Глава 4. Девочка из прошлого

Дом Акутагавы был зданием в японском стиле в тихом жилом квартале — тридцать минут от школы на автобусе и ещё десять минут пешком.

На следующий день после инцидента мы с Токо отправились к нему домой.

Резец рассёк Игараси грудь и горло, и после лечения в больнице он восстанавливался дома. Раны оказались не такими серьёзными, если учесть, сколько крови он потерял, но о случившемся он не говорил ни слова.

Сарасина, очевидно, пережила сильное потрясение и тоже не ходила в школу. Акутагаве классный руководитель велел некоторое время оставаться дома.

Все в классе узнали об инциденте, и с самого утра класс уже гудел от разговоров.

Такэда и Токо с мрачными лицами пришли в мой класс узнать, как дела. Пришла и Котобуки, которая вчера, дрожа, опиралась на меня.

— Значит, Акутагава сегодня не пришёл?

— Всё ещё не верится, что он кого-то ударил ножом.

— Говорят… Игараси вызвал его поговорить о Сарасине, они подрались, и тогда Акутагава ударил его ножом.

— Да. Но откуда у Акутагавы был резец?

— Хороший вопрос! Странно. Не думаю, что он что-то брал с собой, когда выбежал из зала.

— …Интересно, что он сейчас делает.

— И что нам делать с пьесой?

Котобуки и Такэда поникли. Пытаясь их приободрить, Токо сказала:

— После уроков мы с Конохой пойдём к нему домой.

Возразить на это я не смог.

Я стоял рядом с Токо у ворот, украшенных выведенной тушью табличкой «Акутагава», и, задрав голову, смотрел на дом.

— Дом у него внушительный.

— …И правда.

Честно говоря, меня одолевало желание развернуться и уйти домой.

Даже если бы мы увидели Акутагаву, я понятия не имел, о чём мы будем говорить и что ему сказать. Весь желудок скручивало узлом.

Я не хотел этого… Я не хотел идти дальше.

Но Токо бодро прошла через ворота и, шагая по камням, врытым в землю, подошла к входной двери и нажала на домофон.

— Да, кто это?

Ответил голос молодой женщины. Токо сказала, что пришла навестить Акутагаву, и дверь открылась — за ней показалось красивое девичье лицо. Крашеные каштановые волосы до плеч, джинсы. На вид ей было около двадцати.

Я подошёл к Токо, чтобы поздороваться, и та представилась:

— Я старшая сестра Кадзуси, Аямэ.

Потом неловко улыбнулась:

— Спасибо, что решили навестить его.

Семья, должно быть, была расстроена случившимся.

— Подождите здесь, я позову Кадзуси.

Она поднялась по огромной деревянной лестнице.

— Кадзуси, к тебе гости. Ты слышишь?

Послышался звук отодвигаемой двери, и крик Аямэ пронзил мне уши.

— Что ты делаешь, Кадзуси?!

Токо скинула обувь, вошла внутрь и взбежала по лестнице. Я поспешил за ней.

Аямэ застыла перед открытой дверью комнаты, и лицо её было бесцветным.

Традиционная комната была в ужасающем состоянии.

Многочисленные награды, висевшие на стенах, раздвижные двери, ставни — всё было изрезано, вдоль и наискосок. Книги, тетради и учебники были разбросаны по полу, и на обложках и страницах остались следы диких порезов лезвия.

А ещё повсюду были разбросаны, судя по всему, домашние печенья и кексики вместе со смятыми обёртками и милыми красными или розовыми ленточками рядом. Поверхность кексов была в пятнах фиолетовой плесени, похожей на кровь, застоявшуюся в трупе.

Меня замутило, и я сжал горло.

В центре комнаты сидел Акутагава, одетый в рубашку и брюки.

Глаза его были лишены жизни, как у мёртвой рыбы, полуоткрытые губы сухи, а в правой руке он крепко сжимал сложенный канцелярский нож. С его кончика капала кровь.

