Глава 6. Обвинение литературной барышни
Прошло несколько дней. После того случая на крыше мы с Такэдой ни разу не разговаривали, и она тоже меня не искала.
Накануне Котобуки спросила:
— Что-то я в последнее время не вижу твою подружку. Вы расстались?
На ее щеках выступил легкий румянец, она опустила голову и принялась неловко перебирать пальцами. В ее голосе слышалось легкое беспокойство.
— Мы вообще-то и не встречались. К тому же моя помощь ей больше не нужна, так что вряд ли она вернется.
— Да я… я и не то чтобы… В общем, ничего такого, просто я подумала… вдруг я тогда перегнула палку. Ну, то есть… эм…
Она подняла взгляд и, как только наши глаза встретились, покраснела еще гуще.
— Ай, забудь!
Она резко развернулась и зашагала прочь.
Но стоило мне подумать, что она ушла, как она замерла на месте и, вся на взводе, вернулась обратно.
— То есть, я… ну… э-э… нет, правда, ничего! — громко пролепетала она и поспешно скрылась.
Наверное, она пыталась извиниться. Бывала она, конечно, резкой, но человеком, похоже, была неплохим.
Каждый день я приходил в литературный клуб и вежливо выслушивал рассуждения Токо о литературе, пока писал для нее импровизационные рассказы.
— Сегодняшние темы: «степлер», «парк аттракционов» и «жаркое из баранины». У тебя ровно пятьдесят минут. Время пошло!
Щелк!
Токо запустила свой серебряный секундомер. Оперевшись локтями о спинку складного стула, она подалась вперед. Сбросив туфли, она забралась на сиденье с ногами. Манеры у нее оставались все такими же ужасными.
— Что еще за жаркое из баранины?
— Ты не слышал? Это баранина — ну или ягнятина, тоже сойдет, — нарезанная тонкими ломтиками, которая очень быстро варится в кипящем бульоне. Вчера в новостях показывали сюжет про один ресторан в Гинзе. Там мясо для супа режут не-веро-ят-но тонко! Говорили, что у него совсем нет специфического запаха, его можно есть даже сырым, и оно буквально тает на языке. А виноградный шербет на десерт выглядел так аппетитно! После горячего блюда холодный десерт — самое то. Так что я хочу историю, которая тает, как ломтики ягненка в жарком, и при этом освежающая и сладкая, как мороженое.
— Хватит уже заказывать всякую дичь. Ну как можно быть такой зависимой от телевидения и журналов? Как, по-твоему, я должен связать вместе степлер, парк аттракционов и ломтики ягненка?
— В этом-то и заключается мастерство шеф-повара. Хе-хе. Жду с нетерпением.
— Почему бы тебе самой хоть раз что-нибудь не написать?
Токо тут же назидательно подняла указательный палец, и ее лицо стало серьезным.
— Коноха, как твой наставник, позволь мне преподать тебе один жизненный урок.
— И какой же?
— Еда, которую приготовил для тебя кто-то другой, в десять раз вкуснее собственной стряпни.
— Ты уходишь от ответа.
— А еще? Еда, приготовленная с любовью, вкуснее в сто раз. И это тоже факт.
Она уперлась подбородком в ладонь, лежащую на спинке стула, и лучезарно улыбнулась, словно пыталась заставить меня написать этот рассказ с огромной порцией любви.
Я все понял: овечка, утыканная степлерами как еж, теряется в парке аттракционов, где ее обманом завлекает ведьма и пускает на жаркое.
Токо лениво наблюдала за мной, пока моя ручка быстро порхала по страницам тетради.
— Трудно писать, когда ты так смотришь. Почитала бы книгу, что ли.
— Слушаюсь, шеф.
Она развернулась на стуле и принялась читать одну из старых книг, болтая ногами.
Через какое-то время единственными звуками в тесной комнатке остались скрип моей ручки по бумаге да шорох переворачиваемых страниц книги Токо, смешивающиеся с кружащимися в воздухе пылинками.
Внезапно, все так же сидя ко мне спиной, Токо тихо спросила:
— Слушай, Коноха. Как там поживает малышка Тиа?
Моя ручка на мгновение замерла.
Не желая показывать Токо, что я растерялся, я тут же продолжил писать.
— Не знаю… Да и какая разница?
— Но она ведь так и не отдала свой отчет.
Токо повернулась ко мне:
— Коноха, сходи к ней, поговори и забери отчет.
Я вытаращил глаза:
— Ты сама-то себя слышишь? Нет. Я не хочу.
— Но-но-но-но… она ведь обещала написать для меня отчет, когда наш уговор будет выполнен.
— Если ты съешь отчет о том, что произошло, тебя потом неделю тошнить будет. Не пойду! Категорически нет! Если тебе хочется есть всякую гадость, иди и забирай сама.
Токо погрустнела. Ой-ой. Может, я перегнул палку?
— Коноха, малышка Тиа, возможно, и солгала тебе, но разве в ее словах не было доли правды? Ты ведь так и не спросил, зачем она это сделала. Неужели ты позволишь всему закончиться, так ничего и не узнав? Ты ведь писал все эти любовные письма, потому что искренне хотел помочь Тиа, верно?
Я ничего не ответил, лишь молча нажал на ручку.
— Готово.
Я вырвал из тетради три исписанных листа и протянул их Токо.
— Смотри, чтобы тарелка осталась чистой.
Моя история про утыканную степлерами овечку, которую пустили на филе, судя по всему, оказалась весьма специфической на вкус. Токо с трудом запихивала в себя эти три страницы, и на ее глазах выступили слезы.
— Кх, гадость… то есть, я хотела сказать, это очень глубокое произведение! Вкус в-весьма необычный, а вот эта часть… она такая мерзкая… н-нет, восхитительная! Очень вкусно… правда. Кх… если я внушу себе, что это вкусно, оно и на вкус станет хорошим… бе-е.
Она была просто неисправима.
Впрочем, бывало, что она уплетал и куда более нелепые рассказы, написанные еще хуже. Она делала так же, когда я только вступил в литературный клуб в прошлом году. Она изо всех сил пыталась есть те уродливые рассказы, которые я нарочно писал из рук вон плохо — без единого знака препинания и со спутанными подлежащими и сказуемыми. А потом с нелепой серьезностью исправляла мои ошибки.
Это было неплохо, но… мне нравятся знаки препинания, потому что они показывают, где нужно сделать вдох, когда рассказываешь историю. Если их слишком много, это тоже портит слог, но пока попробуй хотя бы так. И, возможно, не стоит использовать одну и ту же структуру предложений так часто.
Сколько бы раз я ни состряпывал какую-нибудь чушь назло ей, Токо съедала все подчистую, а на следующий день встречала меня с улыбкой: «Коноха, пора на заседание клуба!»
Наверное, потому что в то время я еще прятался в своей раковине и избегал общения с людьми, она чувствовала, что не может просто так меня бросить.
Она часто казалась мне слишком прямолинейной и зацикленной на себе — абсолютно беззаботной литературной барышней, живущей в своем собственном мире и не обращающей внимания на то, что происходит вокруг. Но в то же время Токо бывала жуткой перестраховщицей.
Возможно, то, что я провел с Токо целый год, все-таки как-то на меня повлияло.
На следующий день я отправился в библиотеку, чтобы увидеться с Такэдой.
«Мне плевать, по каким причинам она меня обманула. Токо просто обжора, и теперь ей приспичило сожрать отчет Такэды, так что я здесь только ради того, чтобы его забрать», — напоминал я себе, спускаясь по ржавой винтовой лестнице в подвальное книгохранилище.
Лязг-лязг-лязг.
Звук моих шагов растворялся в подземной тишине. Спустившись на последнюю ступеньку, я подошел к двери в конце коридора и постучал. Изнутри донесся настороженный голос:
— Э-э, да?
— Это Иноуэ из литературного клуба.
— Коноха! П-подожди секунду!
За дверью послышался грохот падающих и разлетающихся в стороны книг, писк мыши и приглушенный голос: «Кыш! Пошла отсюда!», прогоняющий ее. Затем наступила короткая тишина, дверь отворилась, и на пороге появилась смущенная Такэда.
— Эм… з-заходи. Мыши убежали, так что… здесь безопасно.
— …Спасибо.
В хранилище все было точно так же, как и в мой прошлый визит: в воздухе стоял сладковатый запах старой бумаги, повсюду висела серая пыль.
Лампа, стоявшая на ученической парте, давала тусклый свет, похожий на одинокий уличный фонарь, отбрасывающий свое сияние в темноту. Рядом с оранжевым термосом на столе стояли коробка печенья и кружка с нарисованной уточкой.
— Токо велела мне узнать, когда будет готов твой отчет.
Такэда опустила глаза:
— Прости. Я набросала черновик, но потом перечитала его и… это совершенно никуда не годится. Похоже, у меня все-таки нет писательского таланта.
Не зная, что ответить, я промолчал. Такэда не поднимала головы и словно пыталась сжаться, став еще меньше.
— Мне правда очень жаль, что я солгала тебе и Токо. Я… я хотела быть детективом. Моя жизнь была такой обычной и скучной. Я думала, что если у меня появится парень, это сделает ее интереснее, поэтому начала встречаться с Хиро. Он мне очень нравился, и я честно пыталась довольствоваться этим, но… чуда не произошло. Поначалу было весело, но когда я привыкла, то почувствовала что-то вроде: «Оу… и это все?». Именно тогда я и нашла письмо Сюдзи. Пока я его читала, у меня так сильно разболелось сердце, что я просто расплакалась. Мир словно изменил свой цвет. Мне захотелось узнать о нем больше. Захотелось стать к нему ближе. Я подумала, что смогу стать кем-то другим, не той, кем была всегда. Возможно, даже такая девушка, как я, могла бы стать частью чудесной истории, полной трепета и волнения. Вот… о чем я думала.
— Это ведь ты вырезала его фотографию из выпускного альбома, верно?
— Да. Пока я искала информацию о Сюдзи, я загорелась мыслью во что бы то ни стало узнать, действительно ли он покончил с собой… После уроков я отсиживалась в этой комнате и строила всевозможные теории. Это было так весело. Я чувствовала себя настоящим детективом. На этом бы мне и остановиться. Но когда я увидела, как ты раздаешь листовки у входа в школу, я… ты был так похож на Сюдзи, что у меня дыхание перехватило. Именно тогда я поняла: если я смогу устроить твою встречу с бывшими членами клуба стрельбе из лука, то сумею вычислить, кто такой С., и узнать правду о смерти Сюдзи.
Значит, Такэда использовала ящик для писем с просьбами о помощи в делах сердечных, который устроила Токо, лишь как предлог, чтобы сблизиться со мной ради достижения собственных целей.
«Сюдзи существует! Правда!» — снова и снова твердила она мне тогда.
Для нее Сюдзи Катаока был не просто призраком, известным лишь по письмам, а реальным человеком из плоти и крови. Ей хотелось в это верить. Вот насколько важную роль Сюдзи сыграл в ее жизни.
Но теперь Такэда выглядела опустошенной.
— Мои глупые затеи причинили тебе много хлопот, прости меня. Даже сейчас, когда я знаю правду, сердце все равно болит, и ничего не изменилось.
Такэда взяла свою кружку с нарисованной уточкой.
— Моя лучшая подруга, которая подарила мне эту чашку, погибла два года назад в аварии. Ее сбила машина, прямо как Сакико.
Так вот в чем дело.
Пожалуй, Такэда была так одержима Сюдзи потому, что, как и он, потеряла близкого человека в ДТП. Мне показалось, что теперь я понимаю ее немного лучше, и мое сердце сжалось от жалости к ней.
