Глава 3. Я изрежу это на куски

Я получил твоё письмо.

Едва я начал читать, мне показалось, что сердце моё разрывают на части, и у меня закружилась голова.

Ты вовсе не поняла моих причин держаться от тебя в стороне. Бумага была целиком отдана тому, как ты называешь меня трусом и лжецом, как приказываешь исполнять твои односторонние желания, проклятьям прошлому, угрозам в мой адрес — и ничему больше.

«Ты вскроешь себе вены, ты выбросишься из окна, ты выпьешь яд» — я хочу, чтобы ты поняла: писать такие вещи, не задумываясь ни на секунду, — это глупость, которая лишь умаляет твою ценность.

Я думал, в тебе больше гордости.

Я старался понять, что за внешней силой в тебе живёт стеклянная хрупкость и что эта хрупкость ранит и пожирает тебя. Что ты пленница прошлого и молишь о мести. Всё это время я наблюдал твою боль и страдания, твоё отчаяние, твою борьбу и твои слёзы.

Всем сердцем я желаю тебе счастья. Поэтому я хочу, чтобы ты знала: бесчестные, злобные поступки разорвут твоё сердце в клочья. Поскольку твоё счастье станет моим искуплением, я намерен помогать тебе и буду делать это охотно, пока твои желания — правильные.

Но я не твой раб.

Я не побледнею от твоих угроз и не прибегу на зов.

Ты слишком пренебрежительно судишь о том, кто я. Ты думаешь, у меня нет ни гнева, ни боли, ни сетований.

Если бы я открыл, чего желаю больше всего в этот миг, ты не смогла бы унять дрожь. Разумеется, я воздержусь писать об этом здесь.

Моё терпение на пределе. Я больше не выношу. Я чувствую, как схожу с ума. Хотя я сам навлек это на себя, дела, которые мне не подвластны, всё множатся, и я провожу бессонные ночи.

С тех пор как случился тот инцидент, я верил, что должен быть человеком чести. Но теперь я начал задаваться вопросом: ради кого или ради чего я должен быть человеком чести?

Отец?

Мать?

Друзья?

Прошлое?

Будущее?

Ты?

***

Когда на следующее утро я увидел Акутагаву в классе, он выглядел уставшим. Я не сразу окликнул его, но он поднял взгляд и улыбнулся.

— Привет, Иноуэ.

Лицо его было спокойно. Сердце моё сжалось, когда я неловко ответил на приветствие.

— Привет, Акутагава.

Накануне Такэда холодно сказала:

«Нам стоит оставить это как есть. Я сделаю вид, что ничего не видела».

Наверное, так и следовало поступить. Не стоит совать нос в чужие дела, особенно если вы даже не друзья. Мне следовало держать себя с ним как всегда.

Но стоило мне посмотреть на лицо Акутагавы, как я поневоле вспоминал вчерашнее. Даже если бы мы заговорили об этом, легче бы мне не стало.

Котобуки, с другой стороны, всё ещё выглядела сердитой и, едва увидев меня, резко отвернулась и подошла к Мори и остальным подругам. Это тоже сжимало мне сердце, как тисками.

Пятый урок сегодня был классным часом, и мы готовили манга-кафе к школьному фестивалю. Все мастерили вывески, чтобы повесить у входа, щиты с аниме-рисунками для зала и полки для книг.

Я был в группе, которая делала полки, и резал картон канцелярским ножом. Акутагава расписывал щиты.

К нему подошли несколько девушек — видимо, просили о помощи.

Акутагава кивнул, оставил свой щит, подошёл к стоящей вывеске, выдернул погнувшийся гвоздь в задней опоре и вколотил новый.

— Спасибо, Акутагава.

Девушки бурно благодарили. Акутагава что-то сказал им с невозмутимым видом и вернулся к своему щиту. Девушки поглядивали на него и оживлённо щебетали.

— Ну Акутагава, как всегда, популярен, — услышал я парня, работавшего позади.

— А девушки ему не нужны, — сказал другой.

— Разве не было слуха, что он встречался с девушкой из своего класса на первом году? Ну, той хорошенькой. Сарасиной.

В тот же миг, как они произнесли имя Сарасины, сосредоточенность моя соскользнула, и я потерял хватку. Это случилось как раз когда я тянул лезвие вниз по куску картона, и по инерции оно распороло тыльную сторону моей левой руки.

— Ай!

— Ах, ты чего, Иноуэ?!

— У тебя вся рука в крови!

Одноклассники встревоженно обступили меня. Кровь, струившаяся с тыльной стороны ладони, падала на картон, окрашивая его, и какая-то девушка вскрикнула.

Я уже собирался сказать, что всё в порядке, как кто-то прижал серый платок к тыльной стороне моей руки. Потом он взял меня за руку и поднял.

Это был Акутагава.

— Я отведу его к медсестре, — сказал он старосте, потом шепнул: — Ты как?

Я кивнул:

— Н-нормально.

— Прижимай крепче.

Он взял мою правую руку и заставил ею прикрыть левую; потом обнял меня за плечи и вывел.

Когда мы выходили из класса, я увидел Котобуки: она стояла недвижно, и лицо её было пепельным.

Медсестры, похоже, не было — в кабинете никого.

Акутагава усадил меня на койку. Сам сел на стул и стал промывать рану ватным тампоном, смоченным дезинфекцией.

— Прости… Не верится, что я порезался канцелярским ножом в старшей школе.

Продезинфицировав рану, он положил марлю и обмотал её пластырем. Закрепляя повязку, он пробормотал:

— Что-то тебя гнетёт?

Я не мог сказать, что думал о нём, поэтому промолчал. Акутагава, не поднимая лица, тихо спросил:

— Ты хочешь о чём-то меня спросить?

Мне показалось, будто он сжал ладонью моё сердце.

Его большая, тёплая, сильная рука крепко держала мою левую.

— С самого утра у тебя вид, будто ты хочешь о чём-то меня спросить.

Неужели это было так заметно?

