Глава 1. До последней крошки
Это письмо — моё предупреждение тебе.
Уходи. Пожалуйста, уходи.
Каждый раз, когда ты кладёшь свои сладкие, ладони, полные яда мне на сердце, оно теряет равновесие, а душа дрожит, как безумная струна. Я не в силах сдержать разрушительные порывы, что бушуют во мне.
Я дрожу от желания разрезать тебя на части. Стоит закрыть глаза — днём ли, ночью — я вижу только тебя.
Я жажду рассечь твой злобный взгляд — то бледное, надменное лицо, которым ты оборачиваешься ко мне, твою тонкую, гордую шею, — отрезать тебе уши и нос, вырвать глаза из глазниц. Моё сердце рвётся вырезать крест на твоей нежной груди и расписать всё твоё тело фонтанами тёплой крови.
Тебе нужно уйти.
Иначе я разрежу тебя на части.
***
Пролог — Воспоминания к предисловию — Я был влюблённым глупцом
«Она была слишком чистой, слишком прекрасной…»
Один начинающий сценарист посвятил эти слова женщине, которую любил, но в средней школе я увяз в трясине страсти, перед которой его чувства казались бледной тенью.
По утрам, едва проснувшись, я первым делом вспоминал лицо Миу. Её миндалевидные глаза цвета чая и пухлые губы. Шелест каштановых волос, собранных в высокий хвост. Миу всегда поглядывала на меня — дразняще, озорно.
«Доброе утро, Коноха».
«Доброе утро, Миу».
Каждое утро я приветствовал Миу, рождённую моим воображением. Её глаза лучились улыбкой, и радость пронзала сердце. Я шёл в ванную, окутанный туманом радостного волнения, и мечтал поскорее оказаться в школе, чтобы увидеть настоящую Миу хотя бы на минуту — на секунду — раньше.
Как Миу улыбнётся мне сегодня? Будет ли дразнить? Как далеко продвинулась история, которую она пишет? Я хотел увидеть её! Хотел услышать её голос, увидеть её улыбку.
Мне не терпелось добраться до школы, и я задерживался под платаном по дороге, пока не появлялась Миу. Когда она возникала в ореоле чистого света и её хвост покачивался на ходу, я делал вид, что пришёл только что, и бросался навстречу с криком:
«Миу! Миу!»
И на уроках я думал только о ней. Когда она сидела позади, я то и дело оборачивался, и вид её чёлки, падающей на лоб, или опущенных ресниц каждый раз пронзал сердце трепетом. Когда нас пересадили и её парта оказалась по диагонали передо мной, я не мог наглядеться на изящную линию её шеи, на профиль, напоминающий нераспустившийся бутон.
Обычно перед Миу лежала раскрытая небесно-голубая папка, и она писала рассказ на отдельных листах.
Записывала тот призрачный мир, что рождался в её воображении… Прекрасные слова, что мерцали и плясали на странице, словно блики света.
А когда эти слова слетали с губ Миу, они сияли ещё свежее, ещё прекраснее, и я погружался в мечты всё глубже.
«Ты особенный, знаешь ли. Я показываю это только тебе, Коноха».
Каждое слово Миу было сладким, как леденец.
Тогда я парил над землёй — совершенный безумец от любви; её улыбки омывали меня, и я был неисправимым мечтателем.
Я считал само собой разумеющимся, что Миу чувствует ко мне то же самое, и ни на мгновение не сомневался, что мы связаны судьбой.
Даже когда мы поступим в старшую школу, даже когда пойдём в университет, даже когда найдём работу — Миу будет рядом, будет писать свои истории и звать меня по имени с озорной улыбкой. И не только. Однажды Миу станет настоящей писательницей, и все узнают, как она талантлива.
Я в это верил.
Но весной последнего года средней школы я дебютировал под псевдонимом Миу Иноуэ — как блестящий, загадочный автор, оказавшийся очаровательной четырнадцатилетней девушкой, — и потерял Миу.
И вот теперь, на втором году старшей школы…
…я — совершенно обычный старшеклассник, хожу на уроки, как все, а после занятий заглядываю в комнату литературного клуба и пишу «закуски» для своей странной председательницы.
***
— «Могила дикой хризантемы» на вкус — как только что сорванный абрикос, — нежно промурлыкала Токо, перелистывая сборник рассказов, взятый в библиотеке. — Знаешь, это как идти по тропинке, залитой светом заката, сорвать пальцами румяный абрикос, отправить его в рот и ме-е-едленно надкусить. Тонкая кожица лопается, и по языку разливается лёгкая кислинка и ликующая сладость, а сердце сжимается от горькой печали! Ах, сладкие, мимолётные воспоминания о первой любви мальчика! Автор «Могилы дикой хризантемы» — Ито Тё, ученик Масаоки Сики. Рассказ был опубликован в журнале «Хототогису» в 1906 году. Сам Нацумэ Сосэки назвал его великолепным! Классика и правда чудесна! Это как абрикосы: каждый год дают разные плоды — и каждый раз свежо и вкусно, сколько ни ешь!
Я сидел за старым дубовым столом и записывал в тетрадь импровизацию Токо.
Кажется, в последнее время Токо всерьёз подсела на старинные японские истории о любви: вчера она прочла «Танцовщицу» Огаи, до этого — «Танцовщицу из Идзу» Кавабаты Ясунари, а ещё раньше — «Взросление» Хигути Итиё, и о каждой рассуждала с пылом одержимой.
— Это школьное имущество. Есть нельзя, — предупредил я, не отрывая карандаша от страницы.
— Я знаю! — надулась она. Однажды она «случайно» съела книгу из библиотеки, а потом ныла, что ей слишком стыдно идти извиняться одной, и потащила меня, своего лакея, с собой.
Тут же она испустила тоскливый вздох:
— Но выглядит та-а-ак вкусно-о-о! А-а-а!
Она была похожа на малыша, который прижался носом к витрине мороженого и жадно облизывает пальцы.
— Есть нельзя.
— Знаю, знаю! Ох, вот этот кусочек? Чуть-чуть кислит и вообще божественно!
— Я серьёзно. Ни кусочка.
— Ну ла-а-адно, — лениво протянула она, с лицом, как у кошки, греющейся на солнце. — Подожду, пока моя закуска будет готова. Буду паинькой.
Комната ютилась в самом дальнем западном крыле школы и была до нелепости тесной: всюду громоздились горы старых книг. Токо придвинула свой складной стул к окну, забралась на него с ногами и сидела, укутанная осенним солнцем, струящимся в стекло, перелистывая книгу тонкими пальцами. Из-под плиссированной юбки выглядывали белые коленки, а длинные чёрные косы, похожие на кошачьи хвосты, рассыпались по плечам.
Токо — ёкай, который пожирает истории.
Она отрывает страницы, ложит их в рот, старательно жуёт и чинно глотает.
Кажется, её глубоко оскорбляло, когда её называли «ёкаем». Она упирала руки в бока и провозглашала:
«Я не ёкай. Я просто литературная барышня».
И вправду, в ней было что-то от старомодной, незапятнанной девы… если не считать её невероятного книголюбия и того факта, что она обожала книги настолько, что ела их.