— Она была сильной, умной, оптимистичной и к тому же старостой нашего класса. Она прожила бы гораздо более яркую жизнь, чем кто-то вроде меня, — пробормотала Такэда дрогнувшим голосом.
В ее глазах, устремленных на кружку, читалась глубокая печаль.
— Такэда… Я не думаю, что быть обычной — это плохо. Мне, например, так даже больше нравится.
— Наверное…
Такэда печально улыбнулась.
Затем она подняла взгляд и внезапно бодрым тоном произнесла:
— Ты знал, что сегодня ровно десять лет со дня смерти Сюдзи? Вот я и… предавалась последним воспоминаниям о нем. Но мне пора идти. Мы встречаемся с Хиро.
Такэда принялась собирать вещи со стола. Она лучезарно улыбалась, но в ее глазах стояли слезы. Она старалась открывать глаза как можно шире, чтобы не дать слезам скатиться, и время от времени часто моргала. Покончив со сборами, Такэда улыбнулась мне.
— Я пойду. Я очень рада, что мне удалось поговорить с тобой, Коноха. Спасибо, что пришел проведать меня.
— Такэда… тебе не обязательно заставлять себя писать этот отчет. Наверняка это не самое приятное занятие, да и не думаю, что изложение всего на бумаге что-то изменит.
На мгновение лицо Такэды приняло беззащитное выражение, затем она снова моргнула и слегка запрокинула голову. Когда она снова посмотрела на меня, уголки ее губ были приподняты.
— Ты прав. Если я напишу об этом, мне станет только хуже. Это ничего не изменит.
Хотя я сам произнес эти слова, когда она повторила их, они больно полоснули меня по сердцу.
Да, слова ничего не меняют.
Творчество никого не спасет.
Такэда тихо попрощалась, и её последняя улыбка была сияющей.
Лязг-лязг-лязг-лязг…
Я задержался в пахнущем старой бумагой хранилище, слушая, как затихают вдали шаги Такэды на винтовой лестнице.
Я вспомнил, как она плакала, прижимаясь ко мне под дождем. И вспомнил ее улыбку, когда она обедала со своим парнем в школьном дворе. Соэда и Рихоко решили продолжать жить вместе, никогда не забывая Сюдзи Катаоку. Но Такэда, похоже, смогла двигаться дальше. И, наверное, она проведет свои дни в обычном спокойствии рядом с Хиро. Я верил, что так она будет счастлива.
Все проходит. Об этом говорил и Дадзай в «Исповеди неполноценного человека». Пожалуй, течение времени — это своего рода исцеление или спасение, дарованное в равной степени всем людям.
Ощущая легкую меланхолию, я прошелся между книжными стеллажами, вглядываясь в названия томов. Знакомые названия, незнакомые, слишком затертые, чтобы их можно было разобрать, — все они проплывали мимо в тусклом свете комнаты.
— Ох…
Но заметив одно название, я замер.
«Исповеди неполноценного человека…»
Возможно, именно в эту книгу Сюдзи и спрятал свое письмо. Я зацепил ее пальцем и вытянул с полки. Книга находилась в коробке-футляре, которая пожелтела и покрылась коричневыми пятнами.
— Хм, застряла.
Я не мог вытащить книгу.
— Может, зацепилась за что-то? Ай!
Я дернул сильнее, и книга выскользнула из футляра вместе с маленьким блокнотом. Они оба упали на пол и раскрылись. Когда я нагнулся, чтобы поднять их, мое сердце пропустило удар.
На полу лежала крошечная фотография, которая выглядела так, словно ее вырезали из более крупного снимка. Мальчик на фото смотрел на меня моим собственным лицом. Рядом с фотографией лежал небольшой блокнот с напечатанной на обложке уточкой.
Этот снимок… он был из выпускного альбома? И разве это не тот самый блокнот, который Такэда всегда носила с собой?
Зачем она спрятала его в таком месте? И почему именно внутри экземпляра «Исповеди неполноценного человека»? Это было похоже на…
Меня охватило ужасное предчувствие.
Я поднял блокнот и лихорадочно принялся вчитываться в мелкий, убористый почерк, которым была исписана каждая страница. Едва я прочитал первую строчку, как мне показалось, будто у меня под ногами разверзлась бездна, в которую я готов был рухнуть вниз головой.
Пробежав глазами еще немного, я, не в силах сдерживаться, пролистал блокнот до последней страницы. Проклиная собственную глупость, я захлопнул его и выбежал из комнаты.
***
Моя жизнь была полна позора.
Смерть бабушки стала первым событием, показавшим, что я иду не в ногу со всем остальным миром.
Она меня очень любила. Даже когда из-за болезни легких она стала почти все время спать, ей все равно хотелось, чтобы я была рядом. Она гладила меня по волосам и ласково называла «такой хорошей, такой милой девочкой», а ее глаза лучились от счастья.
Но я не была тем простодушным ребенком, каким бабушка хотела меня видеть. Ее исхудалые руки, изрезанное морщинами лицо, седые, истонченные до состояния сухой шелухи волосы и дыхание, насквозь пропитанное запахом лекарств, — все это вызывало у меня лишь отвращение и страх.
— Ты хорошая девочка, милая девочка.
Каждый раз, когда ее хриплый голос шептал мне это на ухо, мне казалось, будто она накладывает на меня проклятие. Мышцы шеи каменели, а по коже пробегали мурашки.
Я до ужаса боялась, что она поймет: на самом деле я вовсе не хорошая. Стоит бабушке увидеть, что в глубине души я ее презираю, как она превратится в демона, ее седые волосы встанут дыбом, глаза вспыхнут багровым пламенем, и она сожрет меня. Меня бросало в холодный, тяжелый пот, и порой по ночам я просто не могла уснуть.
