Эпилог: Новая история

Он твердил мне, что я не должна умирать.

Просил повременить со смертью — обещал, что поможет отыскать смысл жить дальше и разделит со мной всю мою боль.

Она тоже твердила, что мне нельзя умирать.

Что это будет глупостью — уйти из жизни, успев прочесть лишь «Исповедь неполноценного человека».

Ведь у Дадзая столько других прекрасных книг, и мне нужно жить хотя бы ради того, чтобы прочесть их все.

Они оба отчаянно молили меня, крепко вцепившись в мои руки.

Я плакала.

Но сквозь слезы улыбалась.

Не понимая, отчего мне так грустно и одновременно смешно, так жалко себя и так радостно, я просто давилась слезами. Они катились сами собой, и я не могла их остановить. Лицо, должно быть, было совсем мокрым и липким — как у новорожденного младенца или обезьяны в зоопарке.

Пальцы ослабли, и кружка, которую мне подарила Сидзу, выскользнула из мокрой руки и полетела вниз.

Я хранила ее на самом видном месте, чтобы никогда не забывать, как сильно виновата перед Сидзу.

Но когда я почувствовала, как она ускользает и разбивается вдребезги где-то внизу, мне вдруг стало так легко.

Словно тяжесть спала с души, и я наконец освободилась.

Наверное, всё потому, что я бездушная тварь.

В конце концов, я просто чудовище, не умеющее сопереживать людям. Мне вообще не стоило жить.

Моя жизнь должна была закончиться там, на крыше.

И все же... я протянула руку и крепко сжала их ладони.

Красные от напряжения, натужно кряхтя, они вдвоем потащили меня наверх.

На полпути на крышу ворвались учителя и пожарные. Они помогли перетащить меня обратно, по эту сторону перил.

Потом и учителя, и родители долго допытывались: зачем? Что стряслось? Может, меня кто-то травил?

— Да нет, я просто ради шутки перелезла через ограждение, а нога соскользнула. Было так жутко. Я правда думала, что разобьюсь.

Я лепетала это сквозь жалобные рыдания, а они только ругали меня за то, что переполошила всех вокруг.

По школе мигом поползли слухи. Я стала местной знаменитостью.

Кто-то шептался за спиной, кто-то отчитывал прямо в лицо, а кто-то смотрел на меня с молчаливым сочувствием.

Нашлись и те, кто проявил ко мне искреннюю доброту.

И те, для кого ничего не изменилось.

Были и сердобольные люди. Они осторожно спрашивали:

— Ты уверена, что не пыталась покончить с собой? Тебя точно ничего не гложет?

Каждый вел себя по-своему.

Добрые, злые, равнодушные...

Школа, да и все наше общество, устроены именно так.

А я лишь строила из себя глупенькую, наивную девчонку и отшучивалась:

— Хе-хе, я даже сорваться нормально не смогла. Стыдоба-то какая.

Очевидно, люди так просто не меняются.

Так и буду жить дальше — носить маску паяца и обманывать этот мир.

Но теперь мне больше не будет за это стыдно, как раньше.

​Мы расстались с Хиро.

Сказала ему, что он, должно быть, ненавидит эти косые взгляды, которые нам бросают вслед, когда мы вместе. Он, конечно, стал отнекиваться, но при этом отвел глаза.

— Нам нужно побыть порознь, — добавила я.

В тот момент мой голос прозвучал на редкость расчетливо. Хиро даже уставился на меня с удивлением, словно впервые увидел, и тихо ответил:

— Ладно.

​Я ведь знаю, что Ханамура, менеджер баскетбольной команды, давно заглядывается на Хиро.

Раньше она постоянно говорила мне гадости. Уверена, теперь она быстро утешит его.

​Записывать всё, что со мной произошло, больше не так мучительно, как прежде.

Раньше, вытаскивая на свет всю неприглядную, жалкую правду о себе, я то и дело зажмуривалась, не в силах смотреть на бумагу.

Эти застывшие черные буквы казались мне каким-то зловещим проклятием и пугали до дрожи.

Но сейчас, пока я пишу, весь гной, отравлявший мне сердце, выходит наружу, и я чувствую, как очищаюсь. Писательство успокаивает. Мне даже кажется, будто сквозь этот текст я могу разглядеть свое далекое будущее.

​Я знаю, что еще не раз пожалею о том, что не умерла в тот день.

Но в то же время я всегда буду благодарна тем двум старшеклассникам из литературного клуба за то, что не умерла.

В этом я уверена.

​И если мне еще раз встретится кто-то, кто раскусит мое паясничество, я больше не стану прятаться. Я просто выпрямлюсь, рассмеюсь и скажу:

— Ты прав. Как ты догадался?

​Если я когда-нибудь встречу человека, похожего на Си, я больше не стану лгать.

***

Прошла неделя с тех пор, как мы вытащили Такэду обратно на крышу.

За окном шумел затяжной июньский дождь, напитывая влагой кроны деревьев.

​После уроков Такэда принесла нам свой готовый отчет.

— Держи. Прости, что заставила так долго ждать.

Токо ушла в библиотеку, поэтому рукопись принял я.

— Ого, какая толстенная! Ну ты даешь.

— Хе-хе-хе. Само как-то написалось. Послушай, Коноха… Помнишь, ты тогда в подсобке сказал, что творчество ничего не меняет? — Такэда посмотрела на меня снизу вверх, и взгляд ее был на удивление чистым и ясным. — Я ведь тоже раньше так думала. Но пока писала всё это, поняла: текст и правда может кого-то спасти. Теперь я знаю, что это возможно.

— Да, пожалуй, ты права.

​Истории, которые сочиняла Миу, всегда согревали меня и дарили какое-то внутреннее очищение. Да и сама Миу казалась по-настоящему счастливой, когда рассказывала их и записывала на разрозненных листках, бережно собирая в папку.

Я не верил, что всё это могло оказаться сплошной ложью.

Так что, наверное, в словах Такэды была истина — творчество способно исцелять и даровать искупление.

​— Чуть не забыла. Слушай, Коноха, а ты раньше случайно не был девчонкой?

— Чего?! Да я в жизни не—

— Там, на крыше, ты кричал мне, что тебя когда-то звали «таинственной юной красавицей». У тебя что, расстройство гендерной идентичности? Или ты гермафродит? Ну, или ты просто по парням?

— Воу-воу-воу! Погоди, я… то есть, ну…

​— А Токо вдруг брякнула, будто слопала книгу. Это вообще к какому месту было?

— Э-э-э… ну… понимаешь, да мы тогда просто паниковали и несли какую-то чушь! Забудь, умоляю!

​Видя, как я растерялся и густо покраснел, Такэда понимающе улыбнулась. Наверное, именно сейчас она впервые показывала себя настоящую.

— Ладно-ладно. У каждого есть то, что хочется спрятать от чужих глаз. Сохраню это в тайне.

— Спасибо.

У меня отлегло от сердца. За свой секрет я не так уж переживал, но вот если бы кто-то прознал про Токо, поднялся бы такой дурдом. Нас бы штурмом взяли репортеры и всякие искатели фриков.

​— Коноха, ты ведь не против, если я оставлю себе те любовные письма, что ты написал?

— А? Они всё еще у тебя?

Такэда снова улыбнулась своей прежней, лучезарной улыбкой.

— Ага. Я спрятала их в красивую жестянку из-под печенья, там они в полной сохранности.

​Господи, как же неловко… Но я вроде как был у нее в долгу за молчание, так что спорить не стал.

— Главное — пообещай, что никому их не покажешь.

— Хе-хе. Будут моим главным сокровищем.

​Такэда попросила передать привет Токо, пообещала заглянуть как-нибудь еще и ушла.