Рукав на левой руке был закатан, открывая несколько порезов, из которых сочилась свежая красная кровь. Рядом с ним, как попало, лежала розовая игрушка-кролик с отрезанными головой и лапами, впитывая капающую на неё кровь, пока он сидел в оцепенении.

— Кадзуси, что… что ты наделал?! У тебя рука кровоточит!

Голос Аямэ дрожал.

Акутагава пробормотал, и глаза его оставались сухими:

— Я порезал себя… просто посмотреть. Так легко прорезать… человеческую кожу.

Лицо Аямэ сжалось от ужаса.

— Н-надо перевязать.

Она нерешительно потянулась к нему, но Акутагава отмахнулся от неё. Его безжизненное лицо зловеще перекосилось, и с синих губ сорвался треснувший голос.

— Нет! Это моё искупление! Каномата всё ещё не простила меня! Раны Каноматы всё ещё не зажили!

Аямэ дёрнулась и застыла. Токо прошла мимо неё и взяла Акутагаву за руку — ту, что держала канцелярский нож.

Это было так внезапно, что я не успел её остановить. Акутагава растерянно поднял на неё взгляд.

— Что вы здесь делаете?

— Потому что ты заставляешь друзей волноваться.

От удивления его хватка ослабла, и она забрала у него лезвие.

— Подержи это, Коноха.

Она протянула руку, чтобы отдать его мне, и я торопливо принял нож.

— Аямэ, принесите миску воды и полотенца! А ты, Коноха, вызови такси!

***

Зачем мы с тобой встретились?

Когда я был маленьким — тогда, в том маленьком классе.

Больше всего мне хотелось разрезать себя, разрезать тебя — нас, какими мы были тогда.

Тебя — за то, что приказывала мне делать дурное.

Тебя — за то, что никогда не открывала мне сердце.

Тебя — за то, что продолжала меня отвергать.

Я хочу изрезать тебя ножом в ленты.

Я хочу резать тебя, пока твоё белое лицо не станет кровавым, пока по всей коже не лягут рубцы, пока плоть под ней не превратится в сочащуюся мякоть. Я хочу отрезать твои ноги, твои руки, твои ладони, твои пальцы. Я хочу содрать с тебя кожу.

Тогда, может быть, я наконец обрету покой.

Могу ли я прийти туда, где ты, мама?

***

Пока Акутагаву осматривали в больнице, мы с Токо ждали вместе с Аямэ на диване в холле.

— Спасибо. Как хорошо, что вы оба были там.

Лицо Аямэ было бледным.

Всё, что сделал я, — вызвал такси; это Токо обмотала руку Акутагавы полотенцем, остановила кровь и силой усадила его в машину.

— Не знаю, что с Кадзуси. Что с ним случилось… — хрипло шептала Аямэ. — Он всегда был хорошим учеником и всегда куда серьёзнее нас. Он никогда не спорил с родителями, и мы никогда не ссорились между собой. Но теперь он…

Токо мягко спросила:

— Похоже, Акутагаву что-то гнетёт. Кто-нибудь из вас догадывается, что именно?

Красивое лицо Аямэ, так похожее на лицо Акутагавы, перекосилось, и она выглядела так, будто вот-вот заплачет.

— Если Кадзуси что-то гнело, он никогда… не говорил нам и не просил помощи.

Голос её был печален. Лицо Токо тоже омрачилось.

— Вы знаете, кто такая Каномата, которую он упомянул?

Плечи Аямэ дрогнули от этого вопроса. Её влажные глаза заметались.

— Если вам не трудно, не расскажете нам об этом? — настаивала Токо, и Аямэ начала шептать тихим голосом.

— Каномата была девочкой из класса Кадзуси в пятом классе. Но во второй четверти что-то случилось, и она сменила школу.

— Что случилось?

Аямэ подбирала слова — похоже, говорить об этом было тяжело.

