Глава 3

Тук, тук, тук.

Если в дверь стучат, значит, подали еду.

Неужели уже время обеда? Я опустила взгляд на свой живот и обнаружила, что он, и без того плоский, уже успел проголодаться. А я и не заметила — всё любовалась лицом, на которое и смотреть-то достаточно, чтобы насытиться. Торопливо распахнув решётчатую дверь, я вышла наружу.

Рядом с богато накрытым столом для полного обеда в девять блюд почтительно склонился слуга. Его спина возвышалась небольшим холмиком. Уперевшись лбом в пол, он кланялся так низко, что лица его разглядеть было невозможно. Казалось бы, мог хоть добавить: «Приятного аппетита», но не издал ни звука.

Неужели даже прислуга здесь обязана изображать столичных щёголей? Или это такая утончённая манера, которую деревенскому человеку вовек не понять? И правда, совсем не то что наша кухарка дома, которая чуть свет принималась колотить поварёшкой по крышке котла и кричать, чтобы все немедленно шли завтракать.

Ох, ещё немного — и горячий рис совсем остынет.

На гладком лакированном столике, покрытом чёрным лаком, стояло не меньше полутора десятков мисок и блюд.

В самом центре возвышалась горка белоснежного риса без единой примеси. Видно, опасаясь, что молодой господин из-за своей привередливости сочтёт стол недостаточно достойным и вовсе пропустит трапезу, к рису подали и лёгкий овощной суп, и наваристый говяжий бульон.

Особенно аппетитно выглядела тонко нарезанная говядина, томлённая в солоноватой приправе. Если положить на блестящий рис кусочек мяса, как следует напитавшегося густым соусом, и отправить всё это в рот, то иного рая уже не нужно.

Неплохим лакомством были и оладьи из рубца, мелко порубленного и приправленного чесноком с кунжутным маслом, а затем обжаренного в яичной смеси. Стоило обмакнуть румяный краешек в соевый соус, как одна штука превращалась в две, две — в три, и прежде чем успеешь опомниться, целая миска исчезала быстрее, чем краб успевает сомкнуть глаза при морском ветре.

Ах да, если говорить о блюдах, под которые рис улетает сам собой, нельзя забыть и о тушёной курице. В брюхо упитанной несушки набивали колокольчик, имбирь, кунжутное масло и множество других душистых приправ, а потом долго готовили её на пару. Разве такое могло быть невкусным? Стоило разжевать кусочек мяса, насквозь пропитанного ароматным соком, как в голову сами собой начинали лезть мысли о рисовом вине, которое я обычно даже не пила.

Но для лапши с морским лещом нужно было обязательно оставить место. Я потихоньку подтянула к себе большую чашу, стоявшую на краю стола. Не потому, что это было моё любимое блюдо. Просто мне хотелось от всей души угостить этой вкуснятиной молодого господина.

Говорят, красивое обязательно бывает вкусным. Если это правда, то лапша с морским лещом была лучшим блюдом под небесами.

Жирного морского леща разделывали на крупные куски филе и обжаривали до золотистой корочки. Затем из них снова складывали рыбу, а вокруг украшали мясными тефтельками, шашлычками из водяного сельдерея, грибами и полосками перца. Ну разве можно было не залюбоваться такой красотой?

Но сам господин, сидя перед накрытым столом, был занят исключительно мной. Усевшись по-барски и скрестив ноги, он посадил меня к себе на колени и теперь лишь играл с моей красной лентой, которой был перевязан конец косы.

— Молодой господин, видно, вам не очень-то хочется увидеть завтрашний восход?

Хоть прожила я всего двадцать лет, но умом природа меня не обделила, и кое-что я всё-таки понимала. Например, больному человеку нужно было хорошо есть, чтобы поправиться.

Не раз и не два я замечала: если одной и той же хворью заболевали двое, то тот, у кого тело было крепче и мяса на костях побольше, быстро вставал на ноги, а хилый всё чахнул, чахнул — да в конце концов совсем помирал.

Но молодой господин, несмотря на все мои переживания, только улыбается себе. Право слово, иной раз кажется, будто он не человек вовсе, а какой-нибудь токкэби*, натянувший человеческую кожу. Вместо еды только и делает, что терзает мои щёки.

Неужели и впрямь красивое всегда вкусно? Молодой господин сделал вид, будто пережёвывает и глотает их, а потом принялся уверять, что они удивительно сладкие и вкусные. Из-под мягко прищуренных глаз скользнула улыбка, а мелькнувший язык был красным, словно вишня.

А потом меня наконец осенило. Всё дело было в том, что он человек знатный. Ничего не поделаешь — прислуге приходилось самой угадывать желания господина и исполнять их.

Неловко самой себя хвалить, но ведь мне не раз говорили, что ем я на диво хорошо и с аппетитом.

Вообще, человеку следовало не мучиться над тем, что у него плохо получается, а развивать то, что и без того выходит хорошо. Тогда из него непременно выйдет толк.

Пусть Ари никуда не годилась в приготовлении еды — жарить, варить, тушить и красиво раскладывать блюда по тарелкам я не умела, — зато есть то, что приготовили другие, могла превосходно. А это тоже талант, и немалый.

Я аккуратно накрыла сложенные вместе ноги салфеткой для коленей и взяла ложку.

— Ох, до чего же вкусно выглядит.

Кто бы ни приготовил эту еду, готовил он замечательно. До сих пор я была уверена, что лучше стряпни нашей кормилицы на свете ничего нет, но тут и вправду удивилась.

Не думаю, что в столице фазаны и свиньи носили золотую каёмку. Мясо и жир везде одинаковы. И всё же здешние повара умудрялись готовить такие блюда, каких мне прежде пробовать не доводилось. Тут уж рука сама тянулась за ложкой.

Вот только если бы живот время от времени не скручивало так, что хоть на стену лезь, было бы совсем хорошо.

В прошлый раз я и вовсе перепугалась насмерть. Тогда я ещё не так давно начала навещать господина, и однажды у меня сильно скрутило внутренности, почти как в детстве, когда я по ошибке съела клубни арумы, приняв их за лесные ягоды. Я уже решила, что пришёл мой конец.

Если бы у меня не было такого чуткого носа и такого привередливого языка, что я тут же всё выплюнула, то, пожалуй, давно встретилась бы с покойной матушкой и принялась выяснять, от кого мне достались такие красивые глаза, нос и рот.

Когда господин, который и носки-то без посторонней помощи сменить не мог, собственноручно вытер мне лоб влажным шёлковым платком, сердце, до того бившееся спокойно, вдруг заколотилось как сумасшедшее. Если бы тогда я знала, до чего меня доведёт эта его забