, я ведь всё это время делала заметки для своего отчёта. Смотри!
Она с ликованием продемонстрировала блокнот, который до этого прижимала к груди. Он был примерно вполовину меньше обычной школьной тетради, а на обложке красовалась жёлтая уточка. Такэда клятвенно заверяла, что совершенно не умеет писать, но энтузиазма ей было явно не занимать.
— Мне немного неловко, но писать о человеке, который тебе нравится — это на самом деле так весело! Ой, но мне было бы слишком стыдно показывать тебе свои наброски. Я там такой чепухи понаписывала. Надо будет всё перечитать и переписать начисто.
— Раз уж тебе это так нравится, может, попробуешь написать следующее письмо сама?
Такэда спряталась за блокнотом и неистово замотала головой:
— Ой, нет, я не смогу! Мне будет слишком стыдно! Но ты прав. Со временем я бы очень хотела писать Сюдзи сама. Ну а пока, господин Иноуэ, я знаю, что могу на тебя положиться!
Эх. Значит, мне всё-таки придётся и дальше писать за неё.
В этот момент Такэда с сомнением и явной тревогой посмотрела на меня. Густо покраснев и выглядывая из-за края своего блокнота, она нерешительно спросила:
— Эм… ты не думаешь, что я слишком навязчивая?
Я так и подпрыгнул:
— Что? Н-нет, вовсе нет! Мне и самому в какой-то степени весело сочинять эти любовные письма. Ха-ха!
Прежде чем я успел прикусить язык, с моих губ сорвалась откровенная ложь. Но Такэда в ответ лишь невинно улыбнулась, точь-в-точь как маленький щенок.
— Вот и здорово! С нетерпением буду ждать завтрашнего письма!
Она мгновенно приободрилась и, замахав на прощание рукой вместо отсутствующего хвоста, побежала прочь, выглядя так, словно вот-вот споткнётся на ровном месте.
Ха-а… Ну и обманщик же я.
Когда я с понурой головой вернулся в класс, парни сразу принялись меня подкалывать:
— Твоя подружка к тебе теперь каждый день бегает!
— Ну ты даёшь, так быстро закадрил одну из новеньких! А по виду и не скажешь, что ты из таких.
— Да ладно вам, народ, всё совсем не так, — вяло отнекивался я, натянуто посмеиваясь.
Мне не хотелось привлекать к себе лишнее внимание и слушать их расспросы. С меня хватило былых времён: высовываться и подвергать себя ненужному риску я больше не собирался. Если судьба внезапно подбрасывала мне подарок, во мне не было ни сил, ни наглости вести себя так, будто я его заслужил.
Усаживаясь за парту, я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Оглянувшись, я увидел, что на меня в упор смотрит одна девчонка.
Нанасэ Котобуки.
Осветлённые каштановые волосы, сногсшибательная фигура. В нашем классе она была из тех девушек, на кого обращали внимание абсолютно все — из-за её броского стиля и привычки резать правду-матку прямо в глаза.
Парни постоянно судачили о ней: «Котобуки, конечно, стерва та ещё, но я бы с ней помутил».
У меня складывалось стойкое ощущение, что она меня недолюбливает. С самого начала учёбы в апреле она время от времени награждала меня точно таким же ледяным взглядом. Хотя я убей не помнил, чтобы сделал что-то, заслуживающее такой неприязни.
Ах, стоп... Может быть, дело во вчерашнем дне?..
Пока я витал в облаках, Котобуки с высокомерным выражением лица подошла к моей парте, бесцеремонно выставила вперед ладонь и резко потребовала:
— С тебя четыреста шестьдесят иен.
— Че-го?..
— Во столько обойдётся замена книги, которую вы вчера уронили и которая «сама порвалась». За утерянную или испорченную литературу у нас взимается штраф.
— Эй, постой! Вчера же ты сама сказала, чтобы мы не переживали!
Когда мы с Токо вчера притащились в библиотеку извиняться, за стойкой дежурила как раз Котобуки. Я тогда ещё подумал: «Блин, ну надо же было напороться именно на её смену». Я уже приготовился к тому, что нас смешают с грязь, но Котобуки, несмотря на свой суровый вид, отпустила нас на удивление легко, бросив: «Вы же не нарочно. Впредь будьте аккуратнее».
Так откуда взялись эти 460 иен? И почему она требует их с меня? Книгу-то порвала, точнее сожрала Токо.
Брови Котобуки угрожающе поползли вверх:
— Я не могу выставить счёт Амано. Она в библиотеке на особом счету. Находит книги получше самих библиотекарей, к тому же половина помощников из числа учеников — её должники. Когда я была первогодкой и понятия не имела, где что лежит, она мне тоже здорово помогла. Так что платить за неё придётся тебе, Иноуэ.
— Эм, Котобуки… тебе не кажется, что это как-то неправильно?
— Ни капли, — отчеканила она.
Надо же, ни секунды не колебалась. Чтобы не раздувать конфликт, я достал кошелёк, вложил в её ладонь монету в пятьсот иен и ответил глубоким поклоном:
— Искренне прошу прощения за те неудобства, которые причинила глава моего клуба.
Зажав монету в кулаке, Котобуки нахмурилась:
— Сдачу отдам позже. Расскажешь Амано — прибью.
Господи, ну почему именно я должен разгребать за Токо её косяки?
Я думал, на этом Котобуки отвяжется, но она не уходила. Вместо этого она продолжала буравить меня взглядом.
— Так эта первогодка, которая постоянно к тебе бегает… она твоя девчонка?
— Ты про Такэду? Нет, мы не встречаемся.
— Да неужели? Она помогает в библиотеке, так что я немного её знаю. Производит впечатление неуклюжей, но совершенно бесхитростной дурочки — из тех, кто запросто может стать жертвой чьих-нибудь лоликонских фантазий. Точно не мутишь с ней?
Жертвой лоли-фантазий? Ну и гадость же она сморозила. Но спорить означало бы только раззадорить её, поэтому я просто выдавил улыбку:
— Я просто помогаю Такэде, потому что Токо меня попросила.
Брови Котобуки взлетели ещё выше, а на лице проступила неприкрытая ярость.
Э-э… я что, опять сказал что-то не то?
Котобуки резко вдохнула воздух и ледяным тоном ответила:
— Вообще-то мне плевать, с кем ты там таскаешься. Но если вы не встречаетесь, завязывайте со своими милыми шуры-муры посреди коридора. Тошно смотреть на эту вашу показуху.
Выплеснув остатки яда, она развернулась и ушла.
Следующим уроком шла история. Копируя записи с доски в тетрадь, я то и дело ловил себя на мысли, что мне нужно как можно скорее и решительнее сбагрить Такэду её Сюдзи. В ушах всё ещё звенели те резкие слова, которыми меня только что окатила Котобуки.
И как мне теперь выкручиваться? Может, стоит переступить через себя и написать письмо, полное настоящей страсти?..
Ясное небо затянули тучи, и в оконное стекло застучали первые капли.
Дождь пошёл… Интересно, остался ли у меня в клубном шкафчике зонт?
***
Чем старше я становился, тем сильнее крепло моё ощущение того, что между моим восприятием и тем, как чувствуют этот мир другие люди, пролегает огромная пропасть. От меня требовалось колоссальное количество энергии, чтобы выдавить из себя хотя бы малейшее подобие сочувствия к вещам, которые заставляли окружающих радоваться или грустить.
Почему их это радует?
Почему их это огорчает?
Когда все вокруг ликовали, поддерживая своих друзей на спортивных соревнованиях, или впадали в уныние из-за перевода приятеля в другую школу, я чувствовал себя так же неуютно, словно оказался в комнате, забитой иностранцами, с которыми у меня нет ни одного общего слова. Я внутренне сжимался от них, а в желудке разливалась острая боль. Оглушительный гул голосов и слов, которые все вокруг произносили, оставался для меня абсолютно непостижимым.
Однажды кто-то засунул петарды в рот нашему классному кролику, и тот умер ужасной смертью. Пока все остальные навзрыд рыдали, я, чувствуя себя не в своей тарелке, неотрывно смотрел на собственные пальцы и пытался казаться как можно незаметнее.
Почему? Да потому что мне не было ни капли жаль этого кролика.
Я помнил, каким милым он был при жизни, помнил его мягкую шёрстку. Но как бы я ни старался выжать из себя скорбь, моё сердце оставалось глухо, и я не смог пролить ни единой слезинки. Украдкой оглядевшись по сторонам, я понял, что оказался единственным, кто не плакал.
От этого моя шея вспыхнула пунцовым цветом; чувство такого стыда и ужаса охватило меня, что в ушах зашумело от прилившей крови.
Почему?
Ну почему они все плачут?
Я просто не мог этого понять. Но было бы слишком странно оставаться невозмутимым, пока остальные проливают слёзы. Мне нужно было притвориться, будто я плачу. Моё лицо сковало напряжение, поэтому выдавить убедительные слёзы не получалось. Щёки горели огнём.
Что со мной сделают, если кто-то поймёт, что я притворяюсь? Ладно, просто не буду поднимать лица. Опусти голову и делай расстроенный вид.
А, вот теперь все хохочут. Интересно, что там такого смешного? Понятия не имею. Но если я не сделаю то же самое, что и все, они посчитают меня ненормальным и отвергнут.
Смейся. Смейся. Смейся. Нет, плачь. Плачь. Нет, смейся.
Ты обязан смеяться.
Если я не способен даже на такую простую вещь, значит, я чудовище, я урод.
Мой желудок скручивало узлом от стыда и страха перед тем, что я не умею разделять чужие эмоции. Я уже представлял, какими холодными взглядами меня одарят, когда ложь вскроется.
Я словно паршивая овца, родившаяся в чисто-белой отаре.
Неспособный радоваться тому, чему радовались мои сверстники, не способный горевать о том, о чём они горевали, неспособный есть то, что ели они — рождённый презренной чёрной овцой, я не понимал вещей, которые мои друзья находили приятными: любви, доброты и сочувствия. Я просто присыпал свою тёмную шерсть белой пудрой и притворялся, что я тоже белая овца.
Если бы они узнали, что на самом деле я чёрная овца, они бы набросились на меня всей толпой, закололи рогами и растоптали копытами.
Пожалуйста, пожалуйста, только не узнайте, только не заметьте.
Каждый раз, когда шёл дождь, каждый раз, когда дул ветер, я содрогался от мысли, что покрывавшая меня белая пудра вот-вот смоется, и кто-нибудь закричит: «Эй, глядите, да он же чёрная овца!». В моей душе не было ни минуты покоя. Но ничего другого мне не оставалось.
Я изо всех сил старался дружелюбно улыбаться родителям, учителям, одноклассникам; я превратился в шута, чтобы смешить их. О, пожалуйста, только не замечайте, что я монстр, лишённый человеческих чувств. Я буду притворяться дураком, глупее которого не сыщешь на свете, и пока все смеются надо мной, жалеют и прощают, пожалуйста, просто позвольте мне жить дальше.
Я до сих пор ношу эту маску, до сих пор играю в этом фарсе.
***
— Ух ты, ну и ливень припустил!
После уроков я шёл по полутёмному коридору. Было ещё не так поздно, но за окном уже потемнело, а небо налилось тяжёлыми грозовыми тучами. Крупные капли дождя с силой вонзались в землю, остужая воздух и наполняя всё вокруг глухим шумом. В воздухе пахло сыростью и прохладой.
— А ведь обещали всего пятьдесят процентов вероятности дождя. Ну надо же…
Всё было бы ничего, останься мой зонт в шкафчике литературного клуба. Но когда я открыл его, то обнаружил, что зонта, который я оставил там во время прошлого ливня на прошлой неделе, и след простыл.
— Ой, прости! Я одолжила его в прошлый раз, да так и забыла вернуть, — как ни в чём не бывало заявила Токо. В тот день нам двоим пришлось бежать домой вместе, промокнув до нитки.
— Вещи нужно возвращать на место после того, как попользуешься!
— Да зна-а-ю я. Но ведь это так упоительно — мчаться вот так сквозь стену дождя. В этом есть какой-то дух юности!
Она искренне считает, что всё вокруг принадлежит ей, и горе тому, кто посмеет в этом усомниться… Даже Мисс Пигги не была настолько зациклена на себе. Серьёзно, и зачем я только вступил в этот клуб? Хм… загадка.
Сегодня я был дежурным по классу, и время пролетело в один миг. Я и сам удивился, как сильно задержался, пока доделывал порученную классным руководителем работу. Токо сейчас, небось, вовсю громыхает стулом, гадая, где же её очередная «закуска». В клубной комнате хранилось полно старых книг, но в таких условиях они быстро портились, и, как выражалась Токо: «У них уже вышел срок годности. От них у меня только живот разболится».
— Но знаешь, — добавила она тогда с предельно серьёзным лицом, — если хранить их правильно, то старинные фолианты наверняка приобретают вкус выдержанного вина или трюфелей. У меня аж слюнки текут от одной мысли. А ещё, представляешь? Те рукописи Сосэки, Огая и Мусанокодзи, написанные от руки, что выставлены в их мемориальных музеях — готов поспорить, они на вкус прекраснее всего, что только можно вообразить! Я бы даже не посмотрела на то, что потом скрутит живот. Эх, довелось бы мне хоть разок их отведать…
Я всерьёз опасался, что в один прекрасный день Токо решится на ограбление какого-нибудь из этих музеев.
Поднимаясь по лестнице к комнате литературного клуба, я резко замер:
— Вот блин, я же забыл хрестоматию.
Учитель по древнеяпонской литературе был невероятно строг, а поскольку завтра стоял его урок, я намеревался повторить материал вечером дома. Пришлось развернуться и топать обратно к классу.
Из-за непрекращающегося дождя коридоры школы уже практически опустели, и вокруг стояла звенящая тишина. Я уже протянул руку, чтобы открыть дверь класса, как вдруг услышал доносящиеся изнутри голоса. Похоже, там всё ещё болтали девчонки.
Вламываться в чисто девичью компанию в одиночку мне не хотелось, и, пока я нерешительно топтался в коридоре, до меня долетели обрывки их разговора.
— Чего?! Эри, ты тоже сохнешь по Акутагаве? Серьёзно?
— Угх, Мори, он тебе тоже нравится? Значит, мы теперь соперницы.
— Эй, стойте! Я вообще-то тоже считаю, что Акутагава горяч.
— Да ладно! Нас уже трое, Микс!
Судя по всему, девчонки вовсю обсуждали парней, которые им симпатичны. И речь шла вовсе не о знаменитом писателе Акутагаве, а о самом высоком и молчаливом парне из нашего класса. Он выглядел очень взрослым, а его черты лица казались холодными и проницательными, так что неудивительно, почему он пользовался такой популярностью.
Но что мне теперь делать? Зайти внутрь стало в разы сложнее.
— Шикарно! Значит, мы с Хиросаки созданы друг для друга навек! У меня конкурентов нет!
— Ого, так тебе нравится Хиросаки, Судзуно?
— Ещё бы. Обожаю плохих парней. И, между прочим, в следующую субботу мы идём смотреть на дельфинов!
— Что?!
— Когда вы успели?
— Всего месяц прошёл, как классы переформировали! Ты движешься слишком быстро!
— А я Акутагаве пока ничего, кроме «доброго утра» и «до свидания», сказать не решилась. С тебя «Хаген-Дазс», Судзуно!
— И с меня тоже! И чтобы два шарика, а не один!
— Ой, девчат, это будет накладно, мне же ещё шмотки к свиданию покупать. Может, обойдёмся обычным мороженым в стаканчиках?
Девчонки весело рассмеялись, подшучивая друг над другом.
Хм. Пожалуй, лучше сначала дойти до клуба, а сюда заглянуть попозже.
— Ладно, теперь очередь Нанасэ.
— Точно! Все остальные уже раскололись, так что теперь и ты выкладывай всё как есть.
Нанасэ — это которая Котобуки? Значит, она тоже там.
— Уж тебе-то Акутагава точно не нравится.
— Даже не заикайтесь! Она же у нас суперкрасотка, мне с ней ни за что не сравниться.
— Я… — сквозь щель в двери до меня донёсся голос Котобуки.
Я прекрасно понимал, что подслушивать нехорошо, но мне безумно захотелось узнать, какой парень мог приглянуться такой резкой и бескомпромиссной особе. Я затаил дыхание.
— Мне никто не нравится. Зато есть один человек, которого я просто ненавижу.
— О-о, и кто же это?
— Коноха Иноуэ.
Котобуки произнесла моё имя с абсолютной, звенящей отчётливостью.
В тот же миг мои мысли на секунду замерли, а затем в голове вспыхнула яростная обида.
— Чего? Почему? Он же такой милый, как его вообще можно ненавидеть?
— Вот именно. Он такой безобидный и воздушный, разве нет?
— Характер у него, конечно, пресноват, из-за чего он особо не выделяется, но если присмотреться хорошенько, то он очень даже симпатичный.
— Вот-вот! И общаться с ним приятно, и улыбается всегда. Что в этом плохого?
Котобуки ответила раздражённым, резким тоном:
— Вот это-то в нём и бесит. У него на лице вечно эта приторная, вымученная ухмылочка. Никогда не поймёшь, о чём он думает на самом деле. Мерзость.
Жар медленно пополз по моим щекам к самым ушам, руки мелко задрожали, а горло словно сдавило тисками.
Ну за что она так со мной? Я, конечно, знал, что не нравлюсь ей, но это… Перемывать мне кости с такой злобой на глазах у всех…
Остатки моей гордости пересилили желание позорно сбежать. Я положил руку на дверь класса, резко отодвинул её, и девчонки как одна обернулись на шум.
Я уставился на них, изо всех сил делая вид, будто ничего не слышал:
— О, привет, вы все ещё здесь. Надеюсь, я вам не помешал.
Девчонки неловко отвели глаза. Я прямиком направился к своей парте и забрал учебник.
— Представляете, умудрился забыть хрестоматию. А ведь завтра её урок!
Котобуки сверлила меня яростным взглядом, её лицо залил румянец. Я повернулся к ней и улыбнулся так широко, как только мог.
— Ну, до встречи, девчат!
Девчонки нескладно со мной попрощались. Котобуки оказалась единственной, кто не проронил ни слова, продолжая мрачно дуться и испепелять меня глазами.
Как же паршиво. И до безумия стыдно.
Я шёл по сырому, тёмному коридору, чувствуя себя раздавленным и ничтожным.
Что значит «приторная ухмылочка»? «Мерзость»?
Иногда ведь гораздо лучше промолчать и улыбнуться, чтобы сгладить острые углы, чем лезть на рожон, пытаясь настоять на своём, или портить всем настроение, вываливая наружу свои неприкрытые чувства. Бывают моменты, когда ничего другого просто не остаётся.
И всё равно она называет меня бесячим.
Да я тоже от неё не в восторге.
В глубине горла закипал немой крик вместе с комком удушливой ярости.
Раньше всё было иначе. До того, как я…
«Коноха, когда ты улыбаешься, ты выглядишь таким счастливым».
«И тебя ТАК легко читать. Стоит тебе расстроиться, заскучать или начать суетиться, как это сразу отражается на твоем лице. Ты точь-в-точь как щенок».
Если я начинал спорить, что называть меня собакой нечестно, она лишь звонко, как колокольчик, смеялась:
«Вот, смотри, опять губы надул. Тебя слишком легко раскусить. Но именно это мне в тебе и нравится, Коноха. Когда я с тобой, мне так спокойно».
В средней школе у меня тоже была девочка, которая мне нравилась. Я был влюблён, прямо как самый обычный подросток. От одного её голоса моё сердце пускалось вскачь. Каждое сказанное ей слово я берёг как величайшее сокровище, пряча глубоко в душе. Перед сном я доставал эти воспоминания и бережно перебирал их одно за другим.
Это маленькое счастье наполняло мои дни. С моих губ не сходила улыбка. Но моя любовь, прямо как история Великого Гэтсби, оборвалась трагедией, и тогда я научился лгать.
***
Мои усилия принесли плоды, и моя роль «обычного человека» стала выглядеть весьма убедительно. Окружающие считали меня весёлым, жизнерадостным и добрым.
Я испытывал облегчение, когда надо мной подшучивали или принижали, но стоило кому-то назвать меня добрым, как внутри всё сжималось, словно от судороги. Мне отчаянно хотелось казаться хорошим, поэтому я строил забавные рожицы, чтобы рассмешить младенцев, и играл с собаками. Но каждый раз, когда я это делал, мои щёки горели от стыда.
Потому что всё это было сплошным обманом.
Потому что на самом деле я не был добрым ни в малейшей степени. Я просто дурачил их.
Поэтому всякий раз, когда кто-то хвалил мою доброту, меня обуревало дикое желание закричать во весь голос, распороть себе живот и покончить с этим. Но собаки, не подозревая о буре в моей душе, радостно виляли хвостами и ластились, стоило мне потрепать их по загривку. Они искренне верили, что я хороший человек.
Девочка, которая призналась, что я ей нравлюсь, тоже во многом походила на собаку. Беззаботная, жизнерадостная, вечно заливающаяся весёлым смехом. В ней было столько детской непосредственности.
Как же чудесно было бы стать таким же. Но какая-то часть меня беззвучно ненавидела эту мирную, простую девчушку.
***
Токо сидела, закинув ноги в чулках на складной стул, и лениво перелистывала страницы книги под шум падающего за окном дождя.
Сегодняшним её блюдом было великолепное издание «Илиады» в твёрдом переплёте — эпическая поэма слепого поэта Гомера, повествующая о Троянской войне.
Её чёрные косы, похожие на кошачьи хвосты, струились по плечам до самой талии, а длинные идеальные ресницы отбрасывали лёгкую тень на глаза. Тонкий палец задумчиво касался губ — привычка, которая всегда появлялась у Токо во время чтения. Время от времени она слегка покусывала кончик пальца.
Покрытое слоем пыли оконное стекло заливало дождём. Заката сегодня не было видно и в помине.
Я оторвался от рукописи и спросил:
— Токо, а тебе кто-нибудь нравится?
— М-м? Ты что-то сказал?
Когда она уходила с головой в книгу, то практически переставала реагировать на внешние раздражители.
— О, ты уже приготовил мою закуску? — Её лицо мгновенно просияло. Это так в её духе — стоило зайти речи о еде, как вся её книжная концентрация моментально улетучивалась.
— Я спросил, есть ли кто-то, кто тебе нравится.
— Конечно есть. Ну давай посчитаем: Гэллико, само собой, Диккенс, Дюма, о, ещё Стендаль, Чехов, Шекспир, и не забудь про Олкотт, а ещё Монтгомери, Фарджон, Линдгрен, Маклахлан, Картленд и Джордан, а из наших — Сайкаку, Сосэки, Огай, Кэндзи Миядзава, Юити Кимура и, и, и…
Токо перечисляла имена с таким видом, будто у неё вот-вот потекут слюнки, пока я безжалостно её не прервал:
— Я вообще-то не про еду спрашиваю. И кто ещё за Картленд и Джордан? Баскетболисты, что ли?
— То есть ты хочешь сказать, что не знаешь, кто такие Барбара Картленд и Пенни Джордан?! Да это же всемирно известные авторы любовных романов! Книга Картленд «Ключ любви» — это вообще нестареющая классика. Там история про дочку американского нефтяного магната, которая скрывает своё происхождение и влюбляется в богатого, красивого мужчину. А роман Джордан «Серебряный шторм» даже адаптировали в мангу, это был колоссальный хит! Тоже безумно рекомендую. От шока после предательства любимого человека волосы невинной Джеральдины становятся серебряными. Она решает отомстить этому подлецу и, чтобы полностью подчинить его себе, начинает брать уроки обольщения у одного невероятно притягательного репетитора. Этот учитель — такой чувственный, потрясающий мужчина…
Нас уносило куда-то совершенно не в ту степь.
— Ладно, довольно. Я понял. Токо, я имел в виду… ты сама когда-нибудь любила?
— А? — Токо озадаченно склонила голову набок. — Лавкрафта?
— Да при чём тут Лавкрафт! У тебя самой когда-нибудь были к кому-то чувства? Не голод, а чувства. В романтическом плане, отношения.
— В таком случае я влюблена постоянно.
— Я же сказал, что я не про еду! Я спрашиваю, была ли ты когда-нибудь влюблена в человека.
Навалилась жуткая усталость. И каким только дураком надо быть, чтобы, будучи в таком паршивом настроении, пытаться завести разговор о делах сердечных с этой чудачкой.
И тут я заметил, как Токо как-то странно усмехнулась, а её взгляд устремился куда-то вдаль.
А? Откуда вдруг взялась эта взрослая, серьёзная аура? На заднем плане словно зазвучали тревожные нотки какого-нибудь нуарного детектива. Неужто в прошлом Токо скрывалась какая-то трагическая любовная драма?
— Ну, видишь ли… Я нахожусь в зоне романтического проклятия.
— Че-е-го? Это ещё что за бред? — Из моего горла вырвался возглас, полный искреннего недоумения.
Токо устремила отрешённый взгляд на залитое дождём окно и принялась рассказывать свою историю — обыденным, но при этом сочащимся глубокой скорбью тоном:
— В начале этого года я ходила к гадалке в Синдзюку, чтобы узнать свою судьбу в любви. И она сказала мне, что я с самого рождения нахожусь в зоне романтического проклятия. Стоит мне влюбиться, как я начну топтаться на месте, а вокруг меня разразится нешуточная буря. Даже если мои чувства примут, эта любовь будет недолговечной и разобьётся на сотни крошечных осколков. Поэтому она велела мне сосредоточиться на учёбе и хобби и даже не помышлять о романтике.
— Ты про ту предсказательницу, которая сидит возле универмага «Исэтан» и к которой вечно выстраивается километровая очередь? Ты реально стояла к ней?
— Ага. В тот день город как раз припорошило холодным белым снежком.
— И зачем тебя понесло стоять в очереди в такой снегопад?
— Я подумала, что так людей будет поменьше. В итоге отстояла всего минут тридцать.
У меня начинает подступать головная боль.
— Тебе настолько сильно хотелось, чтобы эта женщина из Синдзюку разложила на тебя карты?
— Я вообще-то девушка. И мне, как и всем остальным, хочется знать, что меня ждёт на любовном фронте. Но услышать, что я нахожусь в зоне романтического проклятия… это было тяжело. О, но погоди, это ещё не всё! Она сказала, что через семь лет проклятие рассеется, и тогда-то я и встречу мужчину своей судьбы!
Вся напускная меланхолия Токо улетучилась в мгновение ока, уступив место искреннему восторгу. Она предвкушающе подалась вперёд:
— Согласно прогнозу, через семь лет, посреди лета, я встречу мужчину в белом шарфе, который будет стоять перед чучелом медведя, держащего в пасти лосося. И между нами вспыхнет роковая любовь! Гадалка отдельно подчеркнула, что моя линия любви пугающе коротка и это будет мой первый и единственный шанс в жизни, так что я обязана его не упустить. Так что, увы и ах, на ближайшие семь лет я с романтикой завязала.
— Но зачем парню носить шарф летом? И если ты вздумаешь кокетничать перед медведем, тебя же просто сожрут.
Токо надула губы:
— У тебя напрочь отсутствует воображение, Коноха.
— А у тебя его слишком много.
— Ну так я же литературная девчонка.
— Нельзя списывать любые свои причуды на это оправдание. Ладно, проехали. Прости, что отвлёк от чтения.
Токо обеспокоенно посмотрела на меня:
— Эм… Коноха, у тебя что-то случилось?
— Нет.
— Тебе… кто-то нравится?
Я отвёл глаза в сторону. За окном тихо барабанил дождь.
— Нет, никто мне не нравится. Всё в порядке. Так даже лучше…
Когда ничего не происходит. Когда ты ни по кому не сохнешь. Можно жить в абсолютном покое, не зная ни боли, ни тоски, ни разочарований. Я мысленно молился о том, чтобы каждый последующий день моей жизни оставался точно таким же. Я больше никогда и ни в кого не влюблюсь.
Токо молча смотрела на меня.
Год назад, когда она насильно затащила меня в литературный клуб, я частенько заставлял её грустить. И каждый раз, когда на её лице появлялась эта тоскливая мина, я думал о том, как же это несправедливо, учитывая её несносный характер. И всё равно меня изнутри грызло неловкое чувство вины.
— Я, пожалуй, пойду домой. Прости.
Эта тишина стала слишком давить на нервы, поэтому я поднялся со стула, оставив свою историю недописанной. Открыв ржавый шкафчик, я убедился, что моего зонта там действительно нет — всё как я и предсказывал.
— Вот, держи, — Токо с лучезарной улыбкой протянула мне бледно-фиолетовый складной зонтик. — Твой зонт всё ещё у меня. Можешь взять этот.
— А ты-то как пойдёшь?
— О, у меня есть свой. Большой-пребольшой.
— …Понятно. Тогда спасибо.
— Не за что. До завтра! — она помахала мне рукой, и её улыбка была намеренно яркой и беззаботной.
Выйдя из главного входа школы, я раскрыл зонт, и посреди серого унылого дождя с негромким хлопком распустился фиолетовый цветок.
Фиолетовый был любимым цветом Токо. Я частенько видел у неё платки или карандаши именно этого нежно-пурпурного оттенка.
— Похоже, дождь и не думает стихать…
Я так и остался стоять на крыльце, сжимая в руке рукоять.
Я ведь прекрасно знал, что Токо соврала. Зонт у неё был всего один.
С самого поступления в старшую школу я нацепил маску перед одноклассниками и держался ото всех на расстоянии. Даже когда я улыбался, эта улыбка была фальшивой. И мне стало так горько и ничтожно, когда Котобуки ткнула меня в это носом.
