Глава 7. Желание Литературной барышни

Когда я проснулся, голова была тяжёлой, как свинец.

Я взглянул на часы у кровати.

Пора бы вставать…

Но я не хотел идти в школу. Не хотел участвовать в пьесе.

Я хотел хныкать и запереться, как тогда, в средней школе. Но когда я подумал, как расстроится моя семья, я с покорностью выбрался из постели.

— Доброе утро, Коноха. Хочешь завтрак?

— …Да.

Я съел яичницу с беконом, тост с яблочным джемом, кукурузный суп и овощной сок, почти не чувствуя вкуса — совсем как накануне за ужином.

— Увидимся вечером.

Я закинул сумку на плечо и вышел за дверь.

Может, пойти куда-нибудь в другое место? В кино или в интернет-кафе…

Я вышел на дорогу, размышляя об этом, как вдруг…

— Доброе утро, Коноха.

Дождь прекратился, воздух был прохладным, и с ясного неба лился яркий свет. Слабый запах дождя ещё витал над улицей, где стояла Токо, держа в руках сборник стихов Роберта Браунинга. Она посмотрела на меня и сияюще улыбнулась.

— Я пришла за тобой. Пойдём вместе.

Это был тот же взгляд, что и тогда, когда я только поступил в старшую школу и она заставила меня вступить в литературный клуб, — она приходила ко мне в класс каждый день, чтобы я не сбежал домой.

Добрый, лучезарный взгляд.

— Ну же, Коноха, пора на заседание клуба.

Токо закрыла сборник, затем с лёгким подскоком встала передо мной. Её длинные косы, похожие на кошачьи хвосты, взметнулись в воздух. Токо, как всегда, наклонила голову набок, будто ничего не случилось, и светло посмотрела на меня снизу вверх, и от этого у меня загорелось горло и сжалась грудь.

— …Ну и хлопотная ты, — сказал я, сдерживая подступившие чувства, и голос мой дрожал. — Вечно, вечно суёшь нос не в своё дело. Мне это надоело. Я не хочу участвовать в пьесе. Акутагаве тоже будет лучше без этого.

Я был как ребёнок, закатывающий истерику, а Токо была как мать, когда спросила с добрым лицом:

— Ты не хочешь участвовать в пьесе, потому что тебе тяжело видеть, как страдает Акутагава? Или потому что тебе самому больно?

— И то и другое.

Лицо Токо чуть поникло.

— Но если ты так поступишь, вы с Акутагавой так и будете мучиться.

— Меня это устраивает. Лучше, чем лезть из кожи вон ради чего-то, а потом потерпеть неудачу и страдать ещё больше.

Токо поникла ещё сильнее.

Её печальное, обеспокоенное лицо всегда действовало на меня.

— После того как ты вчера ушёл, Акутагава ничего не сказал, но выглядел он измученным. Неужели ты не думаешь, что Акутагаве сейчас нужна наша помощь?

— Я не могу. Я сам еле держусь.

Я дрожал, опустив голову. Печальный, но чистый голос Токо звучал как свежая вода.

— Знаешь… когда ты стал второгодкой и я увидела, как ты разговариваешь с Акутагавой в классе, я так за тебя обрадовалась. Я подумала: «Как хорошо, у Конохи появился друг». С первого года ты никогда не пытался ни с кем подружиться, и казалось, что ты всегда держишь дистанцию, когда разговариваешь с людьми. Я всегда думала, было бы здорово, если бы ты завёл друзей. То есть, я ведь в следующем году выпущусь и уйду. Тогда ты останешься в литературном клубе один.

Неужели она хотела сказать, что так рьяно привлекала участников не ради сохранения клуба, а потому что волновалась, оставляя меня одного? И причина, по которой она так радовалась участию Акутагавы в пьесе и не отступала в клубе, была в том, что она не хотела оставлять меня одного…?

Я боялся, что доброта в голосе Токо заставит меня расплакаться, и поспешно заморгал, отгоняя слёзы.

— Ты невыносима! Вечно мной помыкаешь, вечно говоришь только эгоистичные вещи… Мне не нужны были друзья. Я не хотел никого впускать в свою жизнь. Отношения, которые длятся вечно, бывают только в наивных сказках. А если в них поверишь… когда тебя предадут — останется только боль.

Если отношения всё равно когда-нибудь рухнут — лучше вообще в них не вступать.

А ещё Акутагава… Я хотел, чтобы всё оставалось как раньше. Просто. Легко. Но тебе нужно было вмешаться! Заставить его играть в пьесе, копаться в его прошлом… Ты заставила меня узнать о нём то, чего я знать не хотел!

И теперь я такой же, как Момоки, которая переложила вину на Акутагаву. Скажу ещё хоть слово — и раню Токо. Я ненавижу эти неуправляемые, детские эмоции. Я устал. Устал от всего этого.

— Я не хотел ничего этого знать… Не хотел ни с кем сближаться… Лучше бы я никого из них не встречал…

Лучше бы я не встречал ни Миу. Ни Акутагаву.

Лицо Токо омрачилось, и она печально посмотрела на меня.

Не говори больше ни слова, Коноха.

Я сжал губы и опустил голову.

— Значит, ты думаешь, тебе было бы лучше, если бы ты никогда не встречал меня?

Когда я поднял лицо, ясные чёрные глаза Токо смотрели прямо на меня — неотвратимо.

— …Гр-р.

Сердце моё пронзило, веки загорелись, горло свело.

— …Это нечестно.

Да. Это было нечестно.

Совершенно нечестный. Трусливый вопрос.

Все улыбки, все тёплые слова, все советы, которые Токо дарила мне до сих пор, промелькнули перед глазами одно за другим — и что-то горячее, жгучее поднялось из самой глубины груди.

В конце долгой зимы — под белоснежной магнолией на школьном дворе — я встретил Токо.

«Я Амано Токо, класс восемь, второгодка. Как видите, я литературная барышня».

«Ну же, Коноха, сегодняшние темы: “арбуз”, “поезд-пуля” и “бензобак”. У тебя ровно пятьдесят минут. Напиши что-нибудь очень-очень сладкое! И… начали!»

«У-у-у, эта история слишком острая, Коноха!»

«Я не гоблин! Я просто литературная барышня!»

Дерзкая, беззаботная, неординарная председательница клуба, которая грызла бумагу. Безжалостно помыкала людьми. Заставляла меня из кожи вон лезть, стряпая ей «закуски». Принуждала писать импровизированные истории каждый божий день — хотя я поклялся, что больше никогда не напишу ни строчки. Говорила, что они горькие, или кислые, или ещё бог знает какие, — а потом проглатывала их целиком, не оставляя ни крошки.

Она вела себя эгоистично. Но иногда… иногда казалось, что она беспокоится. Что она говорит мне тёплые слова. Просто так. Потому что хочет.

Токо была единственной, кому я не мог лгать. Так же, как Акутагава не мог лгать своей матери.

Ведь она всё это время видела меня слабым. Жалким.

Она знала всё о моей трусости. О моей глупости.

И потому она была единственным человеком, которому я не мог лгать. А спрашивать меня, хотел бы я никогда не встречать её…

Это было нечестно.

Она уже знала ответ.

Нечестно! Нечестно! Совсем нечестно!

Как же нечестно с твоей стороны, Токо!

— Г-х… это нечестный вопрос. Нечестно спрашивать меня об этом, когда ты уже знаешь…

Слёзы, которые я сдерживал изо всех сил, хлынули из глаз. Я всхлипывал, повторяя, как заведённый:

«нечестно… нечестно…»

Токо подошла ко мне. Её белые ладони легли мне на щёки — прохладные, невесомые.

И я сломался.

Нервы, натянутые до предела, вдруг лопнули. Я опустил лицо, пряча глаза, а слёзы всё лились и лились, и я не мог их остановить.

Токо прошептала строку из пьесы — своим чистым, тихим голосом, как молитву:

«Я верю в тебя. Ты будешь победителем. Твоя доброта и искренность помогут тебе вырасти в великое. Я буду с тобой, когда ты почувствуешь себя совсем одиноким. Иди по пути, в который веришь, с решимостью. Путь твой будет долгим, и глупцы будут принижать тебя. Но у тебя есть предназначение, которое можешь исполнить только ты».

Голосом, густым от эмоций, я ответил:

— Это… не то, что Сугико сказала. Это просто одна из мечт Нодзимы.

— Это правда. Но я не мечта.

Руки, обнимавшие мои щёки, переместились и взяли мои ладони. Потом она прижала мои руки к своему сердцу.

— Я здесь.

Её умные глаза смотрели прямо в мои.

Под пиджаком и рубашкой её формы я почувствовал сердцебиение Токо. Оно отдавалось прямо в мою ладонь.

Грудь Токо была костлявой и твёрдой, но тёплой, и под её кожей я чувствовал доказательство того, что Токо жива и существует.

Тук… тук… билось оно.

Я не мог перестать плакать.

Горло и грудь словно разрывались, и горячие слёзы хлынули из меня, как вода из сломанного крана.

Слушая сердцебиение Токо через ладонь, я кое-что понял.

Я решил, что после Миу никогда больше ни к кому не привяжусь. Но я понял, что всё это время я глубоко привязывался к Токо.

Что, каждый раз, когда я так жалко плакал перед ней и выплёскивал свои чувства, я чувствовал тепло рук Токо — и поднимался снова. Я никак не мог желать, чтобы никогда не встречал Токо.