Уши мои горели, как у третьесортного актёра, каковым я и был.

Я прерывисто вдохнул, ощущая горький, лекарственный воздух медкабинета. Я раскрыл упрямый, не желающий двигаться рот и тихо сказал:

— Вчера я видел, как тебя избивал какой-то ученик, которого я не узнал. И с вами была Сарасина.

Руки Акутагавы замерли, когда он накладывал пластырь. Болезненный вздох сорвался с его сухих губ.

— О… ты это видел.

— Прости. Я собирался делать вид, что ничего не видел. И вообще-то о Сарасине я знал и раньше. Она… твоя девушка, верно?

Я увидел, как лицо Акутагавы потемнело. Он опустил голову, тень легла на его глаза, складка между бровями углубилась, и меня пробрал холод.

— Она не моя девушка.

— Ты и раньше так говорил. Но почему тогда она разговаривала со мной так, будто вы всё ещё встречаетесь? Кто избивал тебя вчера? Почему он один наносил удары? Тебе даже пришлось унижаться перед ним.

Начав, я уже не мог остановиться. Акутагава прохрипел голосом, застрявшим в горле:

— Это… всё моя вина. Логично, что он избивает меня за то, что я сделал. Я ничтожный человек… по отношению к Сарасине… и к Игараси… Конечно, они меня ненавидят.

Я не мог выносить, как Акутагава винит себя. Это было слишком больно.

Пока я боролся с собой — сунуть нос или не лезть, — я не смог до конца удержать неловкие слова, что полились следом.

— По-настоящему ничтожные люди не называют себя так. Может, ты просто слишком стараешься. Ты достойный, серьёзный, благородный и внимательный, но, должно быть, утомительно быть таким всё время. Неужели нельзя иногда отпустить себя и расслабиться?

Акутагава поднял глаза, и я вздрогнул.

Он сверлил меня взглядом, и в глубине его глаз вспыхивали искры. Обычное спокойствие исчезло с лица; теперь оно было напряжено и окрашено яростной злобой.

— Я не тот достойный парень, каким ты меня считаешь!

Голос его был похож на вой, раскатившийся по комнате. Он стиснул мою только что перевязанную руку с такой силой, что я был уверен — она раздробится. Острая боль прострелила мозг. Я едва не закричал.

Акутагава закричал:

— Ты думаешь, я серьёзный, благородный и внимательный?! Ты ошибаешься! Я ничто из этого! Ты ничего не знаешь!

Сжимая мою руку безжалостной силой, он приблизил лицо к моему. Его взгляд с неприкрытой злобой; его болезненное, взрывное дыхание; его дрожащие синие губы — всё говорило об убийственной ярости и безумии. Всё моё тело покрылось холодными мурашками, и ужас промчался по позвоночнику.

— Я давно ломаю чужие жизни. Как Омия, я надеваю маску и веду себя благородно, но я всё равно ужасный, ничтожный человек, и я предаю тех, кто мне доверяет!

Мне было страшно; рука болела невыносимо. Я не мог шелохнуться, заложник его бушующих эмоций. Его слова обрушивались в моё сердце, как чёрный поток.

— Я никогда не могу ослабить бдительность — я должен вечно держать себя под строгим контролем. Но я не могу отбить эти порывы. Держу пари, ты понятия не имеешь, что я думаю сейчас. Правда, Иноуэ? Что я чувствую? Что я на самом деле хочу сделать? Какие ужасные вещи я обдумываю? Ты не знаешь! Я мерзкий… Иноуэ, ты… ты и близко бы не понял этого!

Свирепо стиснув зубы, он сверлил меня взглядом, и насилие блестело в его глазах.

Кто это?

Это был не тот Акутагава, которого я знал.

Вдруг Акутагава отпустил мою руку, и лицо его стало болезненным и мрачным.

— …Я причиню тебе боль, Иноуэ, — сказал он грубым голосом и встал. — Тебе стоит забыть, что это вообще было. Не приближайся ко мне. Прости, — болезненно пробормотал он и вышел из медкабинета.

Оставшись один, я обнял себя за плечи и содрогнулся, когда ледяное чувство поползло вверх по ногам.

Только рана на левой руке — которую он так стиснул — горела огнём. Красное пятно медленно расползалось сквозь марлю.

«Иноуэ, ты… ты и близко бы не понял этого!».

Слова, которые он швырнул в меня, кололи сердце. Когда горло сжалось и жгучая боль обожгла кожу, воспоминания, запечатанные в глубине сознания, ожили с пугающей ясностью.

Её лёгкий голос, зовущий меня:

«Коноха, эй Коноха.»

Её сладкие глаза, дразняще поглядывающие на меня снизу. Её подпрыгивающий хвост.

«Коноха, я не думаю, что ты когда-нибудь поймёшь».

Прошептала Миу, оборачиваясь перед перилами на крыше и грустно улыбаясь; потом она опрокинулась назад.

Я живо помнил эту сцену. Лицо Миу заслонило лицо Акутагавы, и я сидел, уставившись в пустоту.

Колющий холод не утихал, и сердцевина моего сознания ныла от неумолимого ужаса.

Нет — оставь его.

Если ты подойдёшь ближе к Акутагаве…

***

Несколько раз в день звериная ярость поднимается из глубины моего сердца.

Когда я спрашиваю себя, могу ли я ранить кого-то просто потому, что мне так хочется, зрение моё мутнеет, и меня бросает в холодный пот.

Как мне утишить этот адский порыв?

Не иди за мной. Я понятия не имею, что могу сделать.

Ощущение, которое я испытал, когда резал библиотечные книги, снова и снова встаёт в памяти.

Парта так далеко, никто не говорит, слышно лишь моё собственное дыхание и шелест перелистываемых страниц в напряжённой тишине. Одиночество и ужас от мысли, что, может быть, я единственный живой человек в этом углу мира. Отвращение к себе за то, что я задумал.

Среди всего этого я достал из сумки канцелярский нож, прижал его к корешку страницы и плавно повёл вниз. Когда лист полностью отделился от книги, дух мой ощутил странное освобождение и лёгкость.