— Одноклассники ужасно её травили. Они резали её учебники или спортивную форму… а потом на уроке труда она порезала резцом одного из тех, кто её травил.

Резцом?!

Я ахнул. Глаза Токо тоже расширились.

Аямэ склонила голову и с болью воспоминания сжала руки, сложенные на коленях:

— Каномата сразу после этого сменила школу, но… в тот день учительница при всех сказала Кадзуси: «Это твоя вина, что так случилось». Он никому из нас об этом не рассказал, так что когда мы узнали это от другого человека гораздо позже, мы были потрясены. У того человека младший брат учился в классе Кадзуси.

— Что учительница имела в виду, говоря, что всё — вина Акутагавы?

— …Не знаю. — Аямэ покачала головой. — Я слышала, что Каномату стали травить из-за того, что Кадзуси солгал учительнице, но… это было больше чем через полгода после случившегося, и я так и не смогла спросить об этом Кадзуси. А сразу после всего этого нашу маму госпитализировали. Её здоровье уже какое-то время слабело, она то и дело ложилась в больницу, но в этот раз никто не знал, когда она сможет вернуться домой, и…

Голос Аямэ становился всё тише.

— Думаю, Кадзуси считал, что мама так больна по его вине. Потому что её здоровье стало ухудшаться после того, как она родила его. Он старался не доставлять ей проблем, научился всё делать сам и никогда никому не открывал своих проблем.

У меня в груди… стало так тесно.

Акутагава, которого я знал, был отличником, серьёзным, всегда спокойным и славным парнем, которому все доверяли. Неужели Акутагава нарочно сделал себя таким ради матери?

— Так что после того, как учительница сказала ему это, а потом мама надолго легла в больницу, Кадзуси, думаю, пришлось очень тяжело. Но у нас у всех были полны руки дел с мамой и собственной жизнью, так что нам было некогда беспокоиться о Кадзуси. Он был очень взрослым для своего возраста, но всё же ему было всего одиннадцать, и он учился в пятом классе.

По поникшему выражению Аямэ было видно, как она сожалеет о том, что случилось с её младшим братом. В груди у меня заныло ещё сильнее, и горло сжалось.

Я не мог больше это слушать.

Тайная тревога расползлась по сердцу.

Услышав эту историю, я уже никогда не смогу делать вид, что не слышал её.

— Когда я услышала, что Кадзуси порезал кого-то резцом, это напомнило мне инцидент в начальной школе. А когда Кадзуси сегодня произнёс имя Каноматы, у меня было чувство, будто меня ударили по голове… Это всё время влияло на него, я просто знаю.

Токо поникла. Она выслушала Аямэ с болезненным выражением лица.

Тут вернулся Акутагава, и рука его была обмотана бинтом.

— Кадзуси!

Аямэ подбежала к нему.

Лицо Акутагавы было неестественно спокойным.

— Прости, что заставила волноваться. Порезы были не серьёзные. Сказали, скоро заживут.

Голос Аямэ сорвался от того, как спокоен он был.

— Не верится… ты же должен быть образцовым учеником. Как ты можешь просто извиняться за такое? Я просто… я не могу…

Когда Аямэ заплакала, Акутагава мягко обнял её. Хотя именно Акутагава устроил весь переполох и был отправлен в больницу, казалось, их роли поменялись. Всё ещё держа руку на плечах Аямэ, он склонил голову перед нами.

— Я и вам двоим доставил немало хлопот. Школа ещё не решила, что делать, и сейчас всё довольно сумбурно. Не могли бы мы поговорить в другой раз?

Его отстранённость ощущалась как косвенный отказ.

Удивительно, но Токо тихо отступила.

Она подняла взгляд на Акутагаву и спокойно улыбнулась.

— Хорошо. Но если что-то будет гнести тебя или загонит в угол, ты скажешь, правда? Мы с Конохой оба хотим помочь тебе.

Вмешаться я не мог, поэтому незаметно опустил взгляд и промолчал.

Когда мы вышли из больницы, снаружи было совсем темно, и дул прохладный ветер, колющий кожу.

Мы вместе стояли на остановке и ждали автобус.

После минуты-другой молчания Токо сказала:

— Я хочу узнать, что случилось с Каноматой. Что довело Акутагаву до этого, что его гнетёт, и порезанные книги, и то, что Акутагава резцом ранил Игараси — у меня чувство, что всё это связано с тем событием.

— Я против. Это будет вмешательство в чужую жизнь. У нас нет права копаться в чужих тайнах.

Токо выглядела чуть печальной.

— Ты всегда такой, Коноха. Но Акутагава — не «чужие»; он твой друг.

Вдруг показалось, что она вот-вот закричит на меня.

Но это было лишь её мнение! Акутагава не был моим другом! Я больше никогда не заведу себе друга!

Но если бы я сказал это, я знал, Токо посмотрела бы на меня ещё печальнее. Когда я только вступил в литературный клуб первогодкой, она иногда так на меня смотрела, и я просто не мог этого выносить.

Столкнувшись с моим молчанием, её выражение стало решительным.

— Мы зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад, и сожалеть уже поздно. Если ты не хочешь этим заниматься, я сама пойду в начальную школу Акутагавы.

***

Это письмо — моё предупреждение тебе.

Уходи. Пожалуйста, уходи.

Каждый раз, когда ты кладёшь свои сладкие, ладони, полные яда мне на сердце, оно теряет равновесие, а душа дрожит, как безумная струна. Я не в силах сдержать разрушительные порывы, что бушуют во мне.

Я дрожу от желания разрезать тебя на части. Стоит закрыть глаза — днём ли, ночью — я вижу только тебя.

Я жажду рассечь твой злобный взгляд — то бледное, надменное лицо, которым ты оборачиваешься ко мне, твою тонкую, гордую шею, — отрезать тебе уши и нос, вырвать глаза из глазниц. Моё сердце рвётся вырезать крест на твоей нежной груди и расписать всё твоё тело фонтанами тёплой крови.

Тебе нужно уйти.

Иначе я разрежу тебя на части.

***

В конце концов в пятницу после уроков я шёл следом за Токо, когда она отправилась в прошлую школу Акутагавы.

Когда Токо сказала «я пойду сама», это прозвучало как угроза. Я не мог отпустить такую безрассудную, как она, одну.

У стойки регистрации Токо с лёгкой улыбкой объявила:

— Я выпускница. Хотела бы осмотреться.

Мы переобулись в тапочки и вошли.

Похоже, ученики как раз проводили осенний конкурс рисунков или что-то вроде того — все стены были увешаны их рисунками. На победивших работах были приклеены золотые бумажки.

— Сначала пойдём в учительскую. Должны ещё остаться учителя с тех времён, — сказала Токо.

— Думаешь, они станут говорить о травле с посторонними?

— Вот тут-то и нужно быть совершенно искренним и сразить их наповал.

Токо сжала кулак.

Потом она увидела рисунки на стене, и выражение её мгновенно смягчилось.

— Как это трогательно! Теперь и я хочу вернуться в свою начальную школу. Эй, Коноха, каким ты был в начальной школе?

— Обычным. На уроках труда я очень серьёзно играл с глиной, резал бумагу для рисования и кормил золотых рыбок, которых держал наш класс, когда я отвечал за животных.

Я вспомнил, что тоже встретил Миу в начальной школе.

Миу перевелась в мой класс в третьем классе.

«Ненавижу, как учителя произносят моё имя. Просто зови меня Миу. А я буду звать тебя Коноха».

«Но все будут нас дразнить».

«Ты их боишься? Ты такой трусишка. Тогда не зови, если не хочешь».

«Нет, буду. Я буду звать тебя Миу».

Образ нас с Миу в детстве, бегущих по коридору рука об руку, поднялся, как марево, и у меня закружилась голова.

Скрывая, как мне не по себе, я спросил в ответ:

— Держу пари, ты была ужасно непоседливой и доставляла родителям и учителям кучу хлопот, верно, Токо?

Она ответила неожиданно серьёзно.

— Примерно до третьего класса я была застенчивой, тихой девочкой. Правда. Время обеда было таким тягостным. Я его ненавидела. Даже сейчас, когда я думаю о том, как идти в школу и есть обед, у меня начинает болеть живот.

Мой рот жадно ждал возможности вставить колкость, но я снова закрыл его, не сказав ни слова.

Токо не могла ощущать вкус еды, которую обычно едим мы с тобой.

Даже вкусы книг, о которых она рассказывает с таким восторгом, — не что иное, как воображение Токо, подменённое вкусами, которые знаем мы.

Я не был уверен, что девочка в начальной школе способна это вынести.

Она не улавливала вкуса рагу или пудинга, которые все называли такими вкусными. Вкуса не было вовсе. Я гадал, что почувствовала Токо, когда обнаружила это.

Токо мягко улыбнулась.

— Но когда я приходила домой, мама ждала меня у двери. Она спрашивала: «Ты съела весь обед? Молодец! Какая хорошая девочка!» — и гладила меня по волосам, и писала мне сладкие угощения. Её угощения были… такими вкусными. Мы с папой обожали еду, которую она писала для нас.

Токо жила у друзей семьи. Где были её мама и папа? И из того, что она только что сказала, выходило, что папа тоже ел бумагу, как она. Какой же была их семья?

Потом глаза Токо вдруг заблестели, и она вошла в класс второго года.

Я пошёл за ней, гадая, что она делает, и увидел детские книги, выстроенные на маленькой деревянной полке. Она ликовала.

— Посмотри, Коноха! Это же хрестоматии! О, я так их любила. Тут есть сокращённая версия «Отверженных». Эта заканчивается, когда Вальжан и Козетта начинают жить счастливо. Когда я читала полную версию, я была потрясена, когда с Вальжаном случилось это. О-о-о, а ещё тут «Маленькие женщины». Обожаю сцену, где они разносят угощения на Рождество. Я читала её столько раз. О, и «Мой папа — дракон», и «Дерево Хейвибейви» тоже! Я их обожала! Хотела бы я их съесть!

— Ты же помнишь, зачем мы сюда пришли, да?!

Голос мой прозвучал агрессивнее, чем я хотел.

Токо всё ещё обнимала классный экземпляр «Дерева Хейвибейви», но наполовину спрятала за ним лицо и притихла.

— Прости. Я увлеклась, — сказала она, сникнув и уязвимо глядя на меня снизу вверх.

Потом она отстранила книгу от лица и, широко раскрыв глаза, воскликнула:

— Поняла, Коноха!

— Что поняла?

— Все порезанные книги! Думаю, все они могли быть рассказами из хрестоматий!

С этим она погрузилась в объяснение.

— Там же была «Совиная луна» Джейн Йолен, верно? «Старика Дайдзо и ружьё» Хатодзю Муку, «Домашнее задание пришельца» Сакё Комацу и «Древний чистик» Китахары Хакусю я читала в своей начальной хрестоматии, а «Гроздь винограда» Арисимы Такэо и «Могила дикой хризантемы» Ито Сатио были заданы на лето. Да, уверена, это было для пятого класса.

Когда она так перечисляла названия, они и мне показались знакомыми. Разве «Совиная луна» не о девочке, которая зимней ночью идёт с отцом искать сову?

— То есть книги в библиотеке резали не наугад?

— Выходит, так. Но зачем резать книги?

Токо прижала палец к губе и только погрузилась в раздумья, как…

— Что вы двое здесь делаете?

Я подскочил.

Женщина лет пятидесяти прижимала к груди папку и с подозрением смотрела на нас.

— П-простите. Эм, мы… ну…

Токо выступила вперёд, когда я растерялся.

Выражение её было само воплощение серьёзности, и учительница ахнула. Токо сделала ещё шаг к ней и вдруг разразилась красноречивым объяснением.

— Мы одноклассники и наставники Кадзуси Акутагавы, который когда-то учился здесь. Мы пришли спросить кое-что очень важное о Кадзуси. Пожалуйста, это очень срочно! Не могли бы вы нам помочь?

То ли пылкая мольба Токо тронула сердце женщины, преданной образованию, то ли её образцовое поведение произвело больший эффект… Нас провели через учительские в маленькую комнату с табличкой на двери, усадили на диван и позволили услышать историю.

Ямамура, которую Токо вдохновила говорить без утайки, дважды была учительницей Акутагавы и ясно помнила инцидент.

— Его учительницей тогда была Юка Момоки. Она была увлечённой молодой учительницей, но оттого предъявляла к ученикам чрезмерные ожидания. Не думаю, что она могла смириться с тем, что ребёнка в её классе травили или что она порезала резцом одного из одноклассников. Какова бы ни была причина, по которой Момоки сказала тогда такое Акутагаве, это было ужасно для учителя. Момоки осознала это и глубоко сожалела… Похоже, позже она пыталась извиниться перед ним, но сказанного не воротишь. Должно быть, она чувствовала, что потерпела неудачу как учитель. Вскоре после этого она ушла из школы.

— Почему Момоки винила Акутагаву? Что он сделал? — спросила Токо.

С потемневшим лицом Ямамура прошептала:

— Он сказал Момоки, что одноклассницу травили. Это было естественно для него, ведь он был старостой. Он не сделал ничего достойного порицания. Но на самом деле травли не было. Ребёнок, которого заподозрили в травле, всё равно разозлился, и тогда травля действительно началась. Этот ребёнок повёл остальных, и половина класса стала игнорировать ту девочку, прятать её вещи или нарочно подставлять ей подножки.

Каждое слово Ямамуры тяжело ложилось мне на сердце.

Акутагава не был виноват.

Но будь я на его месте — если бы из-за моих слов кого-то стали травить и учительница винила бы в этом меня, — я, наверное, чувствовал бы, будто меня кромсают ледяные лезвия. И это переросло бы в рану, которая не зажила бы во мне никогда.

Токо тоже выглядела печальной.

Ямамура вздохнула.

— Каномата, девочка, которую травили, и Акутагава были хорошими друзьями и часто занимались вместе в библиотеке. Каномата была ребёнком, который часто был один, но я помню, что Акутагава был единственным, с кем ей, похоже, нравилось разговаривать. Так что ему, должно быть, пришлось особенно тяжело.

«Каномата всё ещё не простила меня!» — вспомнил я, как кричал Акутагава с перекошенным, в крови, лицом. Горло моё сжалось.

— Это всё, что я могу вам об этом рассказать. Надеюсь, это хоть как-то поможет Акутагаве.

— Большое спасибо. У вас случайно нет фотографий их класса, которые мы могли бы посмотреть? — спросила Токо.

Ямамура, казалось, заколебалась, но потом прошептала «одну минуту» и встала. Она принесла с полки в глубине комнаты пачку газет, перевязанных бечёвкой.

Они походили на ежемесячные газеты, печатаемые школой, и были размером примерно вдвое меньше обычных газет. Она полистала их и остановилась.

— Это фотография пятого класса, класс три.

Это походило на групповое фото с экскурсии: все дети выстроились перед туристическим автобусом, держа сумки. Время года, похоже, было примерно то же, что и сейчас. На всех поверх рубашек с длинными рукавами были вязаные жилеты или кардиганы.

— Это Акутагава.

Она указала на высокого красивого мальчика у левого края снимка.

Она передвинула палец к следующему ребёнку.

— А это Каномата.

Увидев тихую на вид девочку с длинными волосами, я вздрогнул.

Что-то в ней напоминало мне Сарасину. Её причёска или манера держаться или…

И это было ещё не всё. С сумки, которую она держала, свисала знакомая на вид игрушка-кролик.

Бледно-розовый кролик.

Он походил на кролика, лежавшего на полу комнаты Акутагавы с отрезанными головой и лапами. Нет — я был уверен, что видел его где-то и раньше…

«У меня пропал кролик».

«Что?»

«Тот, что я купила, когда мы все ходили в тот магазин с Токо. О нет. Неужели я где-то его потеряла?»

Точно! Это был кролик, что висел на сумке Котобуки!

Едва я это осознал, как новый вопрос леденил сердце.

Неужели кролик в комнате Акутагавы мог принадлежать Котобуки?!

Если это правда, может, он где-то его подобрал и унёс домой, не поняв, что он её.

Всё ещё глядя на фотографию, Токо положила палец на девочку, стоявшую у правого края.

— Кто это?

Я едва не вскрикнул снова.

Это была девочка с короткими волосами и холодным выражением лица. Сердито сжав губы, она держала сумку через плечо, и с неё свисал тот же розовый кролик, что и у Каноматы. Холодный пот покатился по моей спине.

Неужели это совпадение?

Лицо Ямамуры мгновенно напряглось от вопроса Токо.

Ей, похоже, было трудно назвать нам имя коротко стриженной девочки.

— …Это Кониси. Она что-то натворила?

— Нет. У неё такая же игрушка-кролик, как у Каноматы, вот я и подумала, что они, может, подруги.

— Ну, возможно. Хотя у Каноматы, похоже, не было друзей, кроме Акутагавы. Может, этот кролик просто был популярен среди девочек, — уклончиво предложила она и закрыла газету.

— Что думаешь, Коноха? — шепнула Токо, когда мы шли к школьным воротам. — Интересно, совпадение ли, что у Каноматы и Кониси были одинаковые игрушки-кролики. И Ямамура вела себя чуть странно. Похоже, она не хотела рассказывать нам о Кониси.

— У меня тоже такое чувство.

Токо остановилась как вкопанная и посмотрела на меня своими ясными чёрными глазами.

— Думаю, Кониси, возможно, и была той, кто травил Каномату.

***

Ты ли сказала, что встретиться тогда было ошибкой? Или я сказал это первым?

В любом случае, в этом мы чувствовали одинаково, и у нас были одни и те же сожаления и одна и та же боль.

Когда мы были маленькими, то, что мы обещали друг другу, было не чем иным, как смутными призраками, и глупой иллюзией было думать, что, когда наши взгляды встретились, наши сердца связались.

В конце концов мы смотрели лишь на самих себя и ни капли не понимали, кто другой человек — какие тайны он прячет внутри себя. И…

Правды о чудовищах, скрытых внутри нас.

Даже сейчас мы несём одно и то же страдание.

Это единственное, что нас связывает.

Но твои тёмные желания отталкивают меня.

Мама, я хочу покоя.

***

Воскресенье я провёл дома, играя с Маикой.

— Ещё, Коноха! — умоляла она, и мы продолжали играть в файтинг на телевизоре.

Глядя, как Маика, с её большими, чистыми глазами, мечется взглядом и ликует или смеётся, я чувствовал себя странно.

Был ли я таким же невинным в детстве?

Смог бы я и дальше сохранять сильное, чистое сердце, никогда не сомневаясь в других и не боясь их, если бы не встретил Миу?

Мне казалось, что каждый раз, когда люди терпят неудачу, они становятся трусами и становятся грязнее.

А в начальной школе Акутагава потерпел грандиозную неудачу. Он всё ещё страдал от тех воспоминаний.

Я не мог дышать, стоило вспомнить Миу, а он всё ещё терзался раскаянием о Каномате. Мы с ним во многом похожи, горько подумал я.

— Увидимся вечером.

На следующее утро — в понедельник — я должен был встретиться с Токо в клубной комнате, поэтому вышел из дома пораньше.