Мы были единственными членами литературного клуба академии Сэйдзё: Токо — третьегодка, я — второгодка.
Осень перевалила за половину, и другие клубы уже передавали дела младшим.
Собиралась ли Токо уступить место?
Сэйдзё давала прямой путь в университет, значит, ей надо было готовиться к вступительным экзаменам… Но она, похоже, и не думала учиться.
С ней всё будет в порядке? Неужели она собирается остаться на второй год, только бы торчать здесь?..
Я уже начал тревожиться, когда Токо заговорила:
— В следующем месяце школьный фестиваль. Мой класс открывает карри-кафе. А ваш что делает?
— Манга-кафе. Просто сдвигаем парты, ставим растворимый кофе и чайные пакетики, раскладываем мангу — делов-то. Мне вообще не интересны всякие фестивали и спортивные дни, так что пусть будет так.
— Не будь таким отстранённым. Звучишь, как старикан.
— По-моему, старшеклассник, который считает школьный фестиваль самым важным событием в жизни, — это как раз странно.
— Если будешь вечно ходить с таким скучающим лицом, оно у тебя таким и останется.
Токо надулась и перевернула страницу. И вдруг вскрикнула:
— Какого!?
Это произошло как раз в тот момент, когда я поставил последнюю точку в её закуске, поэтому я удивлённо поднял голову.
Что? Что случилось?
Токо сжимала книгу обеими руками, глаза её выкатились, и она тряслась всем телом.
— Из этой книги вырваны страницы! Самая знаменитая фраза отсутствует — там не было написано: «Ты похожа на хризантему, Тами». Их перебранка полностью исчезла. Но это же лучшая часть! Такая непосредственная! Кто мог такое сделать?!
— …Токо, — вздохнул я и прижал ладонь ко лбу.
— Ч-чего ты смотришь так брезгливо, Коноха? Ты что, думаешь, это я?!
— Я тебе сколько раз говорил не есть школьное имущество… ух, за что мне это?
— Нет! Это не я! Я всё время была с тобой, значит, я невиновна!
— Ты не вырвала страницу и не откусила кусочек, пока я писал твою закуску?
— Значит, ты и правда подозреваешь свою председательницу! Как ты мог?! Я бы так не поступила! Даже если в книжном или библиотеке на витрине стоят безумно вкусные книги, и я случайно захожу, когда голодная, и даже если у меня живот урчит от одного вида обложек — я ничего не делаю! — торжественно заявила она, выпятив плоскую грудь.
— К тому же, вырывать только лучшие куски и оставлять остальное — это ужасно. Я ем всё, от первой до последней страницы. Это просто вежливость по отношению к автору.
С этим я спорить не мог. Токо с радостью съедала любую книгу целиком. Когда я иногда писал импровизации, которые ей не нравились, она ворчала, что слишком остро или слишком горько, но давилась и доедала до последней крошки.
— Да, от такой обжоры, как ты, остатков ждать не приходится, — пробормотал я в знак согласия, и её губы скривились, а в глазах мелькнула обида.
— Что-то я не вижу уважения к своей председательнице.
Затем она захлопнула книгу, вскочила со стула и храбро провозгласила:
— В любом случае! Я не могу закрыть глаза на то, что кто-то съел только лучший кусок! Я берегла его напоследок! Это как выковырять все орешки гинкго из яичного пудинга! Как стащить всю клубнику с торта! Как повытаскивать все креветки из гратена! Это злодейство — украсть тот миг радости, которого ты ждал, и швырнуть тебя вместо этого в яму отчаяния! Враг всех гурманов — то есть всех читателей! Враг литературного клуба! Мы должны остановить этого преступника и прижать его, чего бы это ни стоило. Это расследование высшей категории, Коноха!
Я так и знал. Ненавижу, когда меня втягивают в детективные игры. Я вырвал из тетради ещё тёплый листок с импровизацией и протянул его Токо.
— Закуска готова. Хочешь приберечь на потом?
Токо уже рвалась к двери, но замерла на полпути.
— Э-э…
Сегодняшние слова-подсказки были: «Миямото Мусаси», «отапливаемый ковёр» и «танцы на летнем фестивале Обон». Перед тем как я начал писать, Токо обняла спинку стула и возбуждённо продиктовала:
«Осень требует каштанов! Напиши мне историю, похожую на монблан из японских каштанов!»
Но я понятия не имел, каково это на вкус.
Я покачал листками на кончиках пальцев, и Токо уставилась на них жадным взглядом, как лошадь на морковку.
Наконец она плюхнулась обратно на стул и протянула обе руки с блаженной улыбкой.
— Давай сюда. Спасибо и приятного аппетита!
Токо расправилась с монбланоподобной импровизацией, которую я написал, причитая:
— О нет-е-е-ет! Миямото Мусаси сражается с отапливаемым ковром и танцами Обон!! Ковёр обмотался вокруг него и поджарил до хрустящей корочки! Каштановая паста слишком горячая и липкая. Вместо каштанов — редька! А сверху майонез. Это та-а-акая гадость. Урх… ух… тьфу…
В итоге она зажала рот ладонью и бессильно откинулась на спинку складного стула, так что расследование пришлось отложить, и я благополучно ускользнул от опасности.
На следующий день выдался ясный, погожий осенний день.
Токо вчера выглядела совсем разбитой, и я гадал, добралась ли она домой. С этой мыслью я вошёл в класс и тут же столкнулся с моей одноклассницей Котобуки.
— О…
— И-Иноуэ!
Котобуки как раз собиралась выйти в коридор, но вдруг отшатнулась, и её лицо напряглось.
Я натянул привычную, «для публики» улыбку и попробовал поздороваться по-дружески:
— Доброе утро, Котобуки.
Она смерила меня взглядом — в глазах упрёк.
— Та же анемичная улыбка, что и всегда. Как ты можешь быть таким легкомысленным с каждым, с кем говоришь, Иноуэ? С дороги.
И быстро зашагала прочь.
Я слышал, что летом, пока я был в больнице, Котобуки меня прикрывала, и это заставило меня подумать, что, может, она не такая уж плохая. Но началась вторая четверть, и она вела себя точно так же, как всегда. Котобуки всегда была холодной и никогда не отличалась приветливостью, но мне казалось, что со мной она особенно колкая и что именно мне достаются самые язвительные взгляды и замечания.
Неужели мне показалось, когда я видел, как Котобуки сидела на больничной койке, опустив голову, с глазами, полными слёз?
То, что она сказала в тот день, не давало мне покоя, но спросить об этом напрямую я не мог. Я вздохнул, поставил сумку на парту, и ко мне подошёл Акутагава.
— Доброе утро, Иноуэ.
— А, привет, Акутагава.
Наверное, Акутагава видел мою стычку с Котобуки. «Не бери в голову», — подбодрил он.
— Спасибо, но ты немного опоздал.
— Вот как.
— Ага. Если бы Котобуки вдруг стала милой, я бы, наверное, впал в ступор. О, кстати, можно сверить домашку по математике с твоей?