Голова болит, и я жажду того чувства парения в воздухе.

Я хочу что-то разрезать.

Книгу — нет, что-то более мягкое, тёплое, чистое…

Может, тогда я избавлюсь от этого страдания, что жжёт моё сердце.

Может, тогда я не слышал бы тот голос, упрекающий меня каждую ночь.

Я не могу прийти к тебе в таком виде. Пожалуйста, пойми. Я стою на самом краю пропасти.

***

Перед шестым уроком я вернулся в класс. Я отделывался ничего не значащими ответами обеспокоенным одноклассникам и сел.

Акутагава листал тетрадь за своей партой. Я взглянул на него, дёрнулся, поспешно отвёл глаза и стал раскладывать книги на парте. Душно было даже находиться с ним в одной комнате.

Когда во время уборки я мыл пол в коридоре, Котобуки подошла и, нахмурившись, протянула руку:

— Дай-ка.

— Чт—?

— Ты едва ли вообще нажимаешь. Какой смысл?

Она выхватила у меня швабру, пока я стоял в растерянности, и принялась деловито тереть пол.

— Надо быть и правда глупым, чтобы порезать руку канцелярским ножом. Вот идиот.

— Э-э… ну, спасибо.

— Я просто хочу закончить уборку.

Котобуки поджала губы и отвернулась от меня.

— Иноуэ, вы с Акутагавой поссорились?

— Почему спрашиваешь?

— Акутагава вернулся один, и вы, по-моему, вообще не разговаривали после.

— …Тебе кажется, — слабо пробормотал я, отчего Котобуки развернулась и сердито сверкнула на меня глазами.

— Ну, это не моё дело.

Теперь, когда она упомянула, Акутагавы и правда не было в классе. Куда-то ушёл? Нет — лучше не интересоваться. Я не должен ввязываться в дела Акутагавы.

— Ты придёшь сегодня на репетицию, да?

— К-конечно, — ответил я, заплетаясь. В медкабинете Акутагава просил меня забыть увиденное, но смогу ли я вести себя как ни в чём не бывало? Я так боялся встречи с ним, что дрожал.

Когда Котобуки домыла, мы вместе вернулись в класс.

Котобуки взглянула на сумку, висевшую сбоку парты, и глаза её расширились.

— Странно.

Она вглядывалась в петельку на своей сумке.

— Что такое?

— У меня пропал кролик.

— Что?

— Тот, что я купила, когда мы все ходили в тот магазин с Токо. О нет. Неужели я где-то его потеряла?

Взгляд её упал на пол; в глазах были шок и слёзы.

— Помочь тебе поискать?

— Не надо. Иди вперёд.

— Но…

— Всё в порядке.

Она сказала это так настойчиво, что мне оставалось лишь выйти из класса без неё.

С ощущением, будто я прижимаю к груди тяжёлый камень, я двинулся к музыкальному залу. Глаза мои, будто притянутые, повернулись к задней стороне школьного здания, и там я увидел Акутагаву, стоявшего спиной. Мне показалось, в меня ударила молния. Стоявший прямо и высоко, Акутагава повернулся ко мне лицом.

В правой руке он держал что-то пушистое и белое.

Это был кролик.

Не игрушка, а, похоже, настоящий.

Красная кровь капала с мягкой белой шёрстки на его горле. Рука Акутагавы тоже была красной там, где он держал кролика за уши.

Меня скрутило, и я бросился бежать.

Почему у него этот кролик? Что он сделал?

Эти вопросы кувыркались в голове, и в то же время ужас леденил всё тело и вползал в сердце. Я мог думать лишь о том, что мне нужно немедленно убраться от него.

Акутагава был страшен.

Страшен!

Я не пошёл в музыкальный зал. Я пробежал школьные ворота и отправился прямиком домой.

Я вошёл в комнату, закрыл дверь, сел, упёрся локтями в стол и обхватил голову.

Сердце колотилось неуправляемо. Стальной взгляд, которым Акутагава сверлил меня в медкабинете, чередовался со взглядом, закалённым отвращением, который Миу однажды обратила на меня, и я выкрикнул:

— Хватит!

Почему?! У нас были такие лёгкие отношения — мы только болтали о пустяках и сверяли ответы к домашке.

Почему ты показал мне свирепость своих эмоций? Почему обратил на меня свою ненависть?

Миу — Миу сделала то же самое.

Как Нодзима, так влюблённый в Сугико, я был без ума от Миу. Я верил, что Миу тоже нравится мне. Мы были лучшими друзьями и проводили каждый день в смехе. Но потом, в тот день на третьем году средней школы, Миу упала с крыши школы прямо у меня на глазах.

«Коноха, я не думаю, что ты когда-нибудь поймёшь».

Оставив после себя эти загадочные слова.

Тем летом мой мир был разрушен.

Даже сейчас я не понимал, почему Миу это сделала. Моя ли вина, что она прыгнула? Я что-то сделал ей?

Мне казалось, будто тонкие белые пальцы сжимают моё сердце, и я стиснул в кулаке грудь рубашки. Горло пересохло, зрение колебалось, как марево, и дыхание сбилось. Я пошатнулся и рухнул на кровать, делая короткие, прерывистые вдохи, и отчаянно пытался успокоить тело, готовое закричать.

Когда я пришёл в себя, я закрыл глаза. Плечи мои ходили ходуном от дыхания.

Пот, лившийся из меня, неприятно промочил рубашку и волосы.

Я всё ещё не забыл Миу.

Мне было тошно от этого. Невыносимо было так глубоко переплести своё сердце с чужим, верить в общее будущее — и вдруг быть лишённым его.

Время, что я мог бы провести с Миу, было бы таким долгим и полным.

В уголке полуоткрытого глаза я заметил свой экземпляр «Дружбы», брошенный на пол. Должно быть, я смахнул его, когда вставал из-за стола.

Пот капал в глаза, когда я с горечью глядел на расплывчатую книгу, размышляя.

Акутагава набросился на меня, и взгляд его был мутен и полон отчаяния. Должно быть, он хранит тайну, которую не может никому открыть, и страдает, совсем как Омия.

Но лучше бы мне не узнавать, что это. Мы даже не друзья. Я не мог переживать о том, почему Акутагава так взбесился от моих слов в медкабинете, или что там с этим кроликом, или обо всём этом!

Сегодняшний ужин, казалось, лёг камнем под рёбрами, и я оставил половину.

— Что-то… неважно себя чувствую. Ничего. Завтра наверняка будет лучше, — сказал я, оправдываясь перед обеспокоенной мамой.

Когда моя сестрёнка стала умолять вместе поиграть, я извинился:

— Прости, Маика. Не сегодня. Поиграем завтра.

Я погладил её по голове и ушёл в комнату.

Я выключил свет и лёг, глядя в темноту, слушая успокаивающую балладу в наушниках, когда дверь открылась и вошла мама.

— Коноха, ты спишь? Тебе звонит Амано.

Я снял наушники и встал.

— Спасибо. Я возьму.

Когда мама скрылась за дверью, я взял трубку.

— Алло…

Голос мой был таким слабым, что даже мне стало грустно.

Токо, вероятно, позвонила, потому что я пропустил репетицию и ушёл прямиком домой.

Как я и ожидал, на том конце послышался её звонкий голос.

— Коноха!! Нельзя пропускать клубные занятия, даже не предупредив председательницу. Нанасэ волновалась.

— Прости. После уроков мне вдруг стало плохо.

— Правда? — спокойно спросила она. В голосе её была мягкая, добрая нотка, очень похожая на музыку, которую я слушал. — Председательница чувствует, когда ты лжёшь. Держу пари, ты не хотел столкнуться с Акутагавой, да?

— Он говорил с тобой? — удивлённо спросил я.

Токо хмыкнула.

— Значит, вот оно что. Акутагава сегодня тоже опоздал на репетицию. Когда он услышал, что тебя ещё нет, он выглядел огорчённым и только сказал: «А, понятно». Похоже, он знал, почему ты не придёшь. Так что я подумала, что между вами что-то случилось.

— Ты ужасная. Ты меня провела.

— Никогда не недооценивай литературную барышню, — напыщенно сказала она, лишив меня всяких сил.

Ну надо же, почему она всегда берёт верх? Это было обидно. Это не имело смысла.

— Хи-хи. А теперь стисни зубы и выложи своей председательнице всё.

Подбадриваемый её голосом, я шёпотом начал рассказывать ей, что происходит с Акутагавой.

Токо выслушала меня, изредка мягко, вполголоса подбадривая продолжать. Когда я закончил, она тихо сказала:

— Знаешь, я слышала в библиотеке, что снова порезали книги. Сборник Джейн Йолен, сборник стихов Китахары Хакусю, плюс сборник детских рассказов Хатодзю Муку и рассказы Сакё Комацу… И это было недавно, но один из ребят в биоклубе сказал мне, что пропал один из кроликов, за которыми они ухаживают, и они его ищут.

Холод прошёл по моей руке, державшей трубку.

Книги снова режут? И ещё пропал кролик?

— Но я не думаю, что книги резал Акутагава. Ни в этот раз, ни в прошлый, — вдруг взволнованно сказала Токо, и я застыл с открытым ртом. — Слушай, хочешь помочь мне узнать правду, Коноха?

***

Какие глупые вещи я продолжаю творить, мама.

Я не могу делать вид, что моё недавнее письмо тебе было разумным. Но если я перестану писать письма, сомневаюсь, что смогу сдержать безумные порывы внутри.

Сегодня я сорвался на Иноуэ. Я знаю, что он не желает зла и что он беспокоится обо мне. Но его хрупкость и чувствительность разъярили меня, и вдруг мне захотелось причинить ему боль.

Иноуэ не пришёл на репетицию после уроков. Я не представлял, как посмотрю ему в глаза, так что, честно, я был облегчён.

С другой стороны, её психологическое состояние стало куда более шатким, и я больше не могу её контролировать. Я похоронил мёртвого кролика с перерезанным горлом под вишней в дальней части школьного двора. Сколько бы я ни мыл, пятна крови не сходили. Меня тошнило.

Ты, должно быть, беспокоишься обо мне после моих недавних писем, мама. Уверен, они кажутся тебе бессмысленными. Но я не могу открыть это никому, кроме тебя.

Когда ты рожала меня, ты слишком надорвалась, и твоё здоровье пошатнулось.

Поэтому я изо всех сил старался быть достойным и не быть тебе обузой. Не заставлять тебя волноваться, не заставлять родственников жалеть тебя из-за меня, никогда не заставлять тебя грустить.

Но в тот день шесть лет назад я своими бесчестными поступками разрушил чужие жизни и в наказание потерял тебя.

И, несмотря на это, я совершил ещё одну бесчестную вещь.

О мама, мама, каким же глупым станет твой сын?

***

На обед на следующий день я взял с собой бенто, приготовленный мамой, и понёс его в клубную комнату. Токо пришла первой и сидела, поджав ноги на складном стуле, поедая свою «еду».

На коленях у неё лежал экземпляр «Любите ли вы Брамса?» Франсуазы Саган. Она переворачивала страницу, потом деликатно вырывала её, издавала тихий жующий звук и глотала, а затем блаженно улыбалась.

— У Саган изысканный вкус. Это прекрасный, бодрый, элегантный вкус, как террин из утки в закусках французской кухни. Её тонкое психологическое описание женщины, колеблющейся между своим игривым пожилым любовником и великолепным юношей на несколько лет младше, который страстно её любит, поистине изумительно! Это как наслаждаться деревенским вкусом утки и тонкой текстурой террина, а янтарное желе из консоме в паре с ним заставляет рот дрогнуть от сложности ощущения, отчего сердце сжимается. Когда Саган было восемнадцать, она дебютировала с «Здравствуй, грусть» — историей о живой семнадцатилетней девушке. Но когда она писала эту историю о женщине тридцати девяти лет, ей самой было всего двадцать четыре.

Пока она рассуждала о книге, я, склонившись, ел бенто.

— Что ты имела в виду, когда… сказала это вчера? — пробормотал я, и голос Токо снова стал бодрым.

— Ты о том, что нам стоит узнать «правду»?

— Не об этом, — ответил я, поднимая голову.

Токо улыбалась снисходительно, и жар ударил мне в уши. Я снова опустил голову и пробормотал:

— Когда ты сказала, что книги резал не Акутагава. Ты же видела, как он вырезал страницу канцелярским ножом.

Сегодня в классе я тоже почти не говорил с ним. Он спросил, как моя рука, и мне стоило всех сил сказать, что всё в порядке. Ему, похоже, тоже было тяжело. Я не хотел снова общаться с ним; я знал это всем сердцем. Так почему же я согласился с предложением Токо и пришёл сюда?

Токо закрыла книгу, которую ела.

— Да, мы видели, как Акутагава вырезал страницы из той книги Арисимы Такэо. Но посмотри, Коноха.

Она взяла книгу, протянула её мне и стала перелистывать страницы.

Книга почти распадалась надвое от всех мест, где были вырезаны страницы. Когда она продолжала листать, выпадали и другие. И ещё два-три раза после того…

— Видишь? Она порезана не в одном месте. Акутагава вырезал всего одну страницу, помнишь? И посмотри на это.

Токо провела пальцем вдоль страницы под той, что была вырезана. Там была одна линия примерно в паре миллиметров от центра книги.

— Все линии идут в стороне от корешка. След от ножа остаётся на странице ниже. Так не кажется ли тебе странным, что и здесь есть след? — мягко спросила она, указывая на две равноудалённые линии. Может, это резали чем-то другим, а не канцелярским ножом. Уверена, в этой книге не хватало страниц ещё до того, как Акутагава начал резать. Но когда мы говорили с ним здесь, в клубной комнате, он не сказал об этом ни слова. Он говорил так, будто впервые в жизни резал книгу. Так что я подумала, что книги резал кто-то ещё. Может, это тот человек резал и другие книги, а не Акутагава.

— Акутагава мог порезать их все. У тебя ведь нет доказательств.

— Верно. Но Акутагава не из тех, кто делает такое без причины.

— Это лишь твоё мнение. Разве настоящий Акутагава не может отличаться от того, которого мы знаем?

Я вспомнил перекошенное ненавистью выражение, которое он явил мне в медкабинете, и сердцевина моего тела задрожала от холода.

— Всё же факт, что Акутагава резал ту книгу прямо у нас на глазах. Если он не виновник, зачем ему было утруждать себя этим? Его объяснение всё ещё убедительнее. Он резал книги от стресса.

Токо мрачно пробормотала:

— Он может кого-то покрывать.

Потом она посмотрела на меня чуть печально.

— Знаешь, я спросила одного из лучников в моём классе об Акутагаве. Он сказал, что когда Акутагава был на первом году, один из второгодок издевался над ним. Заставлял Акутагаву убирать в одиночку и гонял его по невозможной программе тренировок, надрывавшей тело. Ещё заставлял бегать десятки кругов вокруг школы без обуви. Мой одноклассник сказал, что ему было жаль Акутагаву.

— Кто был этот второгодка?

— Игараси, тот парень, которого ты видел за школой. Сейчас он третьегодка.

Образ мускулистого парня в форме, с плечами шире, чем у Акутагавы, снова всплыл в памяти. Он избивал Акутагаву за школой, не получая ни одного удара в ответ, и Акутагава даже унижался перед ним.

— Похоже, сначала Игараси был хорошим наставником для Акутагавы. Он высоко его ценил и много с ним болтал. Он очень его любил. И, похоже, Акутагава тоже очень уважал Игараси.

— Почему Игараси стал его мучить?

Лицо Сарасины мелькнуло в уголке моего сознания. За школой она вцепилась в спину Акутагавы и плакала. Я знал, что она как-то замешана.

Ответ Токо был именно таким, каким я его представлял.

— Мой одноклассник сказал, что Акутагава увёл девушку, с которой встречался Игараси. Второгодку по имени Сарасина. В прошлом году она была в классе Акутагавы.

У меня вырвался вздох.

Значит, Сарасина и была причиной.

Теперь, оглядываясь, Акутагава, похоже, ненавидел Омию, который предал лучшего друга, выбрав Сугико. Когда я пытался сделать ему комплимент и сказал, что роль идеально ему подходит, он выглядел грустным, а когда Токо и другие девушки суетились, споря, кто круче — Омия или Нодзима, у него нашлась жёсткая критика для Омии.

Должно быть, он держал в уме Игараси и Сарасину. Он отождествлял себя с Омией, и это причиняло ему боль.

— Похоже, именно Акутагава первым познакомил Игараси с Сарасиной. Сначала они втроём гуляли вместе. Это было прошлым летом. Потом, ближе к концу осени, отношение Игараси к Акутагаве изменилось. Издевательства стали совсем тяжёлыми, и когда одного третьегодку стало невозможно на это смотреть, он спросил, в чём дело. Игараси, похоже, сказал ему, что Акутагава увёл его девушку. И Акутагава не стал отрицать. Он сказал: «Игараси прав. Это всё моя вина». После этого Игараси ушёл из Кюдо.

Токо поникла.

То, что она рассказала, было не более чем заурядным любовным треугольником. Влюбиться в девушку старше тебя, случалось сплошь и рядом, равно как и тайно сходиться с девушкой друга. Это было всюду — в книгах и на ТВ. Любовные треугольники были и на рубеже веков, и даже раньше — с легендарных времён люди разыгрывали дурацкие любовные истории о том, как уводят и как у них уводят, как влюбляются и расстаются.

Но для тех, кто был в это вовлечён, принять это, вероятно, было не так просто.

Омия мучился сознанием своей вины перед Нодзимой, и, как и он, Акутагава, должно быть, яростно винил себя. В медкабинете он сказал мне, что всё — его вина.

«Я ничтожный человек… Конечно, они меня ненавидят».

Стоп — но почему Сарасина его ненавидит? Игараси я понимал, раз у него увели девушку. Но почему Сарасина? Когда она вцепилась в Акутагаву, это точно не выглядело как ненависть.

Это было странно. Между Акутагавой и Сарасиной должно было быть что-то ещё…

Едва я ухватился за этот вопрос, как во мне поднялась парализующая тревога.

Я не мог.

Разве я не решил, что не буду ввязываться?

Дыхание моё стало тяжёлым, и тихим голосом я сказал:

— Токо… ты раньше говорила, что, может, Акутагава кого-то покрывает? Если учесть то, что ты только что сказала, единственные, кого Акутагава достаточно ценит — или перед кем достаточно виноват, — чтобы защищать, это Сарасина и Игараси.

— Да.

Токо кивнула.

— Кого из них, по-твоему, он защищает, Токо?

— Я…

Когда она нерешительно раскрыла свои розовые губы, в кармане Токо запищал звук. Она достала не телефон, а свой любимый серебряный секундомер. Похоже, в нём были и обычные часы, потому что она взглянула на него, и глаза её расширились.

— О боже. Обед кончается через пять минут!

Мы оба вскочили и вылетели из комнаты. Пока мы бежали по коридору, Токо быстро объясняла:

— Я ещё не совсем уверена, кто режет книги. И зачем.

Токо остановилась перед лестницей, где нам предстояло разойтись.

— Я думала, это может тебя напугать, поэтому не собиралась ничего говорить, но я слышала, что из биоклуба пропал ещё один кролик. Девушка из клуба переживала об этом утром.

Я вспомнил кролика, которого держали за уши, с которого капала кровь, и сглотнул. Токо схватила меня за руку, подтащила ближе и ободряюще прошептала мне в ухо:

— Слушай, ты ни в коем случае не должен пропустить репетицию сегодня. Сегодня примеряем костюмы. Ни по какой причине, хорошо? Обещаешь?

Её тёплое дыхание коснулось моего уха, и мягкие губы на миг задели его, потом отстранились.

— До встречи после уроков! Если пропустишь, я приду к тебе домой!

Она улыбнулась и побежала вверх по лестнице.

Токо… у тебя видно под юбкой. Это шорты?… Но нет.

Они были белые.

Уши и щёки мои медленно теплели. Я поспешил в свой класс.

И тут Акутагава пересёк моё поле зрения, шагая по коридору.

Мне показалось, будто кто-то плеснул водой в моё горящее лицо.

Пятый урок вот-вот начнётся. Куда он мог идти? Может Акутагава прогуливает?

Ой, нет — сделаю вид, что не видел. Даже не думай следовать за ним. Нельзя ввязываться!

Меня так яростно разрывало, что горло пересохло, но ноги предали меня и двинулись в ту сторону, где скрылся Акутагава.

Когда я завернул за угол коридора, я услышал звук шагов, спускающихся по лестнице. Затаив дыхание и прислушиваясь, я последовал за ним. Над головой зазвенел звонок, возвещая начало пятого урока. Я дёргался, желая вернуться в класс, но ноги продолжали следовать за ним. Холодный пот расползся по затылку.

Мы прибыли в открытую зону, где были все обувные шкафчики. Прячась за алюминиевым шкафчиком, я искал Акутагаву.

Потом я заметил его, стоявшего перед шкафчиками нашего класса.

Он сурово смотрел вниз на конверт, который держал в руках.

Он только что достал его из своего шкафчика?

Это был не белый прямоугольный конверт, которые я видел раньше, а небесно-голубой конверт с белыми ангельскими крыльями. Из той же серии, что папка Такэды, — той, что любила Миу. Должно быть, его дала ему какая-то девушка.

Я ощутил свирепую ярость в выражении Акутагавы и сжался.

Когда я раньше видел Акутагаву у почтовых ящиков, он всегда носил мрачное, болезненное выражение.

Но теперь глаза его были полны огненной враждебности и гнева.

Акутагава разорвал письмо.

Сердце моё подскочило от звука.

Он разорвал письмо во второй раз, подошёл к мусорке у шкафчиков и собрался выбросить записку. Но потом остановился.

Он тихо застонал и сузил глаза, выглядя озабоченным. Он крепко стиснул зубы, сжал в кулаке скомканное письмо и грубо запихнул его в карман брюк.

Это всё, что я видел. Я побежал обратно в класс, не в силах сдержать напряжение, давившее грудь.

Учителя ещё не было.

Минут через десять, в разгар урока, Акутагава открыл дверь в задней части класса.

— Простите. Я искал кое-что в библиотеке.

Он поклонился учителю и сел. Глаза мои уже метнулись к его карману, но, насколько я мог судить снаружи, ничего необычного в нём не было.

От кого было то письмо?..

Этот вопрос спутался в моём сердце вместе с мыслью, что я не могу ввязываться.

***

Интересно, ты любишь меня?

Ты сказала это в письме, которое отправила мне без малейшего колебания.

С тех пор как случился инцидент, я избегал сближаться с противоположным полом и был уверен, что никогда больше не полюблю.

Но той зимой, когда я увидел тебя, — ты сверлила меня взглядом, будто смотрела на самое грязное, самое отвратительное существо в мире, и когда ты набрасывалась на меня, я чувствовал горячие уколы боли в сердце.

Я думал, ты прекрасна, хотя и безжалостно оскорбляла меня. Я был пленён живым румянцем твоей щеки, остротой твоего блестящего глаза, и не мог отвести взгляд.

Я слишком хорошо знал, что у тебя нет ни малейшего желания принять меня. Что ты хочешь лишь удовлетворить свои тёмные, жестокие желания.

И я не был тем выдающимся человеком, что мог бы завоевать твоё сердце.

Но я не мог удержаться от того, чтобы идти к тебе. Я хотел видеть тебя и принимать твой холодный взгляд. Я хотел слышать, как твой голос швыряет в меня оскорбления.

Возможно, я хотел, чтобы ты винила меня.

Все наперебой хвалили меня за то, что я благородный и достойный. Так что, может, я хотел, чтобы мне напомнили: это неправда — что я омерзительный, заслуживающий твоих оскорблений.

Ты хотела спрашивать меня о школе. Как я провёл день? Есть ли у меня друзья? Есть ли у меня девушка?

Ты спрашивала, пряча когти в каждом слове, и слушала мои ответы с бледным, напряжённым лицом. А потом, в конце, ты всегда расстраивалась и говорила: «Уходи».

Так постепенно я начал говорить гадости о том, что делал в прошлом, пока однажды ты не потребовала от меня решения.

Я знаю, что тебя завело. Я также знаю, что ты всё ещё боролась с воспоминаниями о прошлом, была в их ловушке, изрезана ими, пока корчилась от боли в непролазном, чёрном лабиринте.

Я хочу исполнить твоё желание.

Потому что это будет моим искуплением.

Но даже если я смогу спасти тебя, я всё равно буду презренным предателем, если сделаю это.

Твоё желание грязно! Оно неправильно! Оно ранит людей!

И всё же ты хочешь, чтобы я это сделал? Ты приказываешь мне сделать то, что не благородно?

Пожалуйста, перестань присылать мне письма. Перестань писать вещи, которые испытывают мой дух.

Я знаю, что попадусь на твою удочку. Я это признаю. Но я не могу быть глупее, чем я уже есть.

***

— Ух ты, вы такие милые!

Котобуки и Такэда переоделись в кимоно с длинными, ниспадающими рукавами, заправленными в штаны с высокой талией и пышными складками, и, увидев их, Токо издала радостный возглас.

Котобуки прикрепила накладные пряди по обе стороны головы и повязала на них красные ленты. Она смущённо ёрзала.

Когда уроки закончились, я разрывался — идти домой или нет, как Котобуки встала передо мной, скрестив руки на груди:

— Сегодня примерка костюмов. Ты не можешь пропустить.

Потом она поджала губы и сверкнула на меня глазами.

— Эй, Акутагава! Тоже не тяни! Идём на репетицию.

Каким-то образом она всё уладила и загнала нас с Акутагавой в актовый зал.

Наряженная Сугико, она была как другой человек. Щёки её деликатно алели, и она держала глаза опущенными. Похоже, одежду они попросили у одного третьегодки, занимающейся чайной церемонией.

Я был занят тем, что поражался, как одежда может изменить девушку, как Котобуки взглянула на меня и выпятила губу.

— Ч-что ты смотришь? У тебя проблема?

— Нет, я просто подумал, как хорошо ты выглядишь в старинной одежде, — честно сказал я, но она вспыхнула.

— Т-ты придурок! Зачем ты это говоришь?! Ты просто осыпаешь меня пустой лестью! Н-не верится, какой же ты придурок!

— Но… это правда.

— Что?!

Котобуки лишилась дара речи. Я улыбнулся:

— Вы с Такэдой и правда отлично выглядите.

— Ура-а! Спасибо, Коноха!

Такэда носила в волосах ниспадающую тёмно-синюю ленту. Она махала длинными рукавами и хихикала.

Котобуки, напротив, недовольно ворчала:

— Я и правда ненавижу тебя, Иноуэ!

И она демонстративно отвернулась.

А? П-почему она на меня злится?

Я был в замешательстве. Но Токо подскочила ко мне, сияя:

— О-о-о, я так терзалась — то ли нам делать элегантных барышень в трепещущих кимоно, то ли добавить штаны, но это просто полный восторг! Роман 1920-х просто требует лент и пышных штанов с высокой талией!

Токо была в рубашке западного покроя с жёстким воротником и поверх — в кимоно с набивным узором. Акутагава и я были одеты похоже.

— Хи-хи. Ты тоже выглядишь совсем иначе, Токо! Отлично смотрится!

— О-о, ты правда так думаешь?

— Ага! У меня голова кружится!

— Ой, перестань! Может, девушки станут присылать мне пачки любовных писем.

Глаза Токо мечтательно затуманились — вероятно, она представляла ящик для любовных посланий на школьном дворе, набитый сладкими рукописными письмами. Рубашка и кимоно на её груди лежали совершенно плоско, и это ничуть не выглядело странно, как я и ожидал, но длинные косы, качающиеся, как кошачьи хвосты, ничуть не делали её похожей на японского юношу.

Едва эта мысль промелькнула у меня, как она надела тёмно-коричневую твидовую кепку и заправила в неё длинные косы.

— Теперь я ещё больше похожа на прекрасного юношу, не так ли?

— Да! Так и хочется с томным вздохом шептать твоё имя! — сказала Такэда.

— Давай, давай!

— О-о-о, Токо!

— О, Тиа!

Обе совсем вошли в роль. Они бросились друг другу в объятия и визжали и всё такое.

— Ты немного увлекаешься, Такэда.

Котобуки выглядела угрюмой, но тут Такэда обняла её.

— О-о-о, я тоже люблю тебя, Нанасэ! Моя старшая сестра!

— Эй — прекрати! Отпусти меня!

Глаза Нанасэ в панике метались, пока Такэда её обнимала.

Я старался держаться незаметно посреди этой оживлённой сцены и украдкой наблюдал за Акутагавой.

Он, похоже, о чём-то думал, и выражение лица было мрачным. Тёмные тона одежды шли его прямой, статной высоте, и он излучал сдержанное обаяние и сексуальное самоотречение. Я был уверен, что зрительницы будут зачарованы. Но тени омрачали его опущенные глаза.

Я почувствовал укол в сердце. Я боялся, что если буду смотреть на него слишком долго, то втянусь в его боль, поэтому поспешно отвёл взгляд.

— Ладно, начнём репетировать, — позвала Токо, начиная прогон в костюмах.

Мы начали с турнира по пинг-понгу между Сугико и Омией, где Сугико одного за другим обыгрывает друзей старшего брата своим искусным пинг-понгом, и все аплодируют ей.

— Почему бы Нодзиме не попробовать следующим?

Нодзима был озадачен предложением Хаякавы, соперника за любовь Сугико. Он не умел играть в пинг-понг. Но все подначивали его, и он был на грани того, чтобы его вынудили играть против Сугико, как вперёд выступил Омия.

— Почему бы мне не сыграть за него?

И тут грудь кимоно Акутагавы завибрировала.

Лицо Акутагавы напряглось. Моё дыхание тоже перехватило.

— Простите, — сердито пробормотал он и достал телефон, чтобы посмотреть на экран.

В следующий же миг глаза его, казалось, вылезли из орбит, и он сглотнул.

— Я сейчас вернусь. Простите, правда, — торопливо бросил он; потом закусил губу и сошёл со сцены.

— Эй, Акутагава! — позвала Токо, но он не обернулся. Он пробежал между креслами и покинул зал.

Мы все тревожно переглянулись.

— Он и раньше так делал. Посмотрел на телефон и выбежал.

— Интересно, что случилось.

Взгляд Такэды незаметно остановился на мне. Я вспомнил, как Акутагава унижался за школой. Игараси бил его, и Акутагава не сопротивлялся.

Если это Игараси звонил ему…

Неважно. Это не моё дело. Я всё равно ничего не мог сделать. Больше не думай об этом.

И тут что-то мелькнуло через сцену.

Когда я понял, что это длинный рукав кимоно Токо, она уже неслась со сцены. Кепка её слетела, и гибкие косы плясали за спиной.

— Коноха, идём!

— Куда именно?

Я застыл с открытым ртом. Подняв подол кимоно и зажав его между бёдер, она ответила:

— За Акутагавой!

С обнажёнными ногами Токо побежала по проходу между креслами.

Я поспешил со сцены и помчался за ней. Увидев это, даже Котобуки и Такэда последовали в своих ниспадающих рукавах и пышных штанах.

Топающая по коридору у малого зала, проходящая через атриум, вылетающая из здания и снова бегущая, Токо была далека от красавца в мужском платье или скромной книжной девушки. Она больше походила на торговку рыбой с коромыслом на плече из самурайской драмы или на женщину-пожарного, бегущую к месту пожара.

На бегу я гадал, как умудрился прыгнуть прямо в огонь, хотя собирался держаться подальше от дел Акутагавы. Я также думал, что мне и правда стоит вернуться.

Но поскольку Токо неслась впереди, и косы её развевались за спиной, я вряд ли мог вернуться один. Кто знает, что натворит Токо, если я спущу с неё глаз!

Ученики, которых мы обгоняли, в шоке смотрели на нас.

— Стой! Токо, стой!

Токо неслась и, похоже, не слышала меня. Не то чтобы это имело значение, но знала ли Токо, куда ушёл Акутагава? Она бежала очень целеустремлённо.

Но, похоже, Токо снова сделала одно из своих предположений, и, оказавшись снаружи здания, она проломилась к задней части. Вероятно, она хотела заглянуть за здание, в дальнюю часть школьного двора.

И тут мы услышали пронзительный крик.

— Не-е-е-ет!

Это был девичий голос! Похоже на Сарасину!

В тот миг, когда мы обогнули угол здания, Токо остановилась и застыла как вкопанная. Вновь сердце моё было пронзено сценой из кошмара, разворачивающейся прямо у меня на глазах.

Позади меня Котобуки издала писк, глотая крик.

Акутагава стоял с резцом в руке. Кровь капала с V-образного лезвия. Мускулистый парень рухнул на колени перед ним. Лужа крови расползалась по земле, и Акутагава безучастно глядел вниз, на лужу.

Сарасина была рядом с Акутагавой, стоя на коленях на траве, и её форма спереди была забрызгана кровью. Она держалась за голову и рыдала.

— Нет! Зачем! Зачем ты это сделал?! Это вина той девушки! Это она сделала! Та девушка ударила его ножом! — говорила Сарасина.

Вдруг кто-то схватил меня за руку.

Это была Котобуки.

Она дрожала, глаза её были широко раскрыты. Она пошатнулась и едва не упала, но я поддержал её. Такэда наблюдала сцену со спокойным лицом. Токо стояла совершенно неподвижно, спиной ко мне.

Люди начали собираться, привлечённые криками Сарасины. Несколько девушек позади нас закричали. Учителя пробирались сквозь толпу локтями.

Они лишились дара речи и ахнули от кровавой картины перед ними. Акутагава выпрямился и хрупким голосом, лишённым эмоций, сказал:

— Я ударил Игараси ножом.

***

Я достиг предела. Я не могу спать. Даже когда я ложусь, и, несмотря на то что я так устал, что тело будто из глины, разум мой звенит и бодрствует, и свирепое существо бушует в моём сердце.

Сегодня было ещё одно письмо от тебя. Сколько времени ты, должно быть, потратила на него. Это тоже из-за твоей ненависти? Ты так сильно меня ненавидишь? Разве ты не можешь простить меня? Пожалуйста, не вини меня. Я слабый человек. Я больше не выношу, когда меня винят.

Дома я пробовал втыкать свой канцелярский нож в татами, в раздвижные двери, в тетради, в учебники, в кролика. Я изрезал свой учебник английского в клочья и рассыпал страницы вокруг головы, как конфетти; я вырезал кресты на раздвижных дверях; я отрезал кролику лапы.

Но туман не рассеивается. Рёв в моём сердце не стихает. И девушка с воткнутым в грудь резцом продолжает винить меня.

Я хочу вырезать их, разрезать их, разломать на куски, всё, всё, тебя, мир, прошлое, будущее, правду, ложь; я хочу разрезать их, разрезать, разрезать, разрезать…

Мама, я сошёл с ума.