​Я опустился на раскладной стул и открыл ее отчет.

Шорох переворачиваемых страниц мешался с приглушенным, мерным стуком капель по стеклу.

Этот звук убаюкивал, напоминая мягкий, умиротворяющий ритм колыбельной, которую слушаешь, уткнувшись маме в колени.

​В конце концов дождь стих, и заходящее солнце залило комнату густым золотым светом.

Интересно, сколько прошло времени?

Я так зачитался , что когда почувствовал, как шею сзади щекочет что-то похожее на кошачий хвост, чисто на автомате перехватил это рукой.

​А?

Никакая это не кошка. Это была косичка Токо.

Я повернул голову и увидел Токо. Должно быть, она уже какое-то время как вернулась из библиотеки — подтащила раскладной стул и устроилась прямо за моей спиной. Наклонившись вперед, она читала отчет через мое плечо.

​Господи...

​Токо смотрела в текст неотрывно, задумчиво прижав палец к губе, и выглядела предельно сосредоточенной. Она даже не заметила, что я держу её за косу.

Напротив, она подалась еще ближе — так, что её щека почти касалась моей. Её пушистые ресницы и легкий пушок на лице светились в лучах солнца чистым золотом. Еще чуть-чуть, и я мог бы просто повернуть голову и поцеловать её — настолько опасно близко она была.

​— Т-Т-Т-Токо!

— Коноха, переверни страницу, — просто прошептала она мне на ухо, ни капли не смутившись и не отрывая взгляда от строчек.

​Невероятно.

​— Ну, я...

— Быстрее...

​Она ушла в чтение с головой. Когда она в таком состоянии, её уже ничем не пронять. Уши «литературной барышни» закрыты для всего мира.

​— Л-ладно.

​Я сдался и перевернул страницу.

В крохотной комнате, залитой вечерними сумерками, мы читали отчет Такэды. Я кожей чувствовал её дыхание с тонким ароматом фиалок, тепло её тела, и то, как мягкие волосы её косы щекочут мне шею.

​Мы закончили читать как раз тогда, когда мягкий золотистый свет в комнате сменился густым багрянцем заката.

​Токо тихонько вздохнула. И только тут, наконец, заметив мое пунцовое лицо и то, как сильно я натянут как струна, она резко отпрянула.

​— Ой! Ай! Извини!

​От этого внезапного рывка стул под ней качнулся, потерял равновесие и с грохотом полетел навзничь.

​— Ну вот...

— О-о-ой... со всего маху шмякнулась, — жалобно, едва не плача, протянула Токо. Она распласталась на полу, и её юбка задралась, открывая бедра.

​— Ты цела?

— Попе больно.

​Токо села, поспешно одергивая подол.

Когда наши взгляды встретились, она густо покраснела от смущения, но тут же мягко и тепло мне улыбнулась.

— И все-таки я так рада, что малышка Тиа теперь счастлива.

​Я тоже невольно улыбнулся:

— Да, я тоже.

​Я взял Токо за руку и помог ей подняться.

Затем с напускным почтением протянул ей отчет Такэды:

— Ваше блюдо, мадемуазель.

​В последних лучах заходящего солнца Токо чинно присела, сведя колени и изящно склонив голову набок — её манеры стали куда благороднее, чем обычно, когда она принимала рукопись.

— Спасибо.

​Она довольно улыбнулась и принялась перелистывать отчет, возвращаясь к самому началу.

Дочитывая страницу, она аккуратно отрывала её и принималась скромно покусывать за краешек.

​— Кислятина... — пробормотала она, и её лицо на миг подернулось грустью. Но она продолжала меланхолично и тщательно пережевывать бумагу, прежде чем проглотить.

— И горько… до глубины души горько.

​В этом отчете явно было слишком мало той сладости и нежности, которую ждала Токо. И всё же она продолжала философски поглощать эту невыносимо горькую исповедь, хотя в ней вряд ли нашлось бы хоть что-то приятное на вкус.

​Бледная кожа Токо, её школьная форма и длинные косы — всё это тонуло в завораживающих, но таких тоскливых красках заката.

​Там, на крыше, Токо говорила Такэде, что солнце, уходящее за горизонт, обязательно вернется с новым днем. Каким бы жутким и невыносимым ни было прошлое, новый, совсем другой день всё равно настанет. Наверное, именно так, проживая день за днем, люди меняются и идут дальше. И боль, которая казалась неизлечимой, со временем утихнет.

​Мне хотелось верить, что Миу сейчас где-то там улыбается — пусть даже в тот день она шагнула с крыши. Пусть я больше никогда её не увижу, она всё равно осталась где-то под этим мягким вечерним небом.

​Всё проходит.

​Я достал чистый лист и начал писать.

Сквозь тихий шорох бумаги, которую медленно жевала Токо, она спросила:

— Что ты пишешь?

— Не скажу.

— Коноха... Напиши как-нибудь роман. Если напишешь, дашь мне почитать, правда ведь?

​Она сказала это так внезапно, что у меня ёкнуло сердце.

Я поднял на нее глаза — она безмятежно улыбалась. Не было никаких причин думать, будто она догадывается, почему я так покраснел. Наверное, просто опять болтает глупости.

​Токо вернулась к своей трапезе. А я продолжил выводить строчки на бумаге. Я не знал, наступит ли день, когда я снова смогу писать книги, и захочу ли я этого вообще.

Но сегодня я напишу что-нибудь очень сладкое для Токо. Чтобы это стало её десертом после горького отчета Такэды.

***

Послесловие

Здравствуйте, с вами Мидзуки Номура.

​Моя новая серия — это история о Литературной барышне Токо и Конохе, некогда гениальном юном писателе и «таинственной юной красавице».

Мне хотелось попробовать что-то совершенно непохожее на мои прошлые работы, и после долгих обсуждений с редактором я взялась за перо. Сначала мы планировали написать серьезную, мрачную историю, и на ранних этапах Токо задумывалась куда более отстраненной и даже мрачной. Однако стоило мне начать писать, как она превратилась в свою полную противоположность — легкую на подъем, жизнерадостную девушку. В итоге в анонсах мы окрестили эту работу «горько-сладкой комедией».

​Хотя погодите… Комедией? Ну, послушайте… Нельзя сказать, что комедийных элементов здесь совсем нет, да и… гм… история-то серьезная. Чтобы вы знали!

Мне бы очень хотелось, чтобы эта повесть получилась щемящей, но по-своему теплой.

​Признаться, как и Коноха, раньше я читала Осаму Дадзая — автора, о котором Токо так увлеченно рассуждает, — только в школьных учебниках. Еще в старших классах подруга как-то шепнула мне: «Прочитаешь эту книгу — и сразу умереть хочется». Это произвело на меня неизгладимое впечатление. Я подумала: «Ого, да эта книга проклята!» — и долго обходила его творчество стороной. Но в процессе работы над этим томом я прочитала несколько произведений Дадзая, и мое представление о нем перевернулось. Теперь я его преданная поклонница. Я искренне рекомендую любой из его сборников рассказов, так что если вы еще не читали Дадзая — обязательно попробуйте.

​Иллюстрации к этой серии создала госпожа Михо Такэока. Ее воздушная акварельная палитра, столь прозрачная и неземная, буквально заворожила меня. Токо получилась именно такой, какой я ее себе представляла, и, увидев первые наброски, я едва не расплакалась от восторга. Огромное спасибо за ваши чудесные рисунки, госпожа Такэока!

​Каждый раз, начиная новую серию, я переживаю, смогу ли дописать историю до конца. Но я приложу все усилия, а потому надеюсь, что вы пройдете этот путь вместе со мной.

​До скорой встречи!

​— Мидзуки Номура

4 апреля 2006 года