— Ну-ну, хватит плакать. Можешь воспользоваться моим платком.

Мягко высвободив ладонь из нашего переплетённого хвата, Токо достала голубой платок. Я взял его и, прижав к лицу, сказал:

— Это тот платок, который я тебе одолжил.

— Что?!

— Это было больше трёх месяцев назад.

— Правда? — пробормотала Токо. Потом смущённо продолжила: — После того как вытрешь лицо, пойдём в школу?

— Ага.

После того как я плеснул водой в лицо у раковины в школе, я направился в свой класс.

За один день класс превратился в манга-кафе. Парты сдвинули в столы, расставили по комнате со стульями; манга, которую все принесли из дома, выстроилась на полках; а на стенах развесили плакаты с аниме-персонажами.

— Акутагава уже здесь? — спросил я.

Одноклассник ответил:

— Он на утренней тренировке в зале Кюдо.

Я пошёл в зал и нашёл Акутагаву одного, в форме для Кюдо, лицом к мишени.

Он натянул лук; выпрямил спину; напряжённо, твёрдо посмотрел на мишень; и отпустил стрелу.

Стрела прошла мимо мишени и вонзилась в маты за ней. Увидев это, он нахмурился от боли.

— Акутагава?

Я окликнул его, и его глаза расширились от удивления.

— Иноуэ…

— Прости за вчерашнее. Меня тоже в последнее время что-то гнетёт, и я просто сорвался. Я пытался убежать. Но остановился. Так что я хотел спросить: выступишь со мной в пьесе? Мы могли бы вместе встретиться лицом к лицу с тем, чего боимся.

Глаза Акутагавы расширились ещё сильнее, и он посмотрел на меня сверху вниз.

Я поднял лицо, чтобы ответить ему взглядом.

Без страха, с улыбкой, достойно.

Удивление в глазах Акутагавы постепенно сменилось оптимистичной решимостью.

— Хорошо.

Он кивнул и чуть улыбнулся.

В тот миг я почувствовал, будто освежающее чувство сопереживания хлынуло мне в лёгкие вместе с чистым утренним воздухом.

Когда я вернулся в класс с Акутагавой, который уже переоделся обратно в форму, там царило странное оживление.

Что-то случилось?

Тут ко мне подбежала Мори, подруга Котобуки.

— Иноуэ! Нанасэ упала в обморок, и её отнесли в медпункт! Сказали, простуда. У неё жар!

— Что?!

Мы с Акутагавой бросились в медпункт и нашли Котобуки лежащей на кровати, тяжело дышащей, с пылающим лицом.

— Я… прости, Иноуэ. Я…

Она посмотрела на меня со слезами в глазах.

— Я всё равно буду играть в пьесе, — прохрипела она. Что-то в её достойном проявлении решимости засело у меня в сердце.

— Нельзя. Тебе нужно позвонить семье и идти домой.

— Но тогда я доставлю всем столько хлопот.

— Ты не виновата, Котобуки. Это моя вина, что ты заболела.

Причина, по которой она заболела, — она стояла под дождём так долго. Я не мог позволить ей чувствовать себя виноватой.

— Всё в порядке. Мы справимся с пьесой.

Я сказал это с улыбкой, лишённой всякой фальши, и глаза Котобуки снова наполнились слезами.

— Х-хорошо…

— Ч-что?! Нанасэ упала в обморок с температурой?! — закричала Токо, выпучив глаза.

Она была одета в костюм горничной, работая официанткой в карри-ресторане своего класса.

— Сыграешь Сугико вместо неё, Токо? Держу пари, ты и так знаешь все реплики наизусть, — сказал я.

— А как же Нодзима?

— Я сыграю его, — ответил я решительно. Глаза Токо чуть расширились; потом она быстро улыбнулась и кивнула.

— Хорошо.

Тогда Акутагава спросил:

— Если ты играешь Нодзиму, кто будет играть Хаякаву?

— У Хаякавы почти нет реплик, так что мы можем его убрать с импровизацией.

— Верно. Так и сделаем. До поднятия занавеса почти не осталось времени. Нам нужно найти Тиа и всё обсудить.

В тот момент появилась Маки со скетчбуком в руках.

— Бонжур, Токо! Я пришла полюбоваться твоим костюмом горничной. Вижу, настоящая красавица действительно хороша в чём угодно.

— Аргх! Почему ты здесь?! Мой менеджер сказал тебе, что я не буду здесь до обеда!

— Ты не думала, что такая очевидная ложь меня обманет, правда? Ну же, сдавайся и дай мне тебя зарисовать.

Токо стянула фартук и сунула его Маки.

— К сожалению, возникло кое-что крайне срочное. Мне нужно идти.

— Эй, Токо! Твоя смена ещё не закончилась!

Одна из её одноклассниц, тоже в костюме горничной, бросилась её остановить. Токо указала на Маки.

— Пусть она отработает вместо меня.

— Постой, что? Токо!

Такэда была одета в короткую фестивальную куртку и продавала такояки с лотка во дворе школы, когда мы её нашли. К тому времени, как мы обсудили изменения в постановке, переоделись в костюмы и вбежали в зал, до поднятия занавеса оставалось всего пять минут.

Я стоял за кулисами с Такэдой, и наши груди вздымались, пока мы восстанавливали дыхание.

Я был уверен, что Токо и Акутагава стоят с другой стороны в таком же состоянии.

— Мы едва успели, — сказала Такэда.

— А-ага.

— Я рада, что ты сегодня пришёл и не бросил пьесу. Ты ведь тот, кто сказал мне, что я должна жить.

Я взглянул на неё и увидел, что Такэда не улыбается. Её лицо и шёпот голоса были мягкими и отстранёнными.

— Я такой же, как ты, Такэда. Я всё это время носил маску и избегал сближаться с людьми. Но если я доведу эту пьесу до конца, думаю, я смогу преодолеть эту часть себя. И не только я — Акутагава тоже сможет.

— Я хотела бы это увидеть. Если получится, у меня тоже появится надежда.

Сцена была темна, как ночь, длящаяся вечно. Я не мог ничего разглядеть по ту сторону. Я гадал, о чём думает Акутагава прямо сейчас.

Я хотел преодолеть это вместе.

Я молился об этом так сильно, что сердце моё задрожало.

Прошу, прошу.

Прозвучал сигнал, возвещающий о поднятии занавеса, и мы вышли на сцену.

В лучах прожекторов, похожих на лунный свет, мы с Акутагавой медленно прошли перед закрытым занавесом — он с правой стороны сцены, я с левой.

— Это история обо мне, моём верном друге Омии и женщине, которую я любил.

Мой голос тихо разнёсся по залу через микрофон, прикреплённый к воротнику.

Затем прозвучал глубокий, решительный голос Акутагавы.

— Это история обо мне, моём верном друге Нодзиме и женщине, которую он любил.

Занавес бесшумно поднялся, и третий прожектор осветил центр сцены, озарив стройную спину Токо.

Её прямые чёрные волосы достигали бёдер. Большой бант был завязан на затылке. На ней было чарующее розовое кимоно с развевающимися рукавами и бордовые брюки с завышенной талией.

— Впервые я встретил Сугико в коридоре второго этажа Императорского театра.

Я не был профессиональным актёром, так что, конечно, моя игра не была великолепной. Я просто представлял себе, каким был Нодзима, накладывал его эмоции на свои и старался произносить его реплики громко и чётко.

Пока и голос Акутагавы звучал ровно.

Когда Токо повернулась и волосы её взметнулись, по заполненному залу прокатился вздох восхищения.

Такой красивой, такой прекрасной без преувеличения выглядела Токо с распущенными волосами, и вся её осанка дышала литературной барышней из давней, более чистой эпохи. Она была как фиалка, возвещающая приход весны.

— Куда ты идёшь?

— На урок икебаны.

Всегдашняя гиперактивность, с которой она играла Нодзиму, в роли Сугико смягчилась до нужного уровня. То, как она произносила реплики, и её движения, когда она склоняла голову перед Нодзимой, были просты и изящны.

Я смотрел, как Сугико грациозно удаляется, как Нодзима и смотрел бы на неё, думая:

«Это самый прекрасный цветок, который создала природа.»

Существо нежное, благородное, мечтательное.

«Ненаглядная, ненаглядная девушка. Я стану мужчиной, достойным стать твоим мужем. Пока я не стану таковым — прошу, не выходи за другого».

Я знал, каково это — молиться о чём-то так сильно.

Быть счастливым, просто глядя на того, кого любишь, так что сердце подпрыгивает; неустанно представлять, как всё сложится хорошо; и любить человека беспрестанно, до безумия.

Мои чувства к Миу слились с чувствами Нодзимы к Сугико.

Другие могли бы счесть это всего лишь глупой фантазией или заблуждением.

Может, я не понимал чувств Миу.

Но в моей любви к ней не было ничего ложного.

Стоя у стола для пинг-понга, крепко сжимая ракетку, мы перебрасывали мяч.

На лице девушки, которую он любил, была улыбка наслаждения. Каждый раз, когда она взмахивала ракеткой, длинные рукава её кимоно трепетали, как крылья бабочек.

Я был уверен, что Нодзима хотел бы, чтобы этот миг длился вечно.

«Где ещё найду я женщину столь невинную, прекрасную и чистую, столь заботливую и прелестную? Бог дарует мне эту женщину. Как жесток был бы Он иначе».

«Откуда это счастье? Неужто это иллюзия? Оно слишком щедро для того».

«Я не могу не любить её; я не могу её потерять. Я не приму отказа. Боже, сжалься надо мной. Даруй нам наше счастье».

Но, как бы сильно Нодзима ни любил её, Сугико любила его лучшего друга Омию.

Омия всегда осознавал чувства, которые Сугико к нему испытывала. Поэтому он всегда обращался с ней холодно. По иронии, это лишь сильнее влекло Сугико к нему.

— Почему бы мне не сыграть за Нодзиму?

Омия стоял напротив Сугико у стола для пинг-понга. Акутагава, играя Омию, осыпающего Сугико безжалостными ударами, выглядел напряжённым и суровым. Конфликт, который переживал Омия, проступал почти болезненно ясно.

Это был и собственный конфликт Акутагавы, и его собственное страдание.

После инцидента шесть лет назад он поклялся всегда быть благородным и разумным.

Когда он поступил в старшую школу, он, должно быть, чувствовал такой раздирающий конфликт, когда Игараси попросил его познакомить с Сарасиной и когда Сарасина сказала ему, что хочет расстаться с Игараси. Он, должно быть, мучился от своих решений.

Должно быть, Акутагаву терзало, что он не мог ответить на чувства Сарасины, хотя чувствовал, как они сильны, и его вина перед Игараси, должно быть, разрывала ему сердце.

Он скрывал эти чувства целый год за спокойной внешностью и, не позволяя себе ни одной жалобы, открывался только матери, которая лежала в больнице, — через письма, которые ей писал.

Я не хотел отрицать его неловкость, его почти упрямую честь.

Какой бы глупой она ни была, какой бы ошибочной.

Ты выбрал этот путь после тщательного размышления.

История приближалась к кульминации.

Омия уезжал за границу, чтобы разорвать свою привязанность к Сугико.

— Я молюсь о твоём счастье, — сказал он с тихой улыбкой Нодзиме, который пришёл его проводить.

Сугико смотрела на Омию, и слёзы навернулись на её глаза.

Наши эмоции сливались…

С эмоциями Нодзимы, Омии, Сугико…

Пока я не увижу себя в людях, живущих внутри истории, которую читаю.

Пока я не буду радоваться вместе с ними, смеяться вместе с ними, грустить, страдать, кричать и плакать, перелистывая страницы.

Нодзима делает Сугико предложение, но она ему отказывает.

Прижав к лицу гипсовую маску Бетховена, которую Омия прислал из-за границы, я сидел на корточках в центре сцены и рыдал, изливая чувства Нодзимы.

Разбитое сердце — поистине ужасная вещь.

Я не знал, как мне пережить эту невыносимую боль, которая вмиг разбила мои надежды, покрыла мир тьмой, изрезала сердце в клочья.

Боже — зачем ты забрал у меня единственное, что имело значение?

Миу — я всё ещё не забыл тебя. Каждый раз, когда я думаю о тебе, у меня перехватывает дыхание, и я чувствую, как грудь разрывается. Зачем ты отвергла меня и ушла так далеко?!

Тьма опустилась на сцену, и Омия стоял слева, лицо его было полно муки. Тусклый свет освещал его.

«Дорогой, почтенный друг. Я обязан извиниться перед тобой. Ты всё поймёшь, если прочитаешь историю, которая появится в одном литературном журнале. Я не буду принуждать тебя читать её. Это моё признание. И я прошу тебя судить нас».

Прожектор упал на меня, сжавшегося в центре сцены. Я смотрел вниз на самодельный журнал и жадно перелистывал страницы.

Сугико появилась справа и обратила мучительный взгляд на Омию, стоявшего слева.

Затем, освещённые слабыми прожекторами, Омия и Сугико по очереди начали читать письма, опубликованные в журнале.

— Прошу, не сердитесь, господин Омия. Мне потребовалась вся моя смелость, чтобы написать вам.

Чистый голос Токо страстно говорил о любви Сугико к Омии.

Напротив, Омия упорно отвергал её и молил принять его лучшего друга Нодзиму.

— Ты ещё не ведаешь о добре в Нодзиме. Надеюсь, ты распознаешь его душу.

— Прошу, господин Омия, я хочу, чтобы вы видели во мне самостоятельного человека, женщину. Я хочу, чтобы вы забыли о господине Нодзиме. Здесь только я.

— Ты идеализируешь меня. Даже если бы ты была со мной, это не сделало бы тебя счастливой.

— Ты лжец. Воистину лжец.

Напряжённый обмен продолжался.

Голос Токо был окрашен страстью, щёки её пылали алым, и глаза наполнялись огненными слезами, когда свет падал на неё.

Напротив, выражение Акутагавы становилось всё темнее и твёрже.

— Я не знаю, как мне ответить тебе. Я в растерянности. Хотел бы я поговорить с Нодзимой. Но мне не хватает нужной смелости. Мне так жаль его.

С каждым произнесённым словом Акутагава хмурился от боли. Его крепко сжатые кулаки дрожали.

Страдание Акутагавы пронзало моё сердце.

Заповедь, которую он себе навязал, — быть благородным; ужас перед принятием решения.

События прошлого связали его по рукам и ногам и безжалостно прижали к земле.

Прошу, не сдавайся. Сбрось свою заповедь.

Ты не плохой человек.

Ты был благороден.

Я хочу, чтобы ты нашёл путь двигаться дальше.

— Я думал, стоит ли отправлять это письмо или лучше не стоит. Думаю, лучше не стоит. Однако…

Он остановился.

Лицо Акутагавы исказилось, он широко раскрыл глаза и уставился в зал, будто только что пережил страшное потрясение.

В третьем ряду от сцены, прямо посередине, сидела Маюри Сарасина с бинтами на шее. Я тоже ахнул.

Она смотрела на Акутагаву, и лицо её было полно муки.

Акутагава окаменел, его чуть приоткрытые губы дрожали. Потом он зажмурился и обхватил голову обеими руками, дыша короткими всхлипами.

Он выглядел в точности как я во время приступа.

Весь зал затих.

Если он не мог произнести свою реплику до сих пор, то теперь, с Сарасиной перед глазами, Акутагава точно не смог бы.

Я хотел броситься к нему, но здесь, на сцене, это было невозможно. Только я почувствовал, как грудь мою сжимает, раздался чистый голос.

— Господин Омия, позвольте ли мне рассказать вам мою историю?

Сугико… нет, Токо — вышла в центр сцены.

Что ты делаешь, Токо?!

Прожектор последовал за ней, будто в панике от её незапланированного движения.

— В этой истории есть очень важная «истина», которая поможет вам в вашем решении. Прошу, выслушайте меня и не затыкайте уши.

В самом центре яркого света, длинные чёрные волосы её развевались, глаза сверкали, как звёзды, и Токо начала свой рассказ.

— Главный герой — мальчик вежливый и благородный, отличник, искусный и в учёбе, и в спорте. Есть ещё два персонажа. Оба учатся с мальчиком в одном году. Одна — серьёзная девушка с длинными волосами, похожая на мальчика. Другая — девушка с короткими волосами и холодными глазами, которую пришлось бы назвать нелюдимой. Обе они любили мальчика.

Акутагава поднял голову и удивлённо посмотрел на Токо.

Глаза Сарасины тоже расширились, и лицо её стало тревожным.

Неужели зрители думали, что это часть пьесы? Они заворожённо смотрели на сцену, захваченные голосом и движениями Токо, несмотря на их недоумение.

С другой стороны, я тоже смотрел на Токо со сцены.

Как литературная барышня разберёт историю Акутагавы, полную боли и стенаний?

Сможет ли Токо вытянуть из него реплику Омии?

— В начале второй четверти, благодаря тому, что их парты оказались рядом, мальчик подружился с длинноволосой девушкой. Длинноволосая девушка не ладила с матерью и была расстроена. Мальчик слушал её горести и давал ей старые книги своей сестры, и всячески подбадривал её. Коротковолосая девушка наблюдала за ними двоими с горечью, всегда чуть поодаль. Поэтому мальчик ошибочно подумал, что коротковолосая девушка его ненавидит. Но на деле, хотя коротковолосая девушка любила мальчика больше, чем могла вынести, длинноволосая девушка и мальчик казались идеальной парой отличников. Она не могла стоять в стороне.

Зрители внимали её рассказу, который, казалось, не имел никакого отношения к основному сюжету.

Зал был тих, как ночной лес, и только чистый голос Токо лился в него.

— Было кое-что, чего хотела коротковолосая девушка. Игрушка-кролик. Этот кролик был талисманом любви, и ей сказали, что если он будет у неё, то мальчик, который ей нравится, ответит ей взаимностью. Коротковолосая девушка, наверное, околачивалась у магазина, увешанного этими кроликами, и умоляла мать купить одного. И наконец получила. Может, теперь мальчик заметит её. Коротковолосая девушка была невыразимо счастлива. Но у длинноволосой девушки был такой же кролик. Более того, это был подарок от мальчика. Коротковолосая девушка была так ужасно обижена, так ужасно опечалена, что толкнула длинноволосую девушку в пруд.

Было очевидно, что главным героем был Акутагава, длинноволосой девушкой — Каномата, а коротковолосой — Сарасина.

На середине рассказа Сарасина крепко сцепила руки на коленях и склонила голову от боли.

Рассказ Токо продолжался.

— Но длинноволосая девушка, его лучший друг, — не та, о ком заботится мальчик; скорее, он заботится о коротковолосой девушке.

Глаза Сарасины метнулись к сцене.

Я тоже застыл с открытым ртом.

Мальчик любил коротковолосую девушку? Но это означало, что в начальной школе Акутагава любил Сарасину!

Акутагава смотрел на Токо широко раскрытыми глазами. Я не мог понять, было ли его выражение подтверждением или отрицанием.

Токо улыбнулась.

— Не верите мне, господин Омия? Отмахиваетесь от моего рассказа как от фантазии литературной барышни? Я рассказываю не без доказательств, знаете ли. На что стоит обратить внимание здесь — так это на игрушку-кролика. Мальчик признался другому другу, что это был подарок на день рождения. Ему было неловко идти одному в магазин, где бывают девочки, поэтому он пошёл туда с длинноволосой девушкой и попросил её выбрать. Само по себе это заставило бы подумать, что он подарил кролика длинноволосой девушке на её день рождения, не так ли? Но это не имеет смысла, — провозгласила Токо, обращая свой величественный взгляд на зрителей.

Зал стал ещё тише, и все затаили дыхание, ожидая следующих слов Токо.

Сарасина будто окаменела.

— На этом этапе я дам вам подсказку. Имя длинноволосой девушки было Эми, что значит «улыбка». Отец дал ей это имя, потому что, когда она родилась, «горы улыбались». Господин Омия, если вы хоть что-то знаете о поэзии, вы должны понимать, на что указывает «улыбающиеся горы». Это сезонная аллюзия на весну, когда растения начинают распускаться и горы кажутся слегка тронутыми цветом. А значит, длинноволосая девушка родилась весной. Длинноволосая девушка сблизилась с мальчиком после летних каникул. Он подарил ей кролика ближе к концу осени. Задолго до её дня рождения. Так почему же мальчик сказал другу, что это подарок на день рождения? Мальчик солгал? Нет. Можем ли мы предположить, что кролик изначально предназначался в подарок на день рождения кому-то другому? Мальчику было неловко идти в магазин одному, поэтому он попросил длинноволосую девушку пойти с ним, чтобы выбрать подарок для кого-то другого. А день рождения коротковолосой девушки был осенью, и к тому же она давно хотела этого кролика.

Изумление проступило на лице Сарасины, когда она смотрела на сцену.

И на лице Акутагавы тоже.

Одетая в развевающиеся рукава и широкие брюки, Токо строила свой рассказ с лёгким ритмом.

Гнетущая, мучительная история постепенно окрашивалась в более светлые, нежные тона.

— Нет, господин Омия? Вы всегда обращались со мной холодно, но именно поэтому я стала одержимы вами. Каждый раз, когда вы были резки со мной, мне становилось грустно, и я ещё больше пленялась вами. Может, этот мальчик был похож на меня? Может, ему была интересна коротковолосая девушка, которая только смотрела издалека и никогда не подходила ближе? Тогда, когда случайно девушка показала ему какую-то доброту или уязвимость, может, он влюбился в эту сторону, такую непохожую на её обычное поведение. Так я это представляю.

Я вспомнил, что Акутагава сказал мне однажды вечером по дороге домой.

«Если девушка показывает мне сторону, которая меня удивляет, я пропал. Например, если я вижу девушку, которая обычно сильная и своенравная, плачущей в одиночестве».

Может, Акутагава давно увидел Сарасину такой. И, может, был пленён этим.

Акутагава смотрел на Токо в открытом потрясении, но теперь опустил глаза и выглядел опустошённым. Вспоминал ли он Сарасину?

Тон Токо тоже стал задумчивым.

— Кролик был подарком на день рождения коротковолосой девушке. Но, может, поскольку у коротковолосой девушки уже был один, мальчик не мог ей его подарить? Тогда кролик, который больше не был нужен, попал в руки длинноволосой девушки. Может, длинноволосая девушка сказала ему, что возьмёт его. Или, может, длинноволосая девушка всё время знала, что у коротковолосой уже есть кролик… Причина в том, что коротковолосая девушка была соперницей длинноволосой за любовь мальчика. Так что, может, она показала кролика, которого получила, коротковолосой девушке и сказала, что он от мальчика. Это лишь догадка, но… какой бы юной она ни была, женщина остаётся женщиной. Некоторые поступают так.

С печальным выражением, опустив глаза, Токо продолжила рассказ.

— Длинноволосой девушке пришлось перевестись в другую школу. Но перед этим она пришла к коротковолосой девушке и отдала ей книгу и кролика, полученных от мальчика, попросив вернуть их ему. Потом она извинилась. Почему длинноволосая девушка не вернула их напрямую мальчику? Почему она намеренно доверила их коротковолосой? Я чувствую, что это тоже показывает, что длинноволосая девушка знала, кого любит мальчик, и ей было жаль, что она забрала кролика себе.

Лицо Сарасины стало меланхоличным, пока она смотрела на Токо.

Шесть лет назад в начальной школе Сарасина отрезала кролику голову, вырезала «Мандарины» из книги и отправила их обе Акутагаве.

Но это было неизбежно. Она сама страдала и была ужасно ранена.

Длинные рукава её взметнулись, и Токо повернулась лицом к Акутагаве.

— Ну, господин Омия? Вы можете подозревать, какое отношение эта история имеет к вам. Но в истории этих детей скрыта очень важная истина, которая позволит вам выковать себе новое будущее здесь и сейчас. Господин Омия, вы боитесь принять меня. Таким образом, вы боитесь иного будущего. Из самой глубины души вы боитесь, что ваше решение разрушит всё, повергнет всё в хаос! Хотя вы благороднее всех, вы по сути похожи на того маленького мальчика — боитесь, что по собственной глупости примете неверное решение! Но, господин Омия! Кто может решить, будет ли будущее тех раненых детей, ныне разбросанных по ветру, суровым и мрачным? Кто знает — может, блестящее будущее открывается перед ними!

Шок промелькнул на лице Акутагавы.

Глядя прямо в его шок, литературная барышня провозгласила громко и мощно:

— Когда вы закрываете книгу, история заканчивается? Нет! Это такой пресный способ читать. Каждая история живёт вечно в нашем воображении, и её персонажи продолжают жить. Мы можем сделать эти истории полными сияющего света или сделать их печальными и опустошёнными. Поэтому я, литературная барышня, представляю чудесное будущее для тех детей! Я уверена, что длинноволосая девушка где-то в новом месте и что она оправилась от своей печали, примирилась с родителями и начинает заново, будто переродилась! Коротковолосая девушка пережила ещё одну трагедию, потеряла кого-то важного и даже ранила себя, но даже так её ждут столько невероятно счастливых моментов в жизни просто потому, что будущее всё расставит по местам. Я уверена, она будет наслаждаться каждым днём своей жизни, будет пробиваться вперёд, и многие люди будут любить её, и она будет любить их в ответ всем сердцем.

Как луч света, пробивающийся сквозь просвет в облаках, сильный, добрый голос Токо звучал величаво.

— Ну, господин Омия? Мы все связаны со многим. С семьёй, друзьями, любимыми; с гневом, радостью, грустью, ненавистью! Всё это необходимо кому-то, и он может думать, что умрёт, если разорвёт эти связи. Но люди рождаются в этот мир, разрезая пуповину, связывающую их с матерью. Есть будущее, на которое невозможно вступить, не разорвав связей. Есть вещи, которые можно узнать, только сломав всё или ранив других. Есть горизонты, которые открываются так же. И сердца. Хотя история, которую я только что рассказала, повествует о человеческой глупости и печали, это также история перерождения, история начал! Яркое будущее ждёт с распростёртыми объятиями. Вот что это за история! И наша история тоже…

Румянец разлился по щекам Токо, и глаза её сверкали, как яркие звёзды.

Голос её был полон светлой надежды.

Акутагава слушал о будущем, которое Токо ему рассказала, с простым изумлением в глазах.

В зале Сарасина дрожала и плакала.

— Знаете ли вы об удивительном Докторе Истине, который появляется в истории одного знаменитого автора Общества Белой берёзы? В своём стремлении к истине и красоте он говорит следующее: «Если ты никогда не поднимешь руки в поражении, ты никогда не узнаешь, что истинно! Когда есть вещи, которые ты не можешь вынести, нормально просто плакать! Вещи, которые мы можем вынести, не имеют силы преобразить нас. Именно потому, что в жизни есть вещи, которые мы не можем вынести, люди могут переродиться!» Через свои многочисленные истории автор, который послал Доктора Истину в мир, воспевал силу и доброту, которые есть в людях. Он верил в людей, любил людей и писал истории перерождения простым, неподдельным языком! Конечно, бывают времена, когда ты не можешь верить в себя, не говоря уже о других, и будут неудачи и падения. Каждый несёт с собой свою боль, растерянность и страдание. Никто не свободен от тревог. Никто не свободен от страданий. Никто в мире не свободен от того, чтобы хотя бы раз потерпеть не удачу! Потому что все люди — глупцы! Я и ты, и персонажи каждого когда-либо созданного произведения, и живые люди, живущие в мире, — у всех есть что-то глупое в них. Если бы люди не были глупцами, они никогда не смогли бы создать искусство или литературу! Все мы, каждый из нас, — глупец! Школы и общество — просто группы глупцов. Сначала нужно понять это!

Тёмные тени в глазах Акутагавы рассеялись, будто он медленно просыпался от кошмара на рассвете после долгой, долгой ночи.

Его сжатая челюсть расслабилась, и на лице появилось освежённое выражение, будто смывшее всю его боль и страдание.

Токо вложила все свои силы, чтобы сказать ему это.

В темноте она была ярко освещена прожектором.

Её блестящие чёрные волосы, её щёка и лоб, мокрые от пота, линия её шеи — всё сверкало, будто инкрустированное звёздами ночного неба.

Не останавливаясь ни на мгновение, всё так же сильно, её розовые губы продолжали ткать слова тепла.

— Не беспокойся обо всём, что может случиться, и не застывай, пытаясь быть умным! Не будь пленником цепей, которые тебя связывают! Попробуй представить что-то счастливое, что будущее яркое и чудесное! Твоё воображение может зайти слишком далеко, и ты можешь потерпеть неудачу, или можешь почувствовать себя жалким или пристыженным, и, конечно, неправильно ранить людей ради ошибочной мечты. Но если ты ошибёшься и споткнёшься, ты должен встать и идти дальше! Даже если случаются болезненные вещи, будущее в итоге всё расставит по местам, так что не падай духом. Мы все глупцы, так что будь глупцом, который хранит идеалы в сердце. Будь глупцом, который действует, не боясь неудачи. Нормально быть глупцом. Говори, что думаешь, свою правду, от всего сердца и по-своему, своим голосом и своими словами! Реши в сердце, какой путь ты выберешь!

Тёплое небо на закате заполнило моё сознание.

Яркое, мягкое, оранжевое небо…

Сначала один, потом другой ярко окрашенный мандарин взлетел к нему.

Бледные руки Токо бросали мандарины один за другим в вечернее небо, и они летели дугой над головой.

Три. Четыре. Пять.

С солнечной улыбкой, с добрыми глазами, с косами, размахивающими в такт, смеясь светлым голосом…

Мрак, засевший в моём сердце, растаял в кисловатом аромате.

Челюсть Акутагавы была сжата, и в глазах его сверкнула решимость.

— Я отправлю ему письмо. Прости меня, Нодзима.

Он произнёс эти слова тихо, но отчётливо.

Это был разрыв Акутагавы с прошлым.

Я услышал это, и Сарасина тоже.

Сарасина больше не дрожала. По её щекам текли слёзы, но она подняла лицо и смотрела на сцену с чем-то похожим на молитву в глазах.

Выпрямив спину, Акутагава протянул руку к Токо и закричал, лицо его пылало страстью:

— Мой любимый ангел, приезжай в Париж с Такеко. Пришли мне каждую свою фотографию с младенчества. Даже если это будет стоить мне мира, я не потеряю тебя. Но если я обрету весь мир с тобой рядом — какое счастье, какое счастье это будет.

Улыбка расплылась по лицу Токо, изысканно расцветая на её чертах.

Её длинные чёрные волосы раскинулись, как крылья, когда она побежала к Акутагаве.

Прожектор последовал за ней.

Затем свет, сиявший на Акутагаве, и свет, сиявший на Токо, смешались и слились в один прожектор. Токо широко раскинула руки, лицо её вспыхнуло радостью, и она бросилась на грудь Акутагавы с силой захвата и обняла его.

— Спасибо! Спасибо, господин Омия! Спасибо!

Обычно в этой сцене Сугико должна была медленно идти к Омии с улыбкой, и Омия подходил к Сугико; затем Сугико нежно вкладывала руку в ладонь Омии, и двое смотрели друг другу в глаза и улыбались.

Но Токо, наверное, была слишком счастлива.

Глаза Акутагавы вылезли из орбит, когда она неожиданно обняла его, но лицо его быстро просветлело, и он нежно обнял её в ответ.

Что касается истории, это было безупречное исполнение знаковой сцены. Но, честно говоря, глядя, как это разыгрывают прямо передо мной, я почувствовал ревность.

Ты слишком восторженная, Токо.

Может, причина, по которой моё сердце заныло и я почувствовал горечь и тоску, была в том, что я слился с эмоциями Нодзимы.

Тьма опустилась на сцену, и радостные влюблённые исчезли в тени.

Свет сверху выхватил меня, сжавшегося в центре пустой сцены и смотрящего вниз на раскрытый журнал в моих руках.

Омия обрёл женщину, которую любил больше всего, ценой дружбы, но Нодзима потерял лучшего друга и любимую женщину одним ударом. Трудно было встретить лицом к лицу эту боль, это отчаяние, это страдание.

Но, как сказала Токо, есть будущее, на которое нельзя вступить, не разорвав связей.

Есть вещи, которые можно открыть, только сломав всё или ранив других. Есть горизонты, которые открываются так же. И сердца.

Теперь и я хотел в это верить.

Что за тьмой открывается новый мир.

Что даже если мы разминёмся, даже если оскорбим друг друга, даже если уничтожим друг друга, даже если расстанемся, даже если раним и будем ранены, мы сможем снова взяться за руки когда-нибудь — я хотел верить, что такие отношения существуют.

Так что я тоже больше не буду бояться принимать решения.

Я разорвал журнал пополам и встал, затем швырнул маску, которую Омия прислал, о сцену.

Гипсовая маска громко разбилась, и белые осколки разлетелись.

Я закричал в зал, будто разрывая тяжёлые цепи, которые связывали меня до сих пор.

«Я могу вынести это в одиночку. И из этого одиночества что-то родится. Может, придёт время, когда мы пожмём друг другу руки на вершине горы. Но до тех пор мы пойдём разными путями».

Силы покинули мои ноги, и я снова рухнул на сцену.

В свете, который постепенно угасал и исчезал, я склонил голову и держал её, стеная тихим голосом.

«Я наконец выдержал одиночество. Неужели мне суждено вынести ещё больше — совсем одному? Помоги мне, Господи».

Наверное, я заберусь в постель и снова заплачу.

Наверное, будут сожаления. Разочарования.

Наверное, я снова подумаю: я не могу справиться с этой болью.

Но даже так — человек плачет. А потом встаёт. И снова идёт.

Вот тогда и начинается его настоящая история.

Я жался в темноте. И тут — аплодисменты. Громкие, оглушительные крики сотрясли зал и достигли моих ушей.

***

Эпилог — Друзья

После того как пьеса закончилась, Сарасина пришла в класс, служивший нам гримёркой. Глаза её были красными и воспалёнными, но что-то в её лице было освобождённым и свежим.

— Прости, что доставила столько хлопот. Я буду держаться от тебя подальше, Акутагава… Я боялась быть одной. Мои родители только и делают, что ссорятся, и с самого детства я проводила дни рождения одна. Я хотела, чтобы кто-то отпраздновал со мной день рождения. Но после того как я увидела вашу пьесу, я почувствовала, что теперь справлюсь одна.

— Это я должен извиниться.

Акутагава поклонился Сарасине.

Сарасина и Акутагава… оба выглядели чуть одинокими.

— Эй, есть кое-что, что я хочу вам обоим показать, — сказала Токо радостно, протягивая сборник эссе какой-то средней школы. — Я вообще-то хотела, чтобы Акутагава прочитал это до начала пьесы, но потом Нанасэ упала в обморок, и мы носились повсюду, и я упустила момент. Прочитай страницу с закладкой.

Акутагава недоверчиво взял книгу и открыл на странице с фиолетовой закладкой.

Остальные из нас заглянули сбоку.

Когда мы это сделали, мы увидели написанные от руки имя и название на странице.

«СБОР МАНДАРИНОВ» ЭМИ КАНОМАТА КЛАСС 1, ГОД 2

— Это эссе Каноматы?

Токо улыбнулась.

Акутагава и Сарасина начали жадно читать.

«В воскресенье мы с мамой и папой поехали собирать мандарины в сад неподалёку».

Эссе начиналось с этого предложения, рисуя нежную сцену семьи, наслаждающейся сбором мандаринов. Дальше говорилось:

«Мы все ели мандарины вместе, и я вспомнила рассказ Рюноскэ Акутагавы “Мандарины”. Я прочитала этот рассказ давно с моим другом, и сразу после того, как я сменила школу, я перечитывала его снова и снова, когда мне было одиноко, и он подбадривал меня. Это был очень важный для меня рассказ, и он мой любимый».

Пока Акутагава и Сарасина читали эссе, на их лицах появились улыбки, тронутые меланхолией.

Токо мягко прошептала:

— В будущем, о котором я говорила на сцене, была толика правды.

Каномата не могла выразить свою подавленность о родителях иначе, как разрезая учебники, но живя где-то в новом месте, она примирилась с ними и жила в покое.

Каномата больше не была несчастна и не держала ни на кого обиды. Она хранила минувшие дни как тёплые воспоминания.

Я был уверен, что узнать это значило, что Акутагава и Сарасина оба смогут быть счастливы и спокойны.

Как видеть мандарины, покачивающиеся на фоне заката…

Так выглядели их лица.

— Я ненавидела «Мандарины» Рюноскэ Акутагавы, — пробормотала Сарасина. — Но я попробую прочитать их снова. Держу пари, теперь я прочту их совсем другими глазами.

Сарасина собралась уходить, но Акутагава окликнул её.

— Кониси — я попросил Каномату выбрать того кролика, чтобы подарить тебе на день рождения. Это тоже было правдой. Однажды я проходил мимо твоего дома и увидел, как ты плачешь одна во дворе, и после этого я начал любить тебя.

Акутагава назвал её Кониси — не Сарасина.

В больнице я спросил Акутагаву, нравится ли ему Сарасина, и он с меланхоличным видом ответил:

«Раньше да».

Думаю, это было неприкрытой правдой. Не только чувство вины, но и то, что он любил её в детстве, не давало Акутагаве оттолкнуть Сарасину.

Глаза Сарасины чуть заблестели от слёз, и она улыбнулась.

— Спасибо. Прощай, Кадзуси.

Сразу после того, как Сарасина ушла, Маки вошла, сменив её.

— Браво! Ты была великолепна на сцене, Токо! Я наслаждалась каждой минутой, так что прощу тебе то, что ты заставила меня работать официанткой в карри-ресторане в костюме горничной.

— Ты правда это сделала?! В костюме горничной? — закричал я, потрясённый.

— Разве я когда-нибудь отказывала Токо в просьбе? — нагло ответила Маки. — О да, Токо! Тот распутный мальчишка, в семье которого ты живёшь, он заходил в ресторан.

— Ты имеешь в виду Рюто?

— Да. С целым стадом девушек вокруг. Этот мальчишка не изменился. Когда я пошла принять его заказ, он отпрянул, глаза его вылезли, и он сказал: «Ну и страшилище», так что я пнула ножку его стула и опрокинула его.

Она обворожительно улыбнулась.

Когда я представил эту девушку в костюме горничной, приветствующую посетителей в ресторане, я почувствовал огромное сочувствие к возгласу Рюто. Хотя если бы я это сказал, она могла бы пнуть и меня.

— Спасибо, Маки. За пьесу и за всё остальное тоже. Я правда рада, что ты была там.

Токо обычно избегала Маки по возможности, но поблагодарила её со странной скромностью и поклонилась.

Маки, должно быть, использовала свои связи, чтобы достать сборник эссе, и отдала его Токо.

Но какова была «компенсация»?

Глаза Маки сверкнули удовлетворением.

— Неужели моя любовь наконец до тебя дошла? Если я сейчас попрошу, ты разденешься для меня?

— Нет! — закричала Токо, лицо её пылало, и Маки усмехнулась.

— Ну ладно. Жаль. Я и так получила достаточно «компенсации».

Токо фыркнула.

Маки придвинула лицо ближе к моему и прошептала:

— Оркестр скоро даёт концерт в главном зале. Тебе обязательно стоит прийти, Коноха. Увидишь кое-что забавное.

— Э-эй, что ты ему говоришь?!

Токо яростно замахала длинными рукавами кимоно. Маки послала ей ласковый подмигивающий взгляд и вышла из комнаты.

— А? Кое-что забавное? Интересно, что это значит?

Такэда наклонила голову за моей спиной. Она подслушала Маки.

— Н-не бери в голову, Тиа. Забудь об этом! А ты, Коноха, категорически не должен идти на концерт!

После этого началась суматоха с переодеванием обратно в форму; потом Такэда и Акутагава сказали, что им нужно вернуться в свои классы, и мы разошлись. Я побежал к музыкальному залу, где должен был быть концерт. Токо бежала за мной в форме и с неровными косами.

— Ты правда идёшь? Зачем? Классическая музыка просто усыпит тебя. Не лучше ли пойти за анмицу с фруктами?

— Но ты же не чувствуешь вкуса.

— Тогда мы могли бы просто вернуться в клубную комнату, и ты написал бы любовную историю, которая на вкус как это, для своей любимой председательницы.

— Я не хочу возиться с твоими «закусками» посреди фестиваля.

— Почему ты так хочешь пойти на концерт оркестра?

— Лучше спроси, почему ты идёшь за мной, когда так запыхалась.

— Но, но, но…

Токо сжала кулаки на бегу и мотала головой и локтями в детском отказе. Несмотря на эту перетяжку, мы добрались до зала в центре кампуса.

— Не-е-ет! Не входи-и-и!

Токо схватила меня за манжету рукава формы и отчаянно пыталась удержать, но я купил билеты и вошёл, а она всё ещё висела на мне.

В фойе стоял рекламный щит, такой большой, что мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть его целиком.

Это была увеличенная фотография Токо.

Одетая как чирлидерша в майку и мини-юбку, она держала в руках два помпона и прыгала в воздухе с улыбкой на лице. Волосы были собраны в два хвоста, и… было ли это чем-то, что нравилось Маки, или чего хотела Токо — на ней были большие очки.

Её грудь, прикрытая полупрозрачной майкой, была потрясающе плоской, и белая кожа выглядывала из-под неё. Это был рискованный ракурс, который почти, но не совсем показывал пупок, а вдобавок её плиссированная юбка заканчивалась ровно в том месте, где почти, но не совсем было видно бельё. Её белые ноги были согнуты, колени вместе, пока она висела в воздухе.

Рядом со щитом стоял слоган:

«ОРКЕСТР АКАДЕМИИ СЭЙДЗЁ ПРЕДСТАВЛЯЕТ: КЛИЧ В БУДУЩЕЕ».

Так вот какая была «компенсация» на этот раз.

На самом деле, я был почти уверен, что видел Токо, бегущую куда-то в большой спешке с странно неровными косами. Это было после фотосессии?

Я смотрел вверх на щит, убеждённый, а рядом со мной Токо покраснела от затылка до кончиков ушей и завыла:

— Н-нет, Коноха… это не я. Это кто-то из другого класса. Прошу, не смотри… Не смотри, Коноха.

Я хмыкнул.

— Тогда, наверное, ты рада. Есть кто-то ещё с такой же плоской грудью.

Я тут же получил бам по голове.

— Как жестоко! Какой бессердечный ребёнок! И после того как я одолжила тебе тот платок!

— Это был мой платок. Смотри, концерт начинается. К тому же люди смотрят.

Я заметил, как люди в фойе шепчутся: «Эй, это же девушка с картинки», и Токо уткнулась лицом мне в спину.

— Д-давай поспешим и займём места, Коноха.

Это только привлекает их внимание…

Она держала лицо уткнутым, сжимая кулаками мою рубашку, и я обречённо пошёл вперёд. Её тепло у моей спины было чуть-чуть щекотным.

— Г-р-р-р. Я никогда, никогда больше не соглашусь что-то делать для Маки!

Токо продолжала ворчать, даже когда мы заняли свои места.

— Кстати, как поживает твой парень-охотник на медведей? — спросил я, вдруг вспомнив. Её глаза расширились, лицо вспыхнуло, и она отшатнулась.

— Ч-ч-ч-ч-ч-что ты имеешь в виду?

— Зима в Хоккайдо начинается рано, так что ему скоро понадобится его белый шарф.

— Урк…

— Пришли мне приглашение, когда будет ваша церемония в часовне. С билетом туда и обратно.

Токо запнулась, щёки её всё ещё пылали; потом она сверкнула на меня глазами, уязвимая.

— К-Коноха! Ты отвратителен!

Наконец занавес поднялся, и оркестр, гордость Академии Сэйдзё, начал концерт.

Маки на самом деле была в восторге и, казалось, наслаждалась собой, одетая во фрак и размахивая дирижёрской палочкой.

Когда вдохновляющий концерт оркестра закончился и мы вышли наружу, кампус был окрашен нежным закатом.

«Церемония закрытия начинается. Все ученики, пожалуйста, соберитесь в спортзале».

Объявление от организаторов лилось сквозь оранжевое небо.

Мы с Токо разошлись, и я вернулся в свой класс, где Акутагава стоял один у окна, глядя на вид снаружи.

— Акутагава?

— Иноуэ…

Акутагава повернулся ко мне, и я подошёл, чтобы встать рядом.

— Ты не идёшь на церемонию закрытия?

— Как-то странно грустно, что фестиваль заканчивается. Я витал в мечтах

— Никогда не думал, что услышу от тебя такое.

Прохладный ветер дул в открытое окно.

Класс был залит тем же цветом, что и заходящее солнце.

— Но, может, я такой же. Будто в сердце теперь есть трещина. Это не обязательно плохое ощущение… Я был в напряжении весь день, но всё равно было весело, — сказал я.

Акутагава улыбнулся.

— Ага.

Это дружеское настроение было приятным; я хотел погрузиться в него навсегда.

— Знаешь, после того как я поступил в старшую школу, я никогда особо не увлекался школьными мероприятиями. Я думал, что это лишь скучная повинность, и просто нужно было их пережить. Но… я рад, что вышел на сцену с тобой.

— Я был как ты, Иноуэ. Для меня культурный фестиваль, спортивный день, школьная жизнь в целом — были не более чем обязанностью, которую нужно выполнить. Я никогда ничего не делал с друзьями и не наслаждался так. Благодаря тебе и Амано я смог испытать это чувство.

— Токо была той, кто вытянул из тебя реплики. Я ничего не сделал.

— Нет, если бы ты не сказал мне, что мы встретимся с этим лицом к лицу вместе, я бы сбежал ещё до того, как вышел на сцену.

— Правда? Потому что ты точно не сбежал. Но если мне удалось помочь тебе, я рад.

Акутагава улыбнулся, лицо его было освежённым. Это была улыбка, которую может сделать только тот, кто преодолел свою боль. Он разорвал свои цепи собственными руками и начал двигаться к будущему.

И я тоже.

— Я хотел бы быть твоим другом, Акутагава.

Глаза Акутагавы чуть расширились, и на лице проступило удивление.

— Я старался не сближаться с людьми. Когда-то меня сильно ранили, и я не хотел снова обжечься. Мы с тобой во многом похожи. Но теперь я хотел бы быть ближе к тебе. Не мог бы ты быть моим другом, Акутагава?

Его выпуклые глаза чуть опустились, и он выглядел обеспокоенным.

— Есть ещё кое-что, о чём я не могу говорить, Иноуэ. Я могу ранить тебя в конце концов.

Его признание удивило меня. Какие тайны Акутагава мог хранить в своём сердце? О его матери? Или, может…

Вопросы всплывали один за другим, но я улыбнулся ему.

— Я не возражаю. Если ты не хочешь говорить об этом, можешь хранить это в секрете вечно.

Акутагава поднял лицо.

Снова удивление разлилось по его красивым, мужественным чертам.

Я протянул руку.

— Давай будем друзьями. Даже если мы поссоримся или разойдёмся в конце концов, сейчас я хочу быть твоим другом.

Акутагава смотрел на меня, глаза его всё ещё были широко раскрыты.

Я отдал себя его взгляду.

Даже если он ранит меня или я раню его, из этого выйдет что-то новое — связь, которая будет зреть.

Поверь в это…

Глаза Акутагавы тепло прищурились.

Затем он протянул большую ладонь и крепко сжал мою.

Его рука была горячей. Я сжал её в ответ крепко.

Не нужно было признавать это словами.

Мы были друзьями.

***

Давно я тебе не писал.

За последние два месяца я получил от тебя много писем, но не мог ответить. Надеюсь, ты сможешь меня простить.

В своих письмах ты снова и снова просишь меня навестить тебя. Я чувствую, что ты сердишься, но были обстоятельства, которые мне это не позволяли.

Честно говоря, я боялся встретиться с тобой лицом к лицу.

Я встретил тебя прошлой зимой. В третьей четверти моего первого года.

Я пришёл навестить маму и познакомился с тобой, потому что ты лежала в той же больнице.

Ты была совсем одна в коридоре, тренируясь ходить.

Ты спотыкалась и падала много раз, но вставала и начинала идти, шатаясь; потом снова падала, потом снова начинала идти. Твоё тело не слушалось тебя, и ты ужасно раздражалась. Ты часто горько бормотала себе под нос, и казалось, что ты немного плачешь. Тот проблеск твоих слёз засел у меня в памяти, и после этого я почти каждый день прятался за углом и смотрел, как ты ходишь, совершенно не в силах заговорить с тобой.

Затем однажды, после того как ты упала в коридоре, как всегда, всё ещё сжавшись на четвереньках на полу, ты сказала что-то с горьким раздражением.

«Ты вечно стоишь там и подглядываешь за мной. Я не урод в цирке».

Можешь представить, как я был потрясён?

Как я почувствовал, будто хитрое лезвие вонзилось мне в грудь, когда ты подняла лицо и сверкнула на меня, и я увидел яростную ярость и ненависть, горящие в твоих глазах? Как ты пленила меня в тот миг?

Пока я извинялся, ты осыпала меня холодными замечаниями и пыталась держать на расстоянии.

Даже после этого, всякий раз, когда я приходил навестить тебя и пытался поговорить, ты выглядела недовольной и старалась отдалиться от меня.

Если я пытался помочь тебе, твоя ярость вспыхивала, и ты настаивала, что можешь всё делать сама, что не хочешь жалости от кого-то вроде меня, что не хочешь, чтобы я тебе помогал.

Я рассказал тебе о своих чувствах, зная, что ты разозлишься.

Я с самого начала накладывал твой образ на девушку, которую давно ранил.

Та девушка была в том же году, что и я, в начальной школе, и её звали Маюри Кониси. Наверное, я рассказывал тебе эту историю когда-то.

Каждый раз, когда ты оскорбляла меня, я чувствовал, будто она на меня нападает. И так я понемногу искупал вину.

Потому что я верил, что заслуживаю нападок.

Дальше всё становится немного запутанным, но в то время я встречался с Кониси, с которой снова столкнулся в старшей школе.

Но она была не такой, как раньше, и то, какой она стала, делало совершенно невозможным любить её просто как девушку. И то, что это было предательством моего наставника, который был влюблён в неё, может быть, тоже приглушало мои чувства к ней.

Кониси смотрела на меня нуждающимися глазами, говорящими, что нам достаточно просто быть вместе, и никогда не жаловалась и не упрекала меня за то, что я ничего к ней не чувствую. Она полагалась на меня и доверяла мне.

Это было трусливо с моей стороны, но я чувствовал, что она — бремя. Тогда я вкусил ещё более сильную вину из-за этого.

Так что всякий раз, когда отвращение ко мне проступало на твоём лице, которое напоминало мне Кониси из моего прошлого, я чувствовал, что, принимая твоё наказание, я получаю прощение, и это успокаивало меня, даже когда сердце моё разрывалось и я чувствовал такую боль, что думал, она задушит меня.

И так я ещё сильнее тянулся к тебе.

Сначала ты просто презирала меня, как червяка, но, узнав, что я первогодка Академии Сэйдзё, стала жаждать моих визитов. Тогда ты начала расспрашивать меня о всяком о школе. Это было, чтобы выведать у меня информацию о человеке, который жил в твоём сердце с грызущей болью.

Ты сказала мне, глаза твои горели ненавистью, что он глубоко ранил тебя и украл твоё будущее.

После того как я начал второй год и перешёл в тот же класс, что и он, мы с тобой сблизились больше, чем когда-либо. В то же время наши отношения превратились во что-то гораздо более трудное для меня.

Хуже того, ты столкнулась с ним в больнице.

Когда я пришёл в твою палату за несколько дней до летних каникул, ты была бледна и рассказала мне, как он приходил в больницу.

Похоже, он пришёл навестить одноклассницу. Ты одержимо расспрашивала меня, кто была девушка с ним, и был ли он близок с человеком, которого навещал, раз это тоже была девушка, и какие у них были отношения.

После того дня ты стала вести себя странно.

Когда я думал, что ты рассеянно смотришь в окно, твой характер вдруг вспыхивал, или ты ужасно раздражалась, или начинала плакать, или кричать, или бить меня.

Однажды, когда я пришёл навестить тебя, ты лежала в постели и рвала бумагу на мелкие кусочки.

Ты сказала мне, что хочешь писать письма, и попросила купить тебе эту бумагу.

Может, ты планировала отправить ему письмо на своей любимой бумаге.

Думаю, у тебя был какой-то внутренний конфликт, и ты порвала письмо, которое начала писать.

Пока ты рвала письмо, в твоих глазах сверкало неконтролируемое раздражение и ненависть, и на губе была кровь. Наверное, потому что ты так сильно её закусила. На щеках были следы слёз.

Затем, предсказуемо, ты начала давить на меня, чтобы я помог тебе отомстить ему.

Ты, наверное, сама понимала, что это больше похоже на угрозу, чем на просьбу.

Ты была готова использовать любые средства, чтобы привлечь меня как союзника, и кричала, что если я тебя не выслушаю, ты перережешь вены; ты пыталась совершать непристойные действия со мной, называла меня трусом за то, что я не делаю, что ты говоришь, и швыряла вещи. Потом, когда я перестал приходить в больницу, ты начала присылать мне письма почти каждый день.

Поскольку я слишком хорошо знал, сколько решимости и усилий тебе стоило написать так много, меня ещё больше мучило, когда я видел бумагу, почерневшую от стольких напечатанных слов, и неровно написанный адрес на конверте.

Я должен был отложить письма, не распечатывая их, но, к моему отчаянию, я уже начал испытывать чувства к тебе — не как к замене Кониси, а к тебе самой.

Ты могла и правда совершить поступок, который закончил бы твою жизнь.

Сердце моё разрывалось от этой мысли, и, поскольку я знал, что ты способна на это, мои страдания только углублялись.

И тогда я думал: а что, если ты утопаешь в печали, что, если ты плачешь одна, что, если ты молишь меня о помощи? И я не мог не открыть письма.

В какой-то момент я даже начал верить, что исполнение твоего желания может быть искуплением ошибок, которые я совершил в прошлом.

Не думая ни о чём для себя, слушая только твою волю, живя только для тебя. Если бы я мог это сделать, как легко всё было бы.

На самом деле, я однажды попытался положить твоё письмо в его шкафчик для обуви. Я думал, может, если я это сделаю, это поможет мне решиться.

Но внутри меня существовала, непоколебимая, как скала, рациональность, которая говорила, что это неправильно, и в конце концов я порвал письмо и выбросил его.

Быть благородным человеком.

Думаю, я рассказывал тебе, как после того инцидента в прошлом я жил с этим решением: что я должен быть благородным человеком всегда и что я никогда больше не должен никого ранить.

И всё же ты просила меня об этом.

Предать одноклассника и ранить его.

Я не могу выполнить такие просьбы. Это неправильно. Но даже когда раздражение и накал твоих писем нарастали, Кониси медленно сходила с ума от недостаточности моих ответов, и меня загоняли в угол.

Я отчаянно пытался как-то спасти её, но просто буксовал. Действия Кониси нарушали всякий рассудок, и она приближалась к неприступному безумию.

Я едва сдерживал себя, адресуя письма, которые отправил бы тебе, вместо этого моей матери.

И это довело меня до абсолютного предела. Я не смог спасти Кониси, когда она погружалась в безумие, но даже в такой ситуации я не мог не думать о тебе, и это заставляло меня чувствовать себя ужасным человеком. Я чувствовал такое отчаяние, что оно затмило всё остальное в моём сознании.

Я верил, что недостоин видеть тебя таким, каким был тогда. Даже когда я ходил навещать маму, я не мог зайти в твою палату.

Я страдал эти последние два месяца. Клянусь, я не бросил тебя. Это эгоистично с моей стороны — просить, но я хочу, чтобы ты хотя бы поняла это, если ничего другого. Эти последние два месяца были необходимы, по крайней мере для меня.

Теперь, когда проблемы с Кониси решены и я свободен от прошлого, я наконец могу отправить тебе письмо.

Начну с вывода.

Я не смогу загнать его в ловушку или унизить.

Потому что я стал его другом. Ты важна для меня, и он тоже.

Я могу ранить его в конце концов из-за тебя. Но я хочу быть настолько благородным к своему другу, насколько возможно, отныне. Я не хочу устраивать ловушки или совершать другие трусливые поступки против него.

Я говорю тебе это ясно.

Я не мог сказать тебе что-то столь простое эти последние два месяца и был пойман в петлю глупых поступков — резал твои письма канцелярским ножом и резал себя. Я продолжал отправлять ответы моей матери.

Я, наверное, всё ещё глупец.

Но кто-то научил меня кое-чему: все люди — глупцы.

Так что хотя бы будь глупцом, который действует с идеалами в сердце.

И так я признаю глупца в себе и с этим знанием хотел бы двигаться к тебе и к нему.

***

Прошла неделя после культурного фестиваля.

Наша пьеса получила хорошие отзывы, и послания поддержки капали в гоблинский почтовый ящик — то есть в почтовый ящик любовных советов — во дворе школы, с текстами вроде «Это было правда хорошо. Я чувствовала, как сердце болит» и «Теперь я хочу прочитать книги Санэацу Мусянокодзи», что делало Токо счастливой.

Она рвала записки из почтового ящика и подносила их к губам, сияя.

— М-м-м! На вкус как сладкие, свеже сорванные персики… или, может, виноград… которые пришлось долго собирать. Я чувствую, как свежесть наполняет мой живот!

С другой стороны, были записки, в которых говорилось что-то вроде «Покажись в костюме медсестры» или «В следующий раз, пожалуйста, порежь Нодзиму и Омию». Она добросовестно ела и эти, постанывая.

— Урк, это так странно-о-о. Как жареные каштаны и пюре из батата с майонезом сверху! Как копчёный кальмар со сгущёнкой!

— Как там Акутагава? — спросила Токо, когда я добрался до клубной комнаты после уроков, поджав ноги на складном стуле и читая чеховский «Вишнёвый сад».

— Он в хорошем настроении. Сказал, что Игараси вчера пришёл в зал Кюдо и извинился. О, на следующей неделе матч, и я обещал пойти поболеть. А ещё мы узнали, что оба любим кино, так что сходим когда-нибудь вместе.

Я рассказывал ей всякие мелочи, раскладывая пенал и бумагу на столе.

— Это здорово.

Её глаза смягчились, и уголки губ изогнулись в улыбке, как расцветающая фиалка.

Я почувствовал щекотание глубоко в груди.

Тут заглянула Котобуки.

— Эм… простите, что беспокою. Я просто… хотела извиниться за то, что случилось на фестивале. Так что, эм, я испекла ещё печенье. Хочу, чтобы вы взяли его как моё извинение.

Она поклонилась Токо, потом украла взгляд на меня и покраснела.

— О-о-о, спасибо, Нанасэ. Я поделюсь с Конохой. Может, присоединишься к нам?

— Что…?! Эм, нет, у меня дежурство в библиотеке. Мне пора.

— О. Как жаль.

— В следующий раз, Котобуки.

Я улыбнулся ей. Её глаза расширились, и она покраснела ещё сильнее.

— Д-до встречи.

Потом она поспешно вышла из комнаты. Я подумал, что она милая, когда так себя ведёт.

Прижимая к груди аккуратно завёрнутый свёрток с печеньем, Токо наклонилась вперёд, заглядывая мне в лицо, и с дразнящим блеском в глазах спросила:

— Ну, Коноха, что-то случилось между тобой и Нанасэ?

— Я не скажу.

— О-о-о, значит, что-то случилось! — закричала она и надула щёки от возмущения.

Наверное, мне стоит скоро сесть и поговорить с Котобуки. Спросить её, где мы встречались в средней школе.

— Ну же, Коноха. Можешь рассказать своей председательнице. Просто шепни.

— Я не могу отвечать на личные вопросы.

— О, я потрясена!

— Что это значит?

Токо заныла:

— Нечестно хранить секреты. — Но потом она посмотрела вниз на свёрток с печеньем и печально пробормотала: — Я… лгу Нанасэ и всем остальным, правда?

Её внезапное признание засело у меня в сердце.

Токо развязала ленту и открыла свёрток. Печенье в форме сердечек и звёзд весело лежало на салфетке с цветочным узором, наполняя тесную комнату ароматом сахара и масла.

Сладкие угощения, вкус которых Токо не могла почувствовать.

Она взяла печенье в форме звезды своими тонкими пальцами и бросила в рот, прожевала с аппетитом и ярко улыбнулась.

— Держу пари, на вкус это как «Мэри Поппинс» Трэверс! Сладкое, хрустящее и благоухающее миндальной глазурью! — воскликнула она беззаботно, потом ела печенье за печеньем, ритмично жуя и глотая с улыбкой.

— Это на вкус как «Длинноногий дядюшка» Уэбстер! Аромат лимона так ярко разливается по моему языку! Это на вкус как «Таинственный сад» Бёрнетт! Как розовый джем, сладкий, кислый и совершенно романтичный. Может, это печенье с чайными листьями — «Алиса в Стране чудес»? Чуть горьковатые кусочки — самое вкусное!

Токо была безгранично весела и оптимистична, рассказывая, каким ей представлялся вкус каждого печенья.

Все они были для неё непроницаемыми тайнами.

Пряча в сердце мрачные мысли вроде «я отличаюсь от других людей», Токо представляла вкусы сладких угощений и радостно сияла.

Я был уверен в существовании литературной барышни, и, как и мы с тобой, она смеётся, и ноет, и плачет, и падает, когда пытается сделать стойку на руках, и прыгает в воздух, одетая как чирлидерша, и подбадривает людей, и падает, и встаёт.

Я сидел на складном стуле и перелистывал бумагу в блокноте, который положил на стол.

Потом я начал писать угощение, сладость которого Токо сможет оценить.

Моими темами сегодня были «друзья», «приятели» и «дружба»…

***

Госпожа Миу Асакура,

Когда это письмо дойдёт до тебя, я приду навестить.

И я расскажу тебе чувства, которые не мог написать в письме, и скажу ясно и своим голосом о том, как я стал другом с Конохой Иноуэ, который даже сейчас властвует в твоём сердце.

Кадзуси Акутагава

***

Послесловие автора

Здравствуйте, это Номура Мидзуки. Это третий том «Литературная барышня». Мы как раз на середине истории, и даже Коноха, который разражается слезами каждый раз, немного повзрослел.

Вдохновением послужила «Дружба» Санэацу Мусянокодзи. Герои Мусянокодзи так страстны! Они — сокровищница знаменитых строк! Я не могу нахвалиться этой книгой! Я опиралась на первоисточник больше, чем обычно, в этой истории, но есть места, где я немного изменила кое-что для пьесы, так что, пожалуйста, не сердитесь. Я старалась сохранить формулировки оригинала как можно точнее. Есть много знаменитых строк, которые я не смогла включить из-за нехватки места, так что вам обязательно стоит взять в руки «Дружбу» или любую другую его историю и прочитать самому. Уверена, вы встретите слова, которые отзовутся в вашей душе.

В этот раз, как обычно, мне было жаль бедную Котобуки. У неё никогда не очень большая роль, и её всё время отодвигают в сторону, не вовлекая в центральную историю. В каком-то смысле, она, может быть, самая несчастная во всей серии. Я хотела бы попробовать сделать что-то для неё в следующем томе.

А теперь благодарности.

Спасибо иллюстратору Михо Такэоке за её всегда потрясающие рисунки. Цветные иллюстрации во втором томе были фантастическими! На самом деле, в ежегодном рейтинге «Эта лайт-новелла потрясающая!», который публикует Takarajimasha, первый том («Паяц, который хотел умереть») заняла первое место в категории обложек! Благодаря этому мы смогли войти в десятку в общей категории и категории персонажей. Мой редактор был очень доволен, и я тоже была очень счастлива. Большое спасибо всем, кто голосовал за нас.

Я борюсь с этой серией каждый раз и пишу до самой последней секунды, но я получила от неё много поддержки и радости. Я собираюсь оставаться воодушевлённой и бороться до последнего тома, так что надеюсь, вы останетесь со мной. До следующей встречи.

Номура Мидзуки

3 декабря 2006 года