По дороге домой после посещения старой школы Акутагавы Токо была сильно зациклена на игрушках-кроликах, что были на сумках Каноматы и Кониси.

Когда я рассказал ей о кролике Котобуки, глаза её стали задумчивыми.

— Вот как… Кролик Нанасэ пропал?

— В комнате Акутагавы лежала изрезанная игрушка-кролик, помнишь.

— Верно…

После короткой паузы Токо прижала палец к губе и, всё ещё погружённая в мысли, сказала:

— Этот кролик из популярной серии, и у разных цветов разные значения.

— Разные значения?

— Ну, красный — к хорошей учёбе, жёлтый — к удаче в деньгах, голубой — к удаче в дружбе.

— А розовый?

— Удача в любви. Говорят, если держать кролика рядом, тот, кто тебе нравится, начнёт чувствовать то же. Так что розовый — самый популярный цвет.

Я был потрясён, что Котобуки беспокоится об удаче в любви. Обычно она вела себя так, будто ей нет дела до парней.

С другой стороны, то, что у Каноматы и Кониси был один и тот же талисман, лишь углубляло загадку.

Токо говорила о возможности, что именно Кониси травила Каномату.

Если так, разве отношения между Акутагавой, Каноматой и Кониси не несут ещё больше боли?

Почему Кониси травила Каномату? Первопричина этого…

— Я всё ещё не думаю, что Акутагава резал книги или ранил Игараси. Но если это правда…

Токо совсем замолчала. Я понимал, о чём она думает, и чувствовал тревогу, будто стою в мутной тьме.

Когда мы расходились, Токо сказала:

— В понедельник утром, до начала классного часа, приходи в клубную комнату. До этого я проверю то, что меня ещё беспокоит.

Когда я шёл своей обычной дорогой в школу, поздний осенний ветерок колол кожу. Я впитывал ясный солнечный свет, когда заметил Акутагаву, стоящего перед почтовым ящиком.

Он был в школьной форме. Велосипед его стоял рядом, а он стоял с прямой спиной, глядя вниз на длинный белый конверт в руках.

Тревога омрачала его сильный, красивый профиль, и взгляд, устремлённый на конверт, был таким опустошённым и печальным, что мне стало больно.

Не подходи к нему.

Не окликай его.

Отчаянно твердил я себе, сжав челюсти и закусив губу.

Но ноги несли меня к нему, будто притянутые.

Я знал, что это потому, что я слушал Аямэ и Ямамуру.

— Акутагава? — прошептал я почти неслышно, и он вздрогнул и посмотрел на меня, всё ещё держа конверт.

— …Иноуэ.

Я не смог изобразить улыбку. С неловким видом я спросил:

— Тебе разрешили вернуться в школу, да?

Лицо Акутагавы тоже было жёстким.

— Да… пока что.

— Это хорошо.

Молчание затянулось. Нерешительно Акутагава открыл рот.

— Прости за то время. Жаль, что вам с Амано пришлось проделать весь этот путь.

— Ничего. Как твоя рука?

— Почти зажила. Могу даже залезать в ванну, если держать руку снаружи.

— Да?

Снова молчание.

На этот раз прервал его я:

— Эм…

Акутагава мрачно смотрел на меня.

— Эти письма… — я выдавил голос, хотя он застревал в горле. — Я часто вижу, как ты их отправляешь. Кому ты пишешь?

Взгляд Акутагавы слегка отвёл в сторону.

Боль прострелила живот, когда молчание затянулось.

— Семья снова попросила тебя что-то отправить? — слабо спросил я, но тут Акутагава выдохнул.

— Нет, это мои письма. То, другое, тоже.

Он повернулся ко мне широкой спиной и тихо опустил конверт в почтовый ящик.

Потом он обернулся, и с лицом спокойным, но почему-то мрачным, сказал:

— Не пройдёшься со мной немного, Иноуэ?