Мы раскрыли тетради на парте и перебросились парой фраз. Тетради Акутагавы всегда были безупречно аккуратны и легко читаемы. Его спокойный, невозмутимый характер проступал даже в почерке.
Высокий, широкоплечий, с правильными, мужественными чертами лица, рассудительный, благородный, уравновешенный — Акутагава был всем тем, чем мне хотелось бы быть. Мы были недостаточно близки, чтобы я называл его другом, но рядом с ним было легко.
И тут карман брюк Акутагавы завибрировал.
— Прости.
Он достал телефон, взглянул на экран и нахмурился.
Его лицо потемнело, он смотрел на дисплей угрюмо, и в воздухе вокруг него появилось что-то угрожающее, от чего у меня перехватило дыхание.
Акутагава пробормотал ещё одно извинение стальным голосом и вышел в коридор.
Кто мог ему звонить?
Семья? Друг? Может, девушка?
Но он никогда не упоминал ни о какой девушке. Он был таким невозмутимым, что это выражение мимолётной неприязни меня удивило. Значит, даже Акутагава может так выглядеть…
Я и представить не мог, что это станет началом всех бед.
На перемене я шёл по коридору, когда почувствовал на себе чей-то взгляд.
— Эм… Иноуэ?
Тихий голос окликнул меня по имени. Я обернулся и увидел робкую девушку с блестящими волосами, струившимися по спине.
Погоди-ка… кажется, она из параллельного класса. Имени я не знал, но иногда её видел. Она была хорошенькая, поэтому запоминалась. Интересно, что ей от меня нужно?
Девушка, казалось, вот-вот лопнет от волнения.
— Прости, что отнимаю твоё время. Эм, меня зовут Сарасина. Я из третьего класса. Ты… друг Кадзуси, правда?
— Какого Кадзуси?
— Ох, прости. — Её бледные щёки вспыхнули. — Я имею в виду мальчика из вашего класса, Кадзуси Акутагаву. Я с ним встречаюсь.
У Акутагавы есть девушка?
Я был так ошарашен, что уставился на неё с недоверием. Сарасина смотрела на меня с отчаянием во взгляде. Волосы у неё были мягкие, пышные, лицо — чистое, доброе; настоящая красавица-отличница. Она была бы идеальной парой для Акутагавы.
Я впервые слышал, что у Акутагавы есть девушка. Я знал, что он нравится многим, и совсем недавно в одном из его учебников торчал симпатичный голубой конверт. Я спросил, не любовное ли это письмо, но он что-то пробормотал и замялся.
Раз мы с Акутагавой были из тех знакомых, которые даже о семьях друг друга мало знают, неудивительно, что о девушке я не знал.
— Э-э… прости. Я не знал, что у него есть девушка.
Лицо Сарасины вдруг омрачилось. Ой наверное, не стоило этого говорить.
— …Значит, Кадзуси обо мне не рассказывал.
— Ну, мы с Акутагавой не то чтобы очень близки…
Я поспешно попытался исправить ситуацию, но Сарасина, кажется, меня не слышала.
— Кадзуси в последнее время ведёт себя странно. Такое ощущение, что он меня избегает… Вдруг ему нравится другая девушка.
Я увидел, как в её чёрных глазах собираются слёзы, и не знал, что делать. Я плох в таких ситуациях. Но всё-таки попробовал сказать что-то утешительное:
— Ты уверен, что это не недоразумение? Не думаю, что Акутагава из тех, кто изменяет. Если тебя это тревожит, может, стоит спросить его напрямую?
Когда я это сказал, глаза Сарасины заблестели ещё сильнее, и она уставилась на меня.
— Не мог бы ты спросить его за меня, Иноуэ?
— Что?
— Мне слишком страшно спрашивать самой. А ты его друг, он, наверное, скажет правду. Пожалуйста, Иноуэ. Ты мне очень сильно поможешь.
Я сдался.
Почему меня вечно втягивают в чужую романтику?
После уроков я соображал, как заговорить с Акутагавой.
— Пока, Иноуэ.
Акутагава выходил из класса.
Чёрт!
Я бросился за ним.
Что поделать — лучше покончить с этим сразу. Спрошу как бы между прочим, чтобы не выглядело слишком серьёзно.
Акутагава, ты сейчас с кем-нибудь встречаешься? Одна девушка попросила меня спросить, так что…
Но он шагал широкими шагами, и я никак не мог сократить расстояние. Акутагава занимался в клубе Кюдо и с первого года был в основном составе. Я подумал, что он идёт в зал для тренировок, но вместо этого он свернул в библиотеку.
Он прошёл мимо стойки регистрации в самый дальний, тускло освещённый угол, где стояла японская литература, и начал перебирать книги.
Брал том с полки, пролистывал, ставил обратно.
Казалось, он сосредоточенно выбирает нужную книгу, а может, что-то ищет?
Наверное, от напряжения мне показалось, что вокруг неестественно тихо — так тихо, что Акутагава наверняка услышал бы меня. Я не решался окликнуть его, затаив дыхание, и стоял за стеллажом. И тут Акутагава достал из сумки, висевшей на плече, складной канцелярский нож.
Что за…
Он сдвинул лезвие кончиками пальцев. Мой взгляд зацепился за блеснувшую сталь.
Что он делает?
Я задержал дыхание и не смел даже моргнуть. С мрачным выражением лица Акутагава приставил кончик лезвия к корешку книги.
Он что…
Сердце пропустило удар.
Он провёл лезвием по странице уверенным движением, и я дёрнулся, будто нож полоснул по моей собственной коже.
Перед глазами ярко всплыла картинка: Токо, надувшись, протягивает мне «Могилу дикой хризантемы».
Страницы, которых не было на месте, и след от ножа…
Это Акутагава портил книги?!
Я вцепился в полку. Пальцы задели книгу, та толкнула соседнюю, и раздался тихий стук.
Акутагава обернулся, глаза широко раскрыты, и уставился на меня пустым взглядом.
Я смотрел на него в ответ, не веря.
Брови Акутагавы сошлись в болезненную складку.
Голова гудела от жара, мысли путались.
— Акутагава, почему ты… — как-то выдавил я.
И в этот момент из-за моей спины вылетел рукав школьной формы, и кулак смело перехватил руку Акутагавы, сжимавшую нож.
— Попался! Пойман с поличным!
Форма принадлежала литературной барышне: длинные косы метнулись, как кошачьи хвосты, когда она выскочила вперёд, тяжело дыша, — это была Токо, председательница литературного клуба.
***
С тех пор как я осознал, что я ничтожный и жалкий, я изо всех сил стараюсь быть благородным по отношению к тем, кто рядом.
С того злосчастного дня, когда всё было разорвано в клочья, залито кровью и ушло туда, куда мне не дотянуться, я стараюсь, чтобы снова не совершить глупостей.
Я надеялся, что смогу исполнить твоё желание.
Каждый раз, когда я думаю о том, что ты должна была чувствовать, чего тебе стоило написать это письмо, сердце моё горит, и я готов сделать всё, что в моих силах.
Но твои требования слишком жестоки. Я тянулся к искренности изо всех сил и давал лучший ответ, на который был способен, но даже так — сомневаюсь, что ты осталась довольна.
Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Это было бы лицемерием демона и привело бы к гибели всего и вся.
***
— Ну-с, зачем ты резал книги? Объясняйся.
В комнате литературного клуба, заваленной старыми книгами, Токо пыталась выглядеть грозно — как злой коп из сериалов. На шершавой поверхности нашего шаткого дубового стола лежал сборник рассказов Арисимы Такэо, а рядом — вырезанные страницы.
Акутагава сидел на стуле, опустив голову, и молчал.
Накануне Токо стало плохо после моей закуски, и она объявила расследование открытым. Сегодня сразу после уроков она устроила засаду в библиотеке, чтобы поймать «книжного потрошителя» на месте.
— Похоже, чутьё меня не подвело. Виновный всегда возвращается на место преступления. Пропустить дежурство и тридцать минут голодать, прячась за стеллажом, — того стоило.
Она говорила с такой важностью, что у меня аж голова заболела.
Токо притащила Акутагаву прямо в клубную комнату.
— То, что ты вырезал, — это сцена из рассказа «Гроздь винограда». Мальчик украл у одноклассника принадлежности для рисования, и его разоблачают перед всеми. Учитель отводит его в сторону, и когда тот готов сгореть от стыда, учитель кладёт ему на колени гроздь винограда и утешает — это знаменитая, трогательная сцена! Самая вкусная сцена в этом рассказе! Ты хоть раз задумывался, какова боль и горе того, кому приходится есть только виноградную кожицу без мякоти?!
Голос Токо дрожал, словно подобное кощунство было совершенно немыслимым.
— Не думаю, что кто-то об этом задумывается, — вставил я, и она зыркнула на меня.
— Ты не лезь, Коноха. Мне всё равно, друг он тебе или нет. Как литературная барышня, если еда осквернена его руками — то есть если он посягает на святость текста, — я не могу закрыть на это глаза. Ну так, зачем ты это сделал?
— Ну…
Акутагава открыл было рот, но голос Токо вдруг стал громче.
— Вот моя теория. Если прямо, то ты — приверженец натурализма. Твоя любимая книга — «Одеяло» Таямы Катаи.
При этом нелепом заявлении мы оба — и Акутагава, и я — повернулись и уставились на Токо, которая гордо задирала нос.
— «Гроздь винограда», которую ты лишил плоти, написана Арисимой Такэо, одним из литераторов, входивших в творческое объединение «Белая берёза», и опубликована на рубеже веков. Противовесом «Белой берёзе», которая громогласно превозносила гуманизм и идеализм, были натуралисты — литература, стремившаяся описывать реальность объективно, олицетворением которой был Таяма Катаи. «Белая берёза», по сути, возникла как отрицание натурализма. И меня осенило: это безрассудный поступок юности и любви человека, который всем сердцем поддерживает натурализм!
Безрассудным было воображение Токо.
Я сник, но Акутагава спокойно заговорил рядом:
— Вы ошибаетесь.
— Что? Я… ошибаюсь? — Токо удивлённо моргнула.
— Да…
Неловкая тишина заполнила тесную комнату.
— Тогда зачем ты резал эти книги?
Она склонила голову с робким любопытством, и длинные тонкие косы соскользнули на хрупкие плечи.
Похоже, замешательство Токо его успокоило, потому что Акутагава выпрямился и заговорил со спокойным выражением лица:
— Мои оценки за промежуточные экзамены оказались ниже, чем я рассчитывал, и я разозлился. У меня уже давно было это желание — причинить что-то кому-то, разрезать что-нибудь… Я подумал, что, может, если порежу книгу, это удовлетворит порыв. И попробовал.
Оценки не те, на которые он надеялся? Но он же был пятым по успеваемости! А если ты ещё и в клубе состоишь — разве это не более чем достаточно? Хотя, может, для Акутагавы пятое место — это провал, от которого физически корёжит?
Токо, которая регулярно хвасталась, что никогда не набирала больше тридцати баллов по математике, тоже выглядела так, будто ей трудно ему поверить.
— Ты порезал книгу из-за плохой оценки?
— Да.
— И всё?
— Да.
— И это точно не связано с натурализмом?
— Абсолютно.
Лицо Токо вытянулось от разочарования, и она принялась теребить кончики кос.
Акутагава встал, спина прямая, и глубоко поклонился нам обоим.
— Простите, что доставил столько хлопот. Я пойду в библиотеку, извинюсь и оплачу книги, которые испортил.
Он направился к двери, но Токо окликнула:
— Подожди! Если ты раскаиваешься, незачем говорить всем, что это был ты.
Она легко улыбнулась Акутагаве, когда тот обернулся, пытаясь разрядить обстановку.
— Возместить ущерб, конечно, придётся. К счастью, у меня есть кое-какой авторитет среди библиотекарей. Скажу, что книги погрызли жуки, а выпускники клуба пожертвовали новые, и их заменят. Клуб тоже будет выглядеть хорошо — все в выигрыше.
Я быстро закивал.
— Да, отличная идея. Давай так, Акутагава, — сказал я.
Токо иногда и правда бывает полезна. Я как раз думал написать ей потом что-нибудь очень сладкое, когда она продолжила:
— Но! Это не решит тех проблем, которые у тебя есть. Тебе нужно что-то большее, чтобы освободиться от всех тревог и наслаждаться школьной жизнью с солнечным чувством в душе. А для этого нужно броситься в проект с друзьями — телом и душой. Пыл юности прогонит твой стресс в другой мир!
Появились тревожные признаки. Акутагава тоже подозрительно нахмурился.
Токо сверкнула ему улыбкой.
— Так что, Акутагава, почему бы тебе не участвовать в нашей пьесе на школьном фестивале?
После того как Акутагава, совершенно ошарашенный, попросил время на размышление и вышел, я набросился на Токо:
— Ты о чём вообще?! Ты ни слова не говорила о пьесе на фестивале!
Токо обняла спинку складного стула и радостно посмотрела на меня снизу вверх.
— Но я уже подала заявку на доску объявлений и забронировала сцену.
— Что?!
— Ну, Маки съязвила, что у оркестра концерт в их личном музыкальном зале, а литературный клуб опять ничего не делает. И меня это задело. В прошлом году мы не выпустили ни одного бюллетеня, и всё, что мы сделали, — это выставка классической литературы… И никто не пришёл, а ты только и делал, что разгадывал кроссворды.
Где-то посреди этой тирады она начала смотреть на меня с упрёком и дуться.
Я устал…
— Бюллетеней не было потому, что ты их всех съела.
— Ты уверен? Ну ладно, в любом случае, я не могу проиграть оркестру только потому, что у них больше людей. К тому же кто-нибудь увидит нашу пьесу на фестивале, поймёт, какие мы потрясающие, и вступит в клуб .
Из этих двух проблем вторая, пожалуй, была острее. Токо давно переживала, что в клубе так мало людей, и говорила мне:
«Ты ни на что не годишься, Коноха, так что клуб развалится, как только я выпущусь. Как я буду с этим жить?»
— Слушай, Коноха. Это приказ председательницы. Как член литературного клуба, ты сделаешь так, чтобы клуб блистал на фестивале, и выложишься на полную, чтобы мы получили хотя бы одного нового участника.