Чем старше я становилась, тем сильнее крепло ощущение, что между моим восприятием вещей и тем, как их воспринимают другие люди, лежит огромная пропасть. Мне требовались колоссальные усилия, чтобы изобразить хотя бы малейшее сочувствие к тому, что радовало или огорчало окружающих.
Почему это делает их счастливыми?
Почему это заставляет их грустить?
Когда все вокруг с азартом болели за своих друзей на спортивных соревнованиях или впадали в уныние из-за перевода одноклассника в другую школу, я чувствовала себя так же неуютно, как в комнате, набитой иностранцами, чьего языка я не знаю. Я инстинктивно сжималась, и от этого у меня резко прихватывало желудок. Оглушительный гул чужих слов казался мне абсолютно бессмысленным.
Почему?
Зачем они все плачут?
Я искренне не понимала.
Однако оставаться невозмутимой, когда все вокруг рыдают, было бы странно. Приходилось притворяться. Лицо сводило судорогой, так что плакать убедительно у меня не получалось. Щеки горели.
Что, если кто-то поймет, что мои слезы фальшивые?
Тогда я просто не буду поднимать лица. Опусти голову и делай расстроенный вид.
А, вот теперь все хохочут. Интересно, что там такого смешного? Понятия не имею. Но если я не буду делать то же, что и остальные, меня посчитают странной и прогонят.
Смейся. Смейся. Смейся. Нет, плачь. Плачь. Нет, смейся, ты должна смеяться.
Я из кожи вон лезла, чтобы мило улыбаться родителям, учителям и одноклассникам; я паясничала, чтобы заставить их смеяться.
Пожалуйста, только не заметьте, что я монстр, лишенный человеческих чувств. Я буду притворяться непроходимой дурой, и пока все смеются надо мной, жалеют и прощают, пожалуйста, просто позвольте мне жить дальше.
Никто так и не раскусил мою игру. До тех пор, пока я не пошла в среднюю школу и не встретила С.
***
Задыхаясь, я взбежал по лестнице на крышу.
Третье письмо было написано вовсе не Сюдзи Катаокой, а Такэдой.
Ну как можно быть таким идиотом?
Я оценивал Тиа Такэду исключительно в рамках здравого смысла: как глуповатую, простодушную девчонку.
Зачем она искала С.? Неужели она была настолько одержима последними минутами жизни Сюдзи Катаоки?
Мне просто не хватило воображения, чтобы докопаться до сути.
Пухлое лицо Такэды, ее бегающий взгляд, детские повадки, жизнерадостная улыбка, щенячья наивность, ее упрямство и мое собственное желание помочь ей — я видел лишь внешнюю оболочку.
Мне и в голову не приходило, что все это могло быть лишь игрой.
Может, рассказать тебе про С.?
С. была человеком, который понимал меня лучше всех на свете. Она была моим злым роком, лучшей подругой, моей второй половинкой и вечным соперником.
Ужасающая проницательность С. видела всех насквозь.
Моя игра, на которую покупались абсолютно все, на С. не сработала.
И потому я ее боялась.
Но чем сильнее был мой страх перед С., тем меньше у меня оставалось шансов сбежать.
На уроках и после школы я всегда была с ней.
Мне казалось, будто взгляд С. — это судейский взор, приставленный Богом для надзора за мной. От этой мысли у меня дрожали руки и ноги, а от страха и стыда проступал пот.
Этот мир — ад.
Я была рабыней С.
На мое четырнадцатое рождение С. подарила мне кружку с уточкой.
С. сказала, что эта неуклюжая, глупая утиная морда — точная копия меня.
Я захихикала и согласилась, но С. сердито уставилась на меня и спросила, неужели я правда считаю, что это нормально.
Мне стало страшно.
С. было больно от мысли, что я — монстр, играющий роль утки.
Я выдала пару шуток, пытаясь хоть как-то успокоить С. и показаться беззаботной. Но С. не рассмеялась. Она отрезала:
— Хватит, Ти. Мне плевать, если ты так и останешься всего лишь неуклюжей уткой, — и в ярости ушла.
Я бросилась за ней.
Если С. отвернется от меня, она может рассказать всем, что я чудовище.
Я должна была заставить С. рассмеяться.
Я должна была ее остановить.
Я лучше бы умерла, чем позволила С. бросить меня.
Пока эти мысли крутились у меня в голове, я сделала так, чтобы С. увидела, как я упала посреди дороги.
С. удивленно обернулась, затем раздраженно и обреченно нахмурилась и побежала ко мне.
И как раз в тот миг, когда меня начало отпускать облегчение, на нас на полной скорости вылетела машина. Хрупкое тело С. подбросило в воздух, после чего оно упало на землю и замерло.
Сидзука Сайто погибла, спасая монстра по имени Тиа Такэда.
В тот день, когда нежная плоть превратилась в месиво, а багровая кровь разлила свой резкий запах по черному асфальту, я смотрела на это с абсолютно пустой душой.
Я убила человека.
Сомневаюсь, что Бог когда-нибудь меня простит.
Я ведь самый обычный подросток.
Даже прочитав «Исповедь неполноценного человека», я ничего не поняла.
Я просто обычная, глупая девчонка, самая-пресамая обыкновенная и такая ужасная, так что я никак не могла взять в толк, почему Осаму Дадзай или Сюдзи так хотели умереть, как бы сильно я ни старалась. Я перечитала «Исповедь неполноценного человека» пять раз. Но так и не смогла выдавить из себя ни капли сочувствия к ним. В конце концов я просто разрыдалась.
Интересно, о чем думала Такэда, когда говорила мне, что не понимает «Исповедь неполноценного человека»?
«В конце концов я просто разрыдалась».
О чем она думала, произнося это?
«Это странно. Это бред. У него не было никаких причин так страдать».
Что творилось у нее в голове, когда эти слова буквально резали ее изнутри?
***
Я ответила тому парню, что буду с ним встречаться.
