Глава 2

С господином мы и вправду очень ладили.

Пусть знакомы были не так давно, зато сколько между нами накопилось привязанности — хоть ночью вместо одеяла укрывайся. Разверни её во всю длину, расправь складку за складкой — и рек хватит накрыть, и гор, это уж точно. А глубока она настолько, что рядом с ней и наш домашний колодец покажется мелкой лужицей. Стоит только оступиться — и сразу пойдёшь ко дну.

С самой первой встречи, стоило господину меня увидеть, как на губах тут же появлялась улыбка. Не иначе как я крепко пришлась ему по душе. Впрочем, что тут говорить — разве найдётся на свете человек, которому не понравится Ари?

Несравненная красавица с цветущим лицом и обликом, подобным луне.

Стоит мне появиться у воды, как рыбы от смущения прячутся на дно, поэтому дома у нас почти не бывает рыбы на столе. А гуси, что летят высоко в небе, так и падают один за другим прямо передо мной, отчего приходится до отвала есть одну только гусятину.

Кажется, это и называют: рыбы тонут, гуси падают*.

Ёнрэ, где я живу, — такая глушь, что дальше некуда. Стоило привезти из столицы хотя бы связку иголок, как наши деревенские жители уже стояли, вытаращив глаза, и глазели на диковинку. Поэтому в день приезда молодого господина весь посёлок превратился в один большой праздник. 

Вот это было зрелище! Весь народ поднялся на ноги. Гость оказался не просто человеком из столицы, а знатной особой, прибывшей из самого дворца. Золочёный паланкин, пронзительные звуки труб — шум стоял на всю округу. Шёлк, золото, серебро, драгоценные камни, перламутровые сундуки под красным лаком — словом, повозки, нагруженные всем, что только считалось сокровищем под небом, тянулись без конца. Вот уж было на что посмотреть.

При этой мысли я лениво перекатилась на бок и попыталась сосчитать, в какой день мы встретились с господином. Перед глазами маячили четыре согнутых пальца, едва различимые в солнечном мареве. 

Кажется, случилось это в праздник Чхильсок**, в седьмой день седьмого месяца. Я до сих пор хорошо помню то время — именно тогда взгляд господина впервые встретился с моим.

Да разве Чхильсок — обычный день? В этот день вороны и сороки возводят мост через Млечный Путь, а Пастух и Ткачиха встречаются друг с другом единственный раз за целый год. Ох, как же мне неловко... Дальше и говорить не могу.

Между прочим, я всё-таки дочь благородного рода. Разве можно было не возмутиться, когда собственный отец вдруг решил отправить единственную дочь прислуживать кому-то?

Тогда я рыдала в голос и устроила такой скандал, что мало никому не показалось. Кричала, что всё поняла ещё в тот день, когда после смерти матушки, умершей при родах, он сразу привёл в дом наложницу.

Но теперь-то было ясно: раз уж место служанки при таком замечательном господине досталось именно мне, значит, и у отца любовь к дочери переливалась через край.

Где же сейчас мой батюшка? Где человек, который день и ночь трудится, чтобы его дочь могла носить шёлковую накидку и алую юбку?

Я приставила ладонь козырьком ко лбу и широко раскрыла глаза, пытаясь разглядеть знакомое лицо. Но вместо него увидела только стаю чёрных уток, которая, разделившись надвое, кружила над большим буйволом.

В больших городах, говорили, было множество чиновников, назначенных государем, и каждый ведал своим делом. А в Ёнрэ самым главным человеком оставался местный сановник, поэтому моему отцу приходилось заниматься всем сразу: и налоги собирать, и преступления разбирать. Тут и десяти рук не хватило бы.

Из-за этой вечной занятости его целыми днями невозможно было застать дома. Нынче он был так занят, что за весь день я ни разу его не увидела. Где именно находился отец, я и сама не знала, поэтому наугад отвесила поклон на все четыре стороны света, будто бы ему, а потом отправилась своей дорогой.

— Ну что ж.

Я кивнула сама себе, обеими руками подхватила подол юбки и пустилась бежать. Бежать нужно было так, словно только что пришла весть, что матушка, умершая сразу после моего рождения, выбралась из могилы и вернулась к жизни.

По лбу катились крупные капли пота. Разгорячённые щёки пылали так, будто вот-вот лопнут, как переспевшая хурма. Дыхание застревало в горле и никак не желало выровняться.

Но иначе было нельзя. Только так можно было по-настоящему угодить молодому господину. Нужно было непременно показать ему, что я примчалась со всех ног, будто за мной по пятам гнался пожар.

Казалось бы, какая разница — встретимся мы сейчас или чуть позже? Молодой господин обычно сидел себе на шёлковых подушках, спокойный и безмятежный, словно тростник, лениво покачивающийся под ветром. Однако, видно, его светлости этого было мало.

Однажды я, как обычно, размеренным шагом пришла к нему, а он вдруг закрыл лицо ладонями и сказал:

— Ари, неужели ты совсем по мне не скучаешь? Если бы ты и вправду хотела меня увидеть, то не могла бы так неторопливо идти сюда. Ты меня не любишь. Если бы любила, то сразу прибежала бы. Значит, всё, что ты говоришь, — неправда.

— Ох, да как же вы до такого додумались?

Сколько я ни махала руками, уверяя, что это не так, он и слушать не хотел. Более того, начинал так горестно сокрушаться, что у меня не оставалось никакой возможности устоять.

В тот день мне так и не удалось вставить ни слова. Именно тогда я впервые узнала, что лицо плачущего человека может быть настолько холодным.

Господин, который обычно улыбался так, будто держал между губами лепесток пиона, вдруг посмотрел на меня с таким выражением, что душа ушла в пятки. Я тут же бросилась просить прощения, но он лишь отвернулся и сказал, что не может быть моей виной то, что мои чувства не такие, как его.

От этих слов у меня всё потемнело перед глазами.

Капризничал он похлеще беременной кошки. Надулся, обиделся и придирался так, что у меня голова кругом пошла.

Как бы там ни было, в тот день всё закончилось лишь после того, как я, словно цикада, вцепившаяся в старое дерево, повисла на молодом господине и целовала его до тех пор, пока мои вишнёвые губы не начали болеть.

Но ведь нельзя же носиться по всему городу, разодевшись в лучшие наряды, словно молодой жеребёнок. Поэтому с тех пор я срывалась на бег лишь тогда, когда вдали показывались черепичные крыши огромного дома, где жил господин. И это был вовсе не хитрый расчёт — просто его усадьба насчитывала девяносто девять комнат, так что добираться до него приходилось ещё долго.

И зачем только понадобилось строить столько павильонов, если никаких празднеств там не устраивали? Высокие здания теснились одно к другому: этот дом походил на тот, тот — на этот. Стены, которые должны были тянуться ровно, изгибались и петляли, будто чей-то дурной характер. А ворот там было столько, что я даже считать их не пыталась.

Можно было подумать, будто всё здесь нарочно запутали, чтобы человека запереть внутри и не дать ему выбраться наружу. Потому-то в первое время после приезда в усадьбу я не раз терялась.

Ну хоть бы кто указал направление!

Я украдкой покосилась на главные ворота. Массивные створки стояли гордо и важно, расправив плечи, если только о воротах можно так сказать.

И всё же зрелище было забавное. Стражник у ворот оказался таким трусливым, что караулил не внешнюю сторону, а внутреннюю. Со стороны можно было подумать, будто он боится не того, что кто-нибудь проникнет снаружи, а того, что нечто выберется изнутри.

Хм. Такая стать пропадает зря. Так недолго и всё своё мужское достоинство растерять.

Как ни посмотри, а жалкое это было зрелище. Собралось их четверо или пятеро — здоровенных мужиков с остро наточенными копьями, — а трясутся как зайцы. Я презрительно отвернула голову и уже собралась пройти через ворота, как вдруг щёку у меня странно закололо.

Это был один из стражников.

Он смотрел на меня так, будто увидел призрака. Ещё мгновение назад этот человек озирался по сторонам с совершенно белым от страха лицом, а теперь неотрывно глядел прямо на меня.

Из всей компании он был одним из самых молодых. Даже среди рослых и крепких стражников заметно выделялся. Под туго натянутой повязкой, убиравшей волосы со лба, открывалось довольно приятное лицо.

И тут я сразу вспомнила, кто это.

Тот самый парень, который таращился на меня ещё с первого дня, когда я переступила порог дома молодого господина.

С тех самых пор стоило ему меня увидеть, как он начинал ёрзать и нервничать, будто собака, которой срочно понадобилось по нужде. Уже тогда мне это казалось странным. А теперь его лицо не просто побледнело — оно стало почти синюшным, и по коже струился холодный пот. Сердце в его груди колотилось так громко, что даже у меня в ушах зазвенело. 

Ого-о.

Кажется, я прекрасно понимаю, в чём тут дело.

Сколько их уже было — тех, кто на словах рассуждал, что такую оторву никто замуж не возьмёт, а стоило им взглянуть на меня, как лица тут же расплывались в улыбке. Даже двух рук не хватит пересчитать.

Поэтому моим любимым развлечением было слушать признания деревенских парней, сыпавшиеся чуть ли не через день, а особым даром — выслушивать их одним ухом и тут же вышвыривать из головы хорошим пинком. 

Я надменно отвернула голову, но ушки навострила как следует. И вовсе не потому, что этот парень вдруг показался мне милым. Просто было любопытно послушать, какими словами он станет меня завлекать. Я даже слегка приподняла плечо от важности.

Что же это за сладкое признание он собирается произнести, если так долго собирается с духом?

Я украдкой приподняла опущенные веки.

Но лицо стражника вдруг застыло, словно отлитое из железа. Только что на нём читались все чувства, а теперь оно стало ровным и пустым, будто из сердца выжали всё без остатка. Он снова уставился вперёд и принялся сторожить ворота.

Это он что, издевается надо мной?

Я только растерянно моргала, как вдруг у пояса защекотало.

— Ари.

Не только у пояса.

Голос, звонкий и глубокий одновременно, прозвенел совсем рядом, под самым ухом, и от его звучания даже мочка уха затрепетала. Будто вместо язычка в горле у говорившего висел золотой колокольчик. До чего же приятно было его слушать.

Вот только что понадобилось здесь человеку, который должен был сейчас лежать в главном зале и считать облака в небе? Тому самому, кто обычно жалуется, что у него ноги болят, стоит лишь переступить через подушку, и тут же просится на руки.

— Молодой господин. Да отпустите же меня. У вас наверняка опять разболелись ноги.

— Угу. Кажется, у меня снова выросла шишка.

— Ох. Ну что мне с вами делать? Зачем вы вообще сюда пришли?

— Пришёл повидать Ари.

— Да ведь я и так прихожу, когда время подходит. Зачем же было самому идти?

Вот ведь. Совсем недавно он опять мучился из-за своих шишек на ногах, а теперь снова за старое. От досады я не могла не посмотреть на него суровым взглядом.

И пусть он уткнулся красивым носом мне в шею, шумно втягивая запах и изображая послушного пса, это ничуть не помогало. И пусть пальцы, незаметно пробравшиеся под кофту, легонько щекотали мне живот, смешно мне вовсе не было.

Только вот почему уголки моих губ никак не желали сидеть спокойно и всё время подрагивали?

Ничего не поделаешь.

Я крепко прильнула к боку молодого господина, пока мы шли к мужской половине дома. Над самой макушкой снова зазвенел его смех — словно маленькие золотые колокольчики рассыпали звон.

В самом деле, без Ари молодой господин и дня прожить не может!

*«Рыбы тонут, гуси падают» — часть китайской идиомы, которой описывают исключительную женскую красоту: по легенде, рыбы и птицы замирали, поражённые видом красавицы.

*Чхильсок — корейский праздник, отмечаемый в седьмой день седьмого лунного месяца. Согласно легенде, в этот день Пастух и Ткачиха, разделённые Млечным Путём, встречаются раз в году, переходя по мосту, который для них строят сороки и вороны.