Ну вот, приехали. «Приказ председательницы» Токо. Я не хотел высовываться — я просто хотел, чтобы меня оставили в покое.
— Мы точно сможем поставить пьесу, когда нас всего двое?
По лицу Токо скользнула улыбка.
— Поэтому я и позвала Акутагаву, конечно. С тех пор как я решила, что мы выступаем на фестивале, я на него заглядывалась. Подумала, что он привлечёт женскую аудиторию. Я собиралась попросить тебя его уговорить, но он сам нас избавил от хлопот. Ещё одно благо моих врождённых достоинств, наверное.
Это не имело никакого отношения к проблемам Акутагавы. Токо просто преследовала собственные интересы. Но Токо ухватилась за его слабость и пыталась затащить его в эту пьесу. Мне было жаль Акутагаву.
— А какую именно пьесу мы ставим? — осторожно спросил я.
— Как и подобает литературному клубу, это будет великое литературное произведение, конечно. Меланхоличное, вкусное и полное пыла юности! Я подумала, что было бы здорово, если бы костюмы были эпохи рубежа веков, так что всю последнюю неделю перебирала варианты.
И всё это время она читала только любовные романы?
Токо встала со стула, взяла книгу из стопки и торжественно провозгласила:
— И я выбрала это — «Любовь и смерть» Мусякодзи Санэцу!
— Мусякодзи? — переспросил я, вспоминая то, что учил на уроках. — Он тоже из «Белой берёзы»?
Токо восторженно закивала:
— Именно! Это почти судьба, что Акутагава порезал книгу Арисимы Такэо, который тоже из «Белой берёзы»!
Хотелось бы, чтобы она не называла это судьбой…
Токо воспользовалась моментом и пустилась в подробности.
— Мусякодзи Санэцу родился 12 мая 1885 года — восемнадцатый год Мэйдзи — младшим ребёнком в семье мелкого дворянства. Но, несмотря на это, его отец умер молодым, и семья, не отличавшаяся богатством, была вынуждена жить скромно. Он поступил в академию, где встретил Сигу Наоя, и вместе они издавали журнал «Белая берёза». Будучи ключевыми фигурами журнала, они оставили множество произведений, которые мощно передают красоту и добро, заложенные в человеке. Если думаешь о юности — думай о «Белой берёзе»! Демократия на заре века! Сигу Наоя называют богом прозы, и он оставил нам знаменитые произведения — «На мысе Киносаки» и «Божество рассыльного», написанные в интеллектуальном стиле, отточенном до предела! Арисима Такэо, который описывал судьбу и чувства человека обжигающими фразами, хлеставшими, как кровь! Сатоми Тон, который с помощью богатого психологического описания и ритмичного стиля создал «философию искренности», посвящающую тело желаниям собственного сердца! Если проза Сиги Наоя — это идеальная соба, приготовленная великим мастером, чтобы быть одновременно упругой и гладко скользить по горлу, то произведения Арисимы Такэо — это сырая устрица, сбрызнутая лимоном, тягучая и сочная. Сатоми Тон на вкус — как варёная картошка, идеально гладкая снаружи. Они все настолько вкусные, что у меня язык дрожит, и я всегда переедаю. «Муки рождения» Арисимы и «Беззаботный малый» Сатоми — обязательны к прочтению. А вот человека, которого категорически нельзя обойти вниманием! Мусякодзи Санэцу! Для меня Мусякодзи — это и есть «Белая берёза». Люди обычно думают, что раз у него такое громхдкое имя и он из дворянской семьи, то и пишет он что-то недоступное и сложное. Но когда они знакомятся с его работами, то поражаются, насколько они увлекательны и легки для чтения. Особое очарование Мусякодзи — в том, сколько у него диалогов и какие они живые. У него часто бывают длинные реплики на целую страницу, но во всём есть ритм, и читаешь без малейшего усилия! Если бы мне пришлось сравнить, я бы сказала, что произведения Мусякодзи — это тофу из дорогого японского ресторана. Текстура освежающая и лёгкая, а соевый соус раскрывает изысканную сладость и глубину, а потом остаётся послевкусие нигари, и когда доедаешь последний кусочек, вздыхаешь и думаешь: «Боже, как вкусно».
Она закрыла глаза, и я подумал, что она и правда сейчас вздохнет, но тут она распахнула их и подалась вперёд с энтузиазмом:
— Из всего, что он написал, героиня «Любви и смерти», Нацуко, — одна из самых прекрасных героинь в истории японской литературы. Она чистая и свежая, как белоснежный тофу, вкусная, даже если есть без всяких добавок! Она переписывается с главным героем, который уехал учиться за границу, и её письма такие непосредственные, что сердце замирает. О, и ещё — сцена, где она появляется, такая милая и очаровательная!! Куча девочек собралась в саду и соревнуется, кто дольше простоит на руках. Нацуко знаменита своими стойками и даже делает сальто. На праздновании дня рождения старшего брата она исполняет потрясающее сальто, и гости аплодируют!
— Подожди секунду!
Я вклинился в нескончаемую речь Токо.
— Героиня, которая делает сальто? Этого никогда не будет! Кто это будет делать?
— Но хотя бы на голове постоять каждый может! И Нацуко говорит, что сначала научилась кувыркаться, а потом сальто получилось само собой. Всё будет хорошо.
Токо беспечно улыбнулась, но я резко перебил:
— Ни за что. По крайней мере, не для того, кому попадают в лицо волейбольным мячом, кто запутывается в сетке при подаче, кто бьёт себя битой по голове при замахе в софтболе, или кто пытается показать баттерфляй на уроке плавания, а у неё сводит ноги и она тонет в бассейне, как ты. Абсолютно невозможно.
Токо залилась краской.
— Откуда ты вообще знаешь обо всех этих случаях?!
— Потому что ты вечно делаешь что-то позорное. Я просто хочу, чтобы ты приняла тот факт, что у тебя нулевые спортивные способности. Ты никогда не сможешь постоять на руках или сделать сальто.
Это, похоже, взбесило Токо, и она надулась.
— Неправда. Пока у меня есть любовь к литературному клубу, я смогу всё.
— А клуб тут при чём?
— При том. Моя любовь к историям делает возможным всё. Одно-два стояния на руках — ерунда. Я покажу тебе силу моей любви.
Я увидел, что она собирается попробовать встать на руки у стены, и запаниковал.
— Не надо! А если поранишься? К тому же если ты перевернёшься в этой одежде, юбка упадёт и все увидят твоё бельё.
— На мне спортивные шорты, не переживай. Смотри и учись!
Токо вскинула обе руки над головой и мощно оттолкнулась к стене.
— А-а-а! Токо, стой!
Её пышная плиссированная юбка задралась, и бледные тонкие ноги вытянулись в воздух.
Едва я успел мельком увидеть чёрные шорты, обтягивающие её крошечный зад, как её вытянутые ноги качнулись вперёд, и она закричала.
— А-а-а-а!
— О-осторожно!
Я схватил Токо за лодыжки, но успел поймать только правую ногу, и мы оба рухнули в груду книг.