Он улыбнулся, наивно, точно щенок.
Он доверился мне всей своей чистой душой.
Безвинная, с чистым сердцем, кроткая и счастливая белая овечка, любимая Богом.
Я завидовала ему, он вызывал у меня отторжение, но в то же время я не могла не восхищаться его простым, искрящимся жизнелюбием.
Но, возможно, именно такой парень сумеет меня изменить.
Говорят же, что любовь меняет людей.
Если так, этот парень может стать моим спасением.
Я смогу превратиться в нормального человека, а не оставаться монстром, не знающим ни любви, ни доброты.
О, как бы мне этого хотелось.
Я желала этого так неистово, что сердце словно полыхало огнем.
Пусть этот парень станет мне дорог.
Пусть поначалу это будет лишь притворство, я знаю, что со временем оно обязано стать правдой.
Я прокручивал в голове все, что когда-то говорила мне Такэда. Теперь эти воспоминания оборачивались новыми словами с совершенно иным смыслом.
Я видел ее расстроенной — например, в тот день, когда она прижималась ко мне под дождем возле школы, или когда я нарочно сделал ей больно, заявив, что Сюдзи не существует. Но я абсолютно неверно истолковал причину этой грусти.
Я нянчилась с этим парнем, весело ему улыбалась и без конца повторяла, как сильно он мне нравится.
Похоже, от этого я стала нравиться ему еще больше, но с каждым прожитым днем мне становится все грустнее.
Даже когда я продолжаю свою игру и внешне кажусь такой же, как всегда, мой дух подобен неизлечимо больному, который становится все более немощным и истощенным, и порой я испытываю страдания, терзающие все мое тело.
В один из дождливых дней тот парень за школьным зданием неловко коснулся своими губами моих, и внутри меня что-то оборвалось. Это не было счастьем — от отвращения у меня на коже волоски встали дыбом.
Я застенчиво рассмеялась для него и сказала, что не ожидала от него такого, а затем убежала.
Мысли лихорадочно путались, я почувствовала, как к горлу подступает теплый ком, вызывая тошноту. Я раз за разом вытирала рот и просто бежала под дождем.
ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу
Я так сильно это ненавижу. Я ненавижу всё, абсолютно всё, до самого конца.
Почему моя жизнь продолжилась после того, как я убила С.?
Разве не должно было всё случиться наоборот?
Разве С. не должна была убить меня?
Разве я не сделала себя рабыней С. и не осыпала её лестью именно потому, что сама этого желала?
Я ненавидела С. и одновременно боялась её. Но глубоко в сердце я желала, чтобы она меня уничтожила.
Только С. могла меня убить; она должна была это сделать!
Но С. больше нет.
Неспособная выносить чужие разочарования, упрёки и отвержение, слишком ничтожная и хрупкая, я обречена провести остаток дней в роли мима, чтобы обманывать весь этот мир.
И это ад — куда более жестокий и безнадёжный, чем то время, что я провела с С.
***
«Я не думаю, что быть обычной — это плохо».
«Наверное…»
Почему я тогда сказал глупость, даже не подумав?
Я ничего не знал. Ничегошеньки не понимал.
В какое же отчаяние должна была прийти Такэда, как больно ей, должно быть, было слышать от меня эти слова: «Нет ничего плохого в том, чтобы быть обычной».
Я прочитала письмо человека, который был очень похож на меня.
Это было словно отражение в зеркале. Моё сердце переполнилось, а из глаз хлынули слёзы.
Наконец-то я встретила родственную душу.
Я была уверена: он бы понял мои страдания и мои несчастья.
Именно он вдохновил меня начать это письмо.
Мне кажется, пока я пишу его, я становлюсь к нему ближе.
Такэду тянуло к Сюдзи Катаоке вовсе не потому, что в его жизни было то, чего не хватало ей самой, и не потому, что ей так уж сильно требовалось докопаться до причин его смерти.
И не потому, что он был её противоположностью.
Просто когда она поняла, что этот парень был создан с точно такой же душой, как у неё, Такэде потребовалось найти хоть какое-то подтверждение его существования.
Интересно, кто его С.?
Как мне использовать слабость этой С.?
Как мне растрогать сердце этой С. и вытянуть из неё все секреты?
Только С. знает о его последних минутах.
Как он умер?
Сам ли он выбрал смерть?
Убила ли его С.?
Что он прошептал перед концом?
С каким лицом он встретил смерть?
Какие ответы нашёл этот парень с такой же душой, как у меня?
Он станет моим проводником в том, жить мне или умереть.
Я обязана узнать. Чего бы мне это ни стоило, я должна знать.
Я без конца прокручивал в голове эту задачу, но ключ к уничтожению С. попался мне в руки сам, когда я даже не искал его.
Когда боль обожгла грудь, словно раскалённое клеймо, ко мне наконец пришло понимание.
Такэда и Сюдзи Катаока были одинаковыми.
Они оба желали быть уничтоженными человеком по имени С., который был для них одновременно доверенным лицом и врагом, и оба из-за собственных глупых ошибок потеряли тех, кто был им дорог.
Они безжалостно и непрестанно корили себя за это, что в конце концов их и сломало.
С тех пор как Такэда потеряла лучшую подругу, Сидзуку Сайто, она жила лишь жаждой искупления. Письмо Сюдзи показалось ей картой, способной указать путь к спасению от этой боли.
Вот почему Такэда действовала именно так.
Она привела меня к выпускникам клуба стрельбе из лука, а затем отправила письма Соэде, в котором разглядела ту самую С.
Словно капли яда — кап-кап — я с холодным вниманием наблюдала за тем, как — шаг за шагом — С. сходит с ума.
Я вижу, что от привычной невозмутимости С. не осталось и следа.
Его глаза дико бегают, а голос дрожит.
Время от времени С. начинает вздыхать, когда никого нет рядом, рвёт на себе волосы и испуганно оборачивается через плечо.
Что было на уме у Сюдзи Катаоки перед самой смертью — у парня, который был её двойником?
Как он погиб?
Было ли это убийство или самоубийство?
Лишил ли его жизни кто-то другой, или он сам обрёк себя на смерть?
Такэде необходимо было это выяснить.
Чего бы это ни стоило.
Уже совсем скоро.
Мои приготовления окончены.
Осталось лишь повернуть ключ и открыть дверь.
Чтобы решить судьбу своего собственного будущего, Такэде нужно было узнать правду любой ценой.
Я написала письмо С.
Я жду на крыше. Давай поговорим о правде.
На последней странице блокнота Такэды значилось:
Сюдзи дал мне ответ.
Пора идти на крышу.
***
Второй этаж...
Третий этаж...
Четвёртый этаж...
Казалось, лестница уходит вверх бесконечно. Меня охватил жуткий, парализующий страх, что я не успею добежать до Такэды.
Словно чем выше я поднимался, тем длиннее становились пролёты, а в самом конце меня ждала непоправимая трагедия.
Неужели я снова окажусь в роли беспомощного зрителя и буду просто стоять, не зная, что делать, пока Такэда сбрасывается с крыши, как это уже было с Миу?
Сердце готово было выпрыгнуть из груди, голова кружилась, подмывало остановиться и перевести дух.
Всё без толку.
Я не успею, как и тогда.
Лучше вообще не ходить на эту крышу.
Я лишь увижу то, на что больше никогда не хотел смотреть.
Мне будет ужасно плохо.
Не ходи.
Губы и кончики пальцев онемели, дыхание стало хриплым, как у зверя, перед глазами поплыли белые точки.
Таких приступов у меня не бывало с самого поступления в старшую школу. Но когда Соэда силой тащил меня на крышу, я тоже не мог дышать.
Как и в прошлый раз, меня накрыли дикий голод и тревога; всё тело сковал холод; из горла вырывались болезненные, свистящие выдохи; меня повело в сторону, и я повалился на перила.
Было больно.
Я сейчас умру.
Я не успею.
Времени больше нет.
Да и незачем мне туда идти.
Всё это неправильно.
Эта ситуация сделает несчастными абсолютно всех.
Теперь уже ничего не поделать.
Я опоздал.
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
Нет, это не так.
В тот самый миг, когда меня уже затягивало в трясину отчаяния, чья-то невидимая рука подхватила меня и вытащила наружу.
Возможно, это была рука Токо.
Именно Токо вела меня за собой всё это время, упрямо сжимая мою безучастную ладонь и никогда во мне не сомневаясь.
Токо никогда меня не бросит.
Когда я рыдал и кричал, что ненавижу всё вокруг и ничего не понимаю, она ответила, что я должен сам найти ответы на свои вопросы.
И что даже если будет больно, грустно или тяжело, я должен дойти до них на собственных ногах.
Подобно Мелосу, верившему в Селинунтия, я пересилил себя и без оглядки бросился вверх по ступеням.
Было ли мне больно, жгло ли в груди, разрывалось ли сердце, не хватало ли дыхания или темнело в глазах — я ничего этого не чувствовал. Мысли были заняты другим, и я просто бежал к своей цели.
В конце лестницы, которая, как мне казалось, закручивалась в бесконечную спираль, показалась тяжёлая дверь. Я буквально рухнул на неё всем телом, чтобы открыть.
Майское небо было всё таким же прекрасным и безоблачным.
Такэда стояла по ту сторону ограждения.
Её хрупкий силуэт выглядел пугающе неустойчиво.
— Такэда! Не надо! — закричал я, подбегая ближе. Она испуганно обернулась.
Когда я увидел кружку с уточкой, которую она крепко прижимала к себе обеими руками, сердце сжалось от страшной уверенности: она намерена умереть.
— Не делай этого, Такэда. Тебе нельзя совершать самоубийство. Всё не должно так закончиться! Ты не Сюдзи! Ты — Тиа Такэда, совсем другой человек! То, что Сюдзи покончил с собой, ещё не значит, что ты тоже должна умереть!
Такэда выглядела так, словно вот-вот расплачется.
Я схватил её за руку через прутья ограды.
Плечи мои ходили ходуном от прерывистого дыхания, и я выпалил:
— Ты должна найти другой путь, не такой, как у Сюдзи!
Заметив в моей руке свёрнутый блокнот, Такэда горько улыбнулась.
— Ты прочитал мой блокнот… верно, Коноха? Я хотела, чтобы его никто не находил целых десять лет. Это послание мне самой через десять лет. Прямо как письмо, которое Сюдзи оставил самому себе — то есть мне — на десять лет вперёд…
— Не глупи. У тебя нет никаких причин повторять его судьбу. А ну вернись обратно!
В глазах Такэды скопились прозрачные слёзы. Казалось, они подступили от невыносимой боли из-за того, что её чувства никто и никогда не поймёт.
— Но, Коноха, продолжать жить дальше для меня слишком горько и позорно. Другого пути просто нет.
В её сдавленном голосе крылся отчаянный крик муки, и он больно ударил по моему сердцу, заглушая любые слова, которые я мог бы сказать в ответ.
«Коноха, я не думаю, что ты когда-нибудь меня поймёшь.»
Значит, я просто в точности повторяю то, что произошло с Миу.