Но почему-то рядом с Токо я мог вести себя естественно. Каждый раз, когда я видел её грустной или озадаченной, мне хотелось улыбнуться для неё — пусть даже эта улыбка была бы напускной. Но у меня получалось выдавить из себя лишь неуклюжие слова утешения. Терпеть это не могу.
Как мне научиться лгать ещё искуснее?
Смогу ли я жить так, чтобы не ранить окружающих и не раниться самому?
Не знаю, сколько я так простоял под козырьком, глядя на холодные струи воды и дожидаясь, пока Токо выйдет наружу.
Вдруг из-за угла здания выбежала девчонка в школьной форме.
Такэда.
Заметив меня, она резко замерла как вкопанная. Её глаза округлились, а дыхание перехватило. Затем она хрипло, едва слышно прошептала:
— Сюдзи?..
А?
В следующую секунду она подскочила ко мне, намертво вцепилась в мою форму и горько разрыдалась.
— Такэда, что случилось?
Она ничего не ответила, лишь прижалась своим насквозь промокшим лицом и телом к моей груди, обхватила меня руками за спину и заголосила навзрыд. Слёзы градом лились из её глаз, которые она зажмурила так крепко, словно от невыносимой боли.
В руках у меня были сумка и раскрытый зонт, так что я даже не мог обнять её в ответ. К тому же я впервые оказался в подобной ситуации и понятия не имел, как себя вести.
Неужели между ней и Сюдзи что-то произошло? Я уже собирался было расспросить её, как вдруг до нас донёсся чей-то далёкий крик:
— Ти-тян!
Это был парень, на вид мой ровесник. Услышав его голос, Такэда в моих руках мелко задрожала.
— Ти-тян! Где ты?
Голос приближался, доносясь именно с той стороны, откуда только что прибежала Такэда. Парень звучал взволнованно и растерянно.
Вдруг Такэда изо всей силы дёрнула меня за рукав.
— Та-Такэда, постой…
Такэда упрямо сжала челюсти и с отрешённым, мрачным видом потащила меня за собой, уводя прочь от крыльца.
— Такэда, этот парень ищет тебя. Ведь Ти-тян — это же ты, верно?
— Нет! Не отзывайся! — в её голосе сквозил неподдельный ужас. Она буквально силой затащила меня обратно в здание школы.
Когда мы вбегали внутрь, я успел заметить мелькнувшего мимо парня под тёмно-синим зонтом, который крутил головой по сторонам. Но это было лишь мимолётное мгновение, и я так и не смог разглядеть его лица.
Только когда мы добежали до коридора, ведущего к заднему двору школы, Такэда наконец разжала пальцы и отпустила мою форму. Она сжалась в комочек у стены и, содрогаясь всем телом, разрыдалась пуще прежнего.
***
Я ведь сам тогда сказал той девочке, что буду с ней встречаться.
Она улыбнулась мне в ответ — так же невинно и чисто, как маленький щенок. Она подарила мне своё безграничное, искреннее доверие. Непорочная, добросердечная, мягкая и счастливая белая овечка, хранимая самим Богом.
Я завидовал ей, она меня отталкивала, но в то же время я не мог не восхищаться этой её простой, бьющей через край искренностью. И мне подумалось: быть может, именно такая девушка сумеет меня изменить?
Говорят ведь, что любовь меняет людей. Если так, то эта девочка могла бы стать моим спасением. Я бы смог превратиться в нормального человека, перестав быть монстром, не способным ни на любовь, ни на доброту.
О, как же сильно мне этого хотелось. Мне хотелось этого так отчаянно, что в груди всё буквально полыхало огнём.
Пусть я смогу искренне полюбить эту девушку.
Пусть поначалу это будет всего лишь притворством, ролью — я ведь знаю, что рано или поздно эта ложь обязана стать правдой.
Пожалуйста…
Пожалуйста, пусть этот её чистый, невинный свет вытащит меня из тьмы.
Но… если бы эта девочка узнала, что я убил человека, продолжала бы она любить меня?
Считала бы она меня по-прежнему добрым?
Я — чудовище.
В тот день, когда хрупкая плоть была разорвана в клочья, а по чёрному асфальту растёкся резкий, железистый запах алой крови, я смотрел на всё это с абсолютно пустым сердцем.
Я убил человека.