Стопка книг обрушилась на нас, как лавина; пыль и плесень взметнулись со всех сторон. Потом обвалившаяся куча повалила соседнюю, и та — следующую, и пошло-поехало, пока всё не превратилось в полное побоище: книги были разбросаны по всей крошечной комнате.
Токо лежала на спине, погребённая под тонной книг, и чихала при каждом вдохе пыли. На глазах у неё были слёзы, когда она сказала:
— Апчхи! Пожалуй, выберем другую историю.
Неужели не было никакого способа отговорить Токо от пьесы?
На следующий день я сидел за партой с тревожным выражением лица, обдумывая всё это, когда Акутагава подошёл и встал передо мной.
Я рефлекторно выпрямился. С обычным спокойным выражением Акутагава сказал:
— Прости, что доставил тебе и Амано столько хлопот вчера.
Я облегчённо услышал его ровный тон и одарил той же улыбкой, что и всегда.
— Не переживай. Я удивился, но, наверное, у каждого бывает, что что-то раздражает.
Да! Если я скажу Токо, что Акутагава не будет участвовать в пьесе, она, может, и сама откажется от этой затеи.
Я подался вперёд.
— Насчёт пьесы — Токо просто увлеклась идеей. Тебе не обязательно участвовать. Хочешь, я поговорю с ней?
Но Акутагава посмотрел серьёзно и сказал:
— Нет, я решил участвовать. Я скучный человек без актёрского опыта, так что, может, только буду мешать. Но я намерен выложиться. Надеюсь, это не проблема.
…Он… ЧТО?!
***
Когда я увидел группу, собравшуюся в тесной клубной комнате после уроков, у меня снова полезли глаза на лоб.
— К-Котобуки?! И… и Такэда?!
— Что тебе? Я здесь только потому, что Токо попросила помочь. Это не имеет к тебе никакого отношения! Как будто я хотела бы играть с тобой в одной сцене.
Рядом с Котобуки и её язвительной атакой стояла миниатюрная девушка с пышными волосами и радостно улыбалась.
— Хи-хи. Звучало здорово, так что я в деле!
Такэда была первогодкой, работавшей в библиотеке. Я когда-то писал за неё любовные письма, и всякое случалось, так что теперь она время от времени заглядывала в литературный клуб.
Такэда посмотрела на меня дружелюбными, щенячьими глазами и мило склонила голову.
— Погоди-ка! Коноха, у тебя лицо такое напряжённое! Ты что, не хочешь со мной выступать?
— Нет, это не…
Котобуки сверлила меня взглядом, пока я лихорадочно искал ответ. Её взгляд был куда жёстче обычного. Мне пришло в голову, что Котобуки тоже работает в библиотеке, так что они с Такэдой наверняка знакомы. А Котобуки однажды отозвалась о Такэде как о «девочке, которая могла бы стать жертвой чьей-то лоликонской фантазии».
Мы правда сможем? С этой компанией?
Холодный пот покрывал меня, когда Акутагава подошёл и встал рядом с серьёзным лицом. Увидев его, Такэда взвизгнула:
— О-о-о! Ты тоже будешь играть, Акутагава? ЭТО ТАК КРУТО! Мои подруги будут завидовать! У тебя и среди первогодок много поклонниц! О, меня зовут Такэда Тиа. Я раньше часто смотрела на ваши тренировки в клубе.
Акутагава благосклонно кивнул.
— Да, помню. Ты пару раз приходила с Иноуэ.
— Именно. Мы друзья.
Она обвила руку вокруг моей и захихикала. Котобуки смотрела в сторону, но вдруг резко развернулась с пугающей силой и уставилась на нас.
— Надеюсь, ты не против, Коноха. О, и постарайся ладить со всеми, Нанасэ. Можно я буду звать тебя Нанасэ?
— НЕТ, — немедленно ответила Котобуки, брови дёрнулись.
Такэда расплылась в улыбке.
— Поняла! Значит, Нанасэ!
— Я же сказала нет!
— А-а-а! Нанасэ, ты такая страшная!
Такэда прижалась ко мне ещё крепче. Когда Котобуки это увидела, у неё было такое лицо, будто она сейчас взорвётся.
— Гр-р-р… Долго ты ещё будешь держать её за руку, Иноуэ?!
— Э-э, п-прости! — пробормотал я.
Котобуки обрушила на меня свой гнев, и я поспешно высвободил руку из хватки Такэды.
Такэда грустно заныла.
— Мы не детсадовцы на утреннике, хватит липнуть друг к другу.
Лицо Котобуки пылало, и она резко отвернулась.
Акутагава наблюдал за всем этим со зрелым спокойствием.
А потом была Токо, виновница всего этого…
— Итак! Все уже ладят! Мой выбор этой команды был безупречен.
Она кивнула, совершенно довольная собой.
Я хотел домой.
После того как мы кое-как втиснули пять стульев вокруг стола и расселись, наконец начали обсуждать пьесу. Токо гордо предъявила старый твёрдый переплёт.
— Итак, после долгих размышлений в клубе мы решили, что пьесой будет «Дружба» Мусякодзи Санэцу!
— Ого! Звучит так престижно! — Такэда восторженно захлопала.
«После долгих размышлений»? Всё, что сделала Токо, — это выбрала самое известное произведение Мусякодзи как безопасный вариант после того, как не смогла встать на руки.
Токо продолжила, не смущаясь:
— «Дружба» выходила как роман с продолжением в газете «Осака майнити» в 1919 году. Кто-нибудь читал?
— Нет.
— Я точно нет!
— Я тоже.
Акутагава, Такэда и Котобуки ответили одновременно.
— Тогда я вкратце расскажу сюжет. Персонажи: драматург Нодзима; его друг Омия, писатель; Сугико, студентка, в которую влюблён Нодзима; Такэко, подруга Сугико и кузина Омии; Наката, старший брат Сугико и друг Нодзимы; и Хаякава, соперник Нодзимы в любви к Сугико. Кажется, все. История начинается с того, что главный герой, Нодзима, влюбляется в Сугико с первой встречи. Нодзима убеждается, что Сугико станет его женой, и ходит в дом своего друга Накаты, чтобы видеть её, и слепнет от любви. Нодзима делится этими чувствами только с лучшим другом Омией. Омия — мужественный, благородный человек; он искренне выслушивает Нодзиму и поддерживает его. Но Сугико предпочитает Омию. Разрываясь между любовью и дружбой, Омия уезжает учиться за границу, чтобы исполнить долг дружбы, но Сугико пишет ему письмо за письмом. И в конце концов, не в силах сдержать чувства, Омия просит её уехать с ним.
Глаза Такэды расширились.
— У-у-у. Значит, Нодзима теряет девушку, а потом и лучший друг его предаёт? Какой ужас!
— Да. Последняя сцена пронзительная, но невероятно трогательная и сильная. К тому же так волнующе, как Нодзима мечется между радостью и отчаянием в любви к Сугико. Смотрите, смотрите — разве эта сцена не чудесна? Нодзима пишет имя Сугико на песке и молит, чтобы, если буквы не исчезнут, пока волны не накатят десять раз, она ответила на его чувства. Это так романтично!
Токо раскрыла книгу на нужной странице.
Такэда и Котобуки склонились с обеих сторон, чтобы посмотреть.
Они прижались так тесно, что головами почти касались друг друга, листали книгу, пробегали глазами и говорили:
«О! Вот этот кусок лучший!»
или
«А как насчёт этой сцены?»
Поначалу Токо безраздельно защищала Нодзиму:
«Видите? Видите? Нодзима такой милый! Понятно, что он чувствует — как будто мир полностью меняется, когда кто-то нравится».
Но вскоре Котобуки и Такэда начали с ней спорить.
— Чего-о-о? Токо, Нодзима совсем не знает меры!
— Ещё бы! Если бы мальчик так ко мне лип, я бы отступила. Нодзима ведёт себя как сопливая школьница в любовной лихорадке.
— Т-ты так думаешь? Разве это не нормально, когда влюблён?
— Но в письмах к Омии даже Сугико пишет: «Лучше умру, чем выйду за Нодзиму» или «Не хочу оставаться с Нодзимой наедине дольше часа».
— Я её понимаю. Нодзима невыносим. Он начинает обращаться с Сугико как с женой, а если она заговорит с другим мужчиной, злится и говорит: «Эту женщину надо скормить свиньям. Она недостойна моей любви». Кто он вообще такой?
— Точно! Он хочет быть единственным, кто нужен Сугико, и строит фантазии, где он император, а она императрица. Конечно, Сугико попытается сбежать!
— Сто процентов.
Они вдруг оказались на одной волне, но Токо отчаянно продолжала защищать Нодзиму.
— Что?! Но в этом и есть его прелесть! Когда люди влюбляются, они строят в голове целые истории, трепещут и волнуются. Но в то же время у них нет уверенности в себе, они раздражаются, впадают в уныние и срываются на окружающих, как маленькие дети. Если тот, кто им так нравится, отвечает взаимностью, они могут стать гораздо лучше, чем есть. Могли бы даже править миром. То счастье, когда сердце взлетает до небес, и та тревога, когда хочется плакать, потому что приходишь в себя. Нодзима искренне мечется в панике между этими чувствами. Я считаю, что он очень прямой, милый и прекрасный, несмотря ни на что.
Токо улыбнулась.
— Это может быть твоё мнение, Токо, — сухо ответила Котобуки, — но я не могу это принять. Если потакать мальчикам с такими иллюзиями, они станут только хуже.
— На все сто! Согласна! По сравнению с ним Омия просто классный и обалденный. Вот когда он обыгрывает Сугико в пинг-понг — он такой красавчик, слов нет!
— Да. — Котобуки кивнула с торжествующим видом. — Омия отличный парень. То, что он говорит перед отъездом за границу, заставляет меня хотеть плакать.
— Ну пожа-а-алуйста! Вы должны оценить обаяние Нодзимы! Ну ребята!
Я поражался, что можно так разгорячиться из-за вымышленного персонажа. Мы с Акутагавой не могли вклиниться в девичий спор и просто таращились на них, когда Такэда вернула разговор к нам.
— Коноха, Акутагава, а вы что думаете?
— Что? Э-э… Нодзима точно не уловил намёков Сугико. Но я не уверен, как относиться к тому, что Омия опубликовал письма к Сугико в журнале, а потом из ниоткуда сказал Нодзиме: «Пойди прочитай».
Тогда Акутагава заговорил твёрдым голосом:
— Я считаю, что Омия не должен был принимать чувства Сугико. Неважно, каковы были его причины. Человек с честью не предаст доверие друга.
Лицо Акутагавы было так же жёстко сжато, как и голос. Глаза сверкали, устремлённые в одну точку в пространстве.
Такэда и Котобуки ошарашенно уставились на эту внезапную серьёзность.
Я тоже растерялся.
Что с тобой, Акутагава?!
Как раз когда обстановка начала накаляться, Токо уперлась ладонями в стол и подалась к нам.
— Ох, ну правда! Только потому, что честные, благородные мужчины мучаются, и рождается захватывающая литература. Если бы Омия был легкомысленным ловеласом, он бы никогда не потел над перепиской с Сугико. Эта сцена — одна из моих любимых. Принесите мне ещё один кусок тофу! Нет, три! Четыре! Нет, несите всё, что есть! С горкой имбиря сверху! Так-то!
Я прижал ладонь ко лбу.
— Это сравнение слишком заумное, Токо.
Акутагава был ошеломлён, Котобуки и Такэда выглядели растерянными.
Токо вытянула правый указательный палец и, покачивая им, жизнерадостно провозгласила:
— Хи-хи, ну ладно! Если просто, это как когда ты совершенно сыт, но всё равно продолжаешь есть.
— Не понимаю. Но ладно, поехали дальше. У нас мало времени.
Она запрокинула голову, чтобы посмотреть на часы на стене, и глаза её расширились.
— О нет, и правда! Давайте распределять роли. Коноха, наверное, должен быть Нодзимой, а Акутагава — Омией?
— Нет, я не могу играть главную роль, — немедленно ответил я. Мне и так было достаточно давления от самого участия в пьесе; ведущую роль я точно не потяну.
— Хм. Я тоже думаю, что это очевидный выбор.
— Ага. Вы с Акутагавой — единственные мальчики, так что не ной и делай.
— Хочешь, я буду Нодзимой? — предложил Акутагава.
— Так нельзя! У Омии образ высокого красавца. Если Нодзима будет крутым, то неправдоподобно, что Сугико предпочтёт Омию, — разумно заметила Такэда.
Стоп! Она сейчас меня оскорбила!?
Тогда Токо заговорила звонким голосом:
— Отлично! Как председательница литературного клуба, я беру на себя роль Нодзимы!
— Что? Ты?!
— Ого, красавица в мужском костюме? Как в Такарадзуке?
Глаза Котобуки и Такэды расширились.
Акутагава тоже выглядел удивлённым, а у меня голова шла кругом. Конечно, с её плоской грудью Токо могла сойти за парня даже без бинтования, но…
— Доверьтесь мне. Литературная барышня сыграет Нодзиму безупречно. Так ты будешь Омией, да, Акутагава?
— Да, если хочешь.
Он кивнул.
— Отлично! Спасибо! Я во что бы то ни стало хотела, чтобы ты был в пьесе, так что когда ты пришёл, я подумала, что сорвала джекпот.
Я не мог поверить, что она это сказала. На лице у неё была мечтательная — и чуть хитрая — улыбка. Токо была довольно напориста, но неужели ей и правда так нужно было обеспечить женскую аудиторию на фестивале? Акутагава одарил её неловкой, двусмысленной улыбкой.
— Ладно, дальше — героиня Сугико.
— О, о! Я предлагаю Нанасэ!!
— Эй! Не говори так, Такэда!
Котобуки застигли врасплох.
— Я думаю, ты идеально подойдёшь! Сугико должна быть той, в кого Нодзима влюбится с первого взгляда!
— Н-но… я не умею играть и…
— Тиа права, Нанасэ. Ты будешь великолепной Сугико. Ты же выступишь, правда? Пожалуйста?
Токо положила руку на плечо Котобуки, и та задохнулась, лицо вспыхнуло. Бросив на меня два-три быстрых взгляда, она смущённо прошептала:
— Х-хорошо…
— У тебя получится, Котобуки, — сказал я.
Я хотел подбодрить, но её настороженность мгновенно обострилась. Она отвернулась и подчеркнуто заявила:
— То, что я согласилась на роль, не имеет к тебе никакого отношения, Иноуэ.
— Х-хорошо.
После этого решили, что Такэда будет Такэко, подругой Сугико и кузиной Омии, а я — Хаякавой, соперником Нодзимы. Сначала я обрадовался, что у меня будет не так много работы, но потом Токо строго сообщила, что я буду писать сценарий.
— Он нужен к понедельнику. Я жду от тебя многого, Коноха.
Понедельник через пять дней! Она так жестока со мной.
Уроки закончились.
Я взял «Дружбу» в библиотеке и вышел на улицу: стены школы и вишни на территории были залиты сиянием заката. Я почувствовал холодный осенний воздух на щеке, проходя через школьные ворота, золотой и алый свет лился, как волны.
Немного впереди я увидел Акутагаву.
Он остановил велосипед у красного почтового ящика и стоял, выпрямившись, как струна, на грани того, чтобы опустить письмо. Его лицо было залито густым вечерним светом, и в нём читались напряжение и тоска, которые заставили меня остановиться.
Акутагава смотрел на длинный белый конверт с меланхолией в глазах, чуть хмурясь.
Он простоял так несколько мгновений, потом опустил письмо в ящик и сел на велосипед.
— Акутагава? — окликнул я и подбежал. Он обернулся, и на лице мелькнуло смущение.
— Ты домой?
— Ага. Просто заглянул в клуб.
Акутагава слез с велосипеда, и мы пошли вместе по улице, залитой закатом. У меня было кое-что на душе, и я решил спросить.
— Ты правда уверен, что хочешь участвовать в пьесе? Не позволяй Токо себя доставать.
Его красивое лицо было всё ещё отвёрнуто, и Акутагава тихо произнёс голосом, который проник мне в сердце:
— Прости, что беспокою. Но когда Токо предложила мне пьесу, мне захотелось попробовать что-то непривычное. Я был в стрессе из-за всего этого и чувствовал себя разбитым, так что на самом деле я рад, что она спросила.
— Это из-за оценок?
Его дыхание чуть сбилось.
Я не был уверен, стоит ли об этом спрашивать. Стараясь не переступить границ, не нарушить хрупкое равновесие между нами, я подбирал слова осторожно, зная, что рискую и не будучи уверен в себе, — как будто ступал по тонкому льду.
— Ты уверен, что тебя не тревожит что-то ещё? Ну… проблемы с девушками? Или что-то такое?
Едва я это произнёс, пульс участился, и я пожалел.
Если бы он хоть чуть-чуть расстроился… Но его выражение не изменилось.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что девушки вокруг тебя вьются. У тебя есть девушка?
Я вспомнил лицо Сарасины. Длинные шелковистые волосы, безупречное, мягкое лицо, тихий голос.
«Пожалуйста, я хочу, чтобы ты спросил у Кадзуси, есть ли у него другая девушка.»
Я не думал, что Акутагава из тех, кто изменяет, но…
— Нет.
Голос был чуть жёстче, когда он ответил.
— О. Неожиданно.
— Не должно быть.
Может, он не хотел, чтобы я знал о Сарасине. Смущается? Или есть другая причина, по которой он не может об этом говорить?
— А ты, Иноуэ?
— Я? Нет. В отличие от тебя, мне даже ни одна девушка не предлагала встречаться.
— Вы с Амано вроде бы близки. Вы не вместе?
Я дёрнулся.
— Да брось ты. Хотя бы этого точно не случится. Я для Токо — поставщик закусок, а по сути мальчик на побегушках. Она мной помыкает, тиранит младших. Настоящий деспот.
Я чётко это обозначил.
— Понятно. Тогда что насчёт… — Он начал что-то говорить, потом пробормотал: — Неважно.
Мне стало любопытно, что он хотел спросить.
Что он чуть не сказал?
— А какой у тебя тип, Акутагава? — попробовал я более обходной подход.
Акутагава задумчиво опустил голову.
— Не думаю, что у меня есть тип как таковой. Но…
Он помолчал, и глаза снова стали меланхоличными.
— Если девушка открывается мне с неожиданной стороны, я пропал. Например… если вижу, как девушка, которая всегда сильная и упрямая, плачет в одиночестве.
Это звучало слишком конкретно для простого примера. Сердце Акутагавы, наверное, тронули слёзы сильной девушки, которая, казалось, никогда не заплачет.
Я вдруг вспомнил ту уязвимость, которую Котобуки показала в больнице.
Она всегда была холодной, и когда её голова была опущена, а глаза полны слёз, я был потрясён. Когда я вспоминал, как она выглядела в тот момент, мне становилось немного не по себе.
Хотя я сомневался, что Акутагава влюблён в Котобуки.
Но постой — Сарасина, девушка Акутагавы, разве была из сильных, упрямых? Или, может, она только казалась тихой, а на деле была шальной, как Токо? Глядя на Токо со стороны, тоже ведь можно решить, что она — просто скромная книжная барышня.
— А ты? Какой у тебя тип?
Когда он так внезапно спросил, я замялся.
Не было ни единого шанса, что я расскажу о той дорогой девушке, по которой так скучал, которая мелькала в моих мыслях, как призрак. Грудь разрывалась.
— Без понятия, — пробормотал я, натянув улыбку.
Я не заметил, как воздух стал тёмным и холодным, и наши чернильные тени запрыгали по освещённому фонарями асфальту. Мы перешли на безопасные темы и разошлись.
***
Сколько писем я тебе уже отправил?
Я разгорячился в том письме на днях и написал резкости, о чём жалею.
Я забыл, что даже сейчас ты в разгаре долгой, мучительной борьбы. Должно быть, тебе кажется, что весь мир против тебя, что всё наступает на тебя с обнажённым оружием. Снова и снова тебя предавали, тебе причиняли боль, и даже последнюю надежду разрушил тот, кто был ближе всех. Так что ты, наверное, твёрдо веришь, что у тебя нет ни одного союзника в мире.
Твоя несгибаемая воля, твой пылающий дух — они рождаются из твоей ненависти и отказа от мира. Теперь я это понимаю. И эта самая ненависть — то, что делает тебя собой. Та опора, которая не даёт тебе упасть.
И всё же я не потерплю, чтобы ты смотрела на меня с ненавистью. Я так хочу быть твоим защитником, что от этого болит сердце. Ты, быть может, не поверишь, если я скажу, что избегал встреч с тобой. Но я в самом деле хочу быть тебе другом.
Если бы ты не требовала от меня бесчестных поступков, я бы, я верю, радостно бросился к тебе.
Поэтому я прошу: будь спокойна. Открой сердце, хотя бы чуть-чуть.
Если бы я сказал тебе, что не могу уснуть от страха, что ты, быть может, плачешь, ты бы, наверное, рассердилась и дала мне пощёчину.