— Знаешь, Коноха, Сюдзи умер вовсе не из-за чувства вины за смерть Сакико. Когда её сбила машина, он возненавидел себя за то, что не почувствовал ни капли скорби. Я точно такая же. Я убила Си. Если бы я нарочно не упала, она бы никогда не вернулась и не попала под ту машину. Так что это всё равно как если бы я её убила. Но когда Си истекала кровью прямо у меня на глазах, это не вызвало во мне ни единой грустной мысли. И на её похоронах я не плакала. Я была скорее как в прострации. Моя семья, друзья и родители Си — все решили, что это совершенно естественно, ведь я видела смерть подруги собственными глазами. Они говорили, что я, должно быть, в состоянии шока, что мне очень больно, что я просто замкнулась в себе. Они жалели меня и твердили, что обо мне нужно позаботиться. Но они ошиблись! Я не грустила! Как бы я ни заглядывала в собственное сердце, как бы сильно ни пыталась заплакать, думая о ней, я не могла найти там ни капли скорби. Ши погибла, но мне было всё равно. Это… это же ненормально! Человек умер! Она была моей лучшей подругой! Нельзя ничего не чувствовать, когда происходит такое!
Голос Такэды срывался, а в её блестящих от слёз глазах застыло ещё более глубокое отчаяние.
Я не мог отрицать её правоту.
В моих мыслях не было никаких сомнений, что это ненормально, поэтому я не находил слов, чтобы возразить.
Я понимал этот страх — страх быть не таким, как все. Но в конечном счёте я оставался изнеженным ребёнком, которого всегда защищали родители. Я никогда не знал настоящего отчаяния, чтобы по-настоящему понять муки Такэды.
— Я собираюсь умереть вовсе не из-за чувства вины за смерть Ши. То, что я оказалась неспособна горевать, когда она погибла, заставило меня испытывать стыд, ничтожность и страх. Вот почему я хочу умереть. Всё именно так, как писал Дадзай: даже если я продолжу жить, я буду лишь множить свои преступления мелкими грехами, а моя боль станет только глубже и сильнее! «Я хочу умереть; если я не умру, моя жизнь станет семенем зла!» Я не могу жить дальше с такими чувствами! Скажи мне, Коноха, неужели я обязана так жить? Ты станешь убеждать меня жить? Скажешь, что смерть — это ошибка? Разве это плохо, если я наконец обрету покой?
Мои пальцы на руке Такэды ослабли.
Чтобы спасти Сюдзи от страданий, Рихоко исполнила его желание.
Но…
Я…
Я сжал её руку ещё крепче.
Глаза Такэды округлились.
— Я не понимаю, ничего не понимаю! Может, я и не права. Может, я говорю тебе ужасные вещи. Но умереть тебе точно нельзя. Сейчас я не смогу толком объяснить почему, но я помогу тебе найти причину, чтобы жить! Поэтому, пожалуйста, просто повремени со смертью, совсем немного! Попробуй начать жить заново! Я помогу тебе что-нибудь придумать. Мы разберёмся в этом вместе! Уж на это-то меня точно хватит!
Слеза скатилась по щеке Такэды.
— Даже это… всё равно не…
— Пожалуйста, Такэда. Вернись обратно.
— Нет, я…
Такэда вырвала руку. Она потеряла равновесие, её повело вперёд, и ноги соскользнули с края крыши.
— Такэда!
Её блокнот с уточкой упал на бетон позади меня, и ветер принялся яростно перелистывать страницы.
Я упал на живот и перехватил одну из рук Такэды.
Обе её ноги и рука, сжимавшая кружку с уточкой, болтались в воздухе, словно воздушный змей, запутавшийся в проводах.
— Отпусти… просто дай мне умереть, — хрипло взмолилась Такэда.
— Не отпущу!
Казалось, мне сейчас оторвёт руку. Надо было качать мышцы, а не просиживать всё время в четырёх стенах.
— Пожалуйста, Коноха!
— Не отпущу!
Я не собирался её отпускать — да и как я мог?
Когда Миу сорвалась прямо у меня на глазах, я просто стоял столбом, не в силах ничего сделать.
Пусть я не понимал, что она чувствует, пусть не мог подобрать правильных слов, но я всё равно должен был подбежать и крепко обнять её.
Должен был протянуть руку и удержать её.
Поэтому в этот раз я ни за что не отпущу!
— Тебе нельзя умирать. В мире полно вещей, из-за которых людям бывает стыдно жить! Вот два года назад меня считали девушкой, называли загадочной юной красавицей, и я был готов сквозь землю провалиться от позора! Я бросил школу, вообще не выходил из дома, и будущее казалось мне беспросветным, но я ведь до сих пор жив!
Такэда широко раскрыла глаза, явно потрясённая моей внезапной вспышкой.
— Ты был… девушкой?
В этот самый миг ладонь Такэды скользнула в моей вспотевшей руке.
— Ай!
Её пальцы начали выскальзывать.
Вдруг рядом со мной вытянулись ещё две руки и мёртвой хваткой вцепились в неё.
— Он прав. У каждого есть то, чего он стыдится и что пытается скрыть от людей. Вот я, например, только что сидела в библиотеке, читала «Великого Гэтсби» и случайно начала его грызть!
Плоская грудь Токо была прижата к бетонному полу крыши, лицо исказилось от боли. Обе её руки тянулись к Такэде через прутья ограждения, крепко удерживая её за предплечье.
Я тут же перехватил руку Такэды обеими своими ладонями, зафиксировав хватку.
— Токо? Что ты здесь делаешь?
— Хочешь знать? Когда я пришла в библиотеку, одна из девочек сказала, что ты выскочил оттуда в страшной спешке… вот я и пошла тебя искать.
Держать Такэду на весу для Токо, должно быть, было невероятно тяжело, ведь она была ещё менее приспособлена к физическому труду, чем я.
Растерянная Такэда пробормотала:
— Вы… грызли Гэтсби? Что это вообще… значит?
По бледному лбу Токо градом катился пот, но она ответила:
— Кх… это значит, что в мире полно вещей, которых ты ещё не понимаешь. И открывать их для себя — одна из главных радостей в жизни.
Внезапно внизу, под нами, поднялся шум.
Похоже, кто-то заметил нас с улицы, и там началась паника. Вздрогнув, Такэда посмотрела вниз. Поняв, что если она промедлит ещё немного, то упустит шанс умереть, Такэда снова попыталась высвободить руку.
Заметив это, Токо закричала:
— Ты читала у Осаму Дадзая что-нибудь, кроме «Исповеди неполноценного человека»?!
— А?..
Токо застала Такэду врасплох, и та замерла.
Удерживая руку Такэды, Токо заговорила с невероятной поспешностью:
— Есть люди, которые прочитали только «Исповедь неполноценного человека» и думают, будто всё творчество Дадзая — мрачное, извращённое и депрессивное, но они вообще не понимают, о чём говорят! Нельзя судить о писателе по одной книге. Ты когда-нибудь читала «Беги, Мелос!»? Мелос отправляется на рынок, чтобы купить к свадьбе младшей сестры всё необходимое, но слышит слухи о жестоком короле, и в нём просыпается обострённое чувство справедливости. Он идёт прямиком во дворец, чтобы убить тирана, где его, конечно, тут же хватают. Неужели тебя ни разу не заставил улыбнуться этот вспыльчивый Мелос? Неужели его великая дружба с Селинунтием не заставила твоё сердце трепетать? Он же бежит спасать друга абсолютно голым!
О господи, о чём вообще говорит Токо?
Мне захотелось обхватить голову руками.
Но Токо продолжала говорить, и лицо её, несмотря на катившийся пот, оставалось предельно серьёзным.
— Только представь себе! Как бы ни менялись времена, нестись через весь город совершенно голышом — это всегда позорно. Но Мелос бежал без одежды и успел к своему другу! И они смогли растрогать даже жестокого, бездушного и хладнокровного короля Дионисия! В финальной сцене Селинунтий восклицает: «Постой, Мелос, да ведь ты совсем голый!» Если я правильно помню, этой строчки не было в моём школьном учебнике, так что читать нужно обязательно в оригинале! И ради одной этой фразы книга уже стоит прочтения! И Мелос такой не один. Дадзай написал множество других прекрасных историй, полных любви и веры в человечество! «Зелёные побеги и волшебная флейта» — это просто шедевр! Твоё сердце сожмётся от сострадания к девушке, которая заботится о младшей сестре, узнав, что та неизлечимо больна. В финальной сцене к печали примешивается удивительная нежность. Там есть свет и надежда. А ещё младшая сестра в «Рассказе снежной ночи», которая так хочет показать жене старшего брата прекрасный заснеженный пейзаж, или жена, испытывающая девичью преданность к мужу в «Сердце и коже». Все они добрые, чистые и бесконечно милые. Или пять братьев и сестёр в «Римской свече», которые вместе сочиняют роман. Их семья такая же дружная, как люди в телевизоре. А девочка из повести «Школьница» настолько очаровательна, что её хочется обнять до хруста костей! Он написал «Стыд» на основе писем своей читательницы, и «Гуд бай», ставший его предсмертной запиской. Но у него есть и «Щёголь» — о человеке, помешанном на хорошей одежде; эта история наполнена такими тонкими и полными юмора образами людей, что над ними невозможно не смеяться. А в эссе «Я так слышал» можно увидеть всю неприкрытую человеческую натуру Дадзая, когда он ввязывается в спор с другим автором. Если же тебе хочется чего-то трогательного, прочитай «Рассказ о верной собаке» или «Бумажные деньги»! Эти произведения под завязку набиты добротой Дадзая и его верой в людей! Это шедевры, которые разобьют тебе сердце. Будет полнейшей глупостью умереть, так ничего из этого не прочитав!
Что это вообще за аргументы?
Неужели подобные доводы могут кого-то отговорить от самоубийства?
Но Токо не шутила.
Она была абсолютно серьезна, отчаянна, выкладывалась на полную и буквально ставила на кон свою жизнь.
Такэда ошеломлённо смотрела на Токо снизу вверх, и её глаза постепенно наполнялись слезами, пока те наконец не хлынули по щекам.
Всё это было настолько странно, нелепо и ошеломляюще, что она, должно быть, просто не знала, как реагировать.
Её лицо исказилось в гримасе, которая была одновременно и плачем, и смехом.
Обливаясь потом, с покрасневшими глазами, Токо отчаянно продолжала:
— А его юмористический сборник сказок, написанный под строжайшей послевоенной цензурой, тоже обязателен к прочтению! Я была поражена тем, как он переосмыслил даже самые простые сюжеты. Ну вот видишь? Дадзай создал гораздо больше, чем просто «Исповедь неполноценного человека»! Да, возможно, он умер вскоре после её написания, и у него есть ещё пара беспросветно депрессивных рассказов, и, может быть, он считал «Исповедь» своим окончательным ответом. Но Дадзай не сводился только к этому. В его книгах полно добрых, застенчивых людей. Там много слабых, обычных персонажей, которые в итоге становятся сильными. Повесть «Заходящее солнце», которую он написал о разорившейся семье на основе дневников своей возлюбленной Сидзуко Ода, стала самой знаменитой книгой своего времени. Даже когда близкие героини умирают и она теряет свою любовь, она в одиночку рожает ребёнка и находит в себе мужество жить дальше. Финальная сцена вовсе не похожа на «заходящее солнце» — она вызывает образ солнца, поднимающегося в небо и гордо сияющего в тишине мирного утра! Даже солнце, которое опускается за горизонт, обязательно взойдёт в новом дне! Тебе категорически нельзя умирать, не прочитав те прекрасные картины, что он создаёт в «Золотом пейзаже» — эта история невероятно красива. Ты должна прожить как минимум достаточно долго, чтобы перечитать полное собрание сочинений Дадзая от корки до корки сто раз и написать по ним тысячестраничный отчёт!
Слёзы, скопившиеся в глазах Такэды, упали на её руку, сжимавшую кружку с уточкой.
Медленно её пальцы разжались.
Чашка полетела вниз и с грохотом разлетелась на куски.
Освободившейся рукой Такэда ухватилась за руку Токо — и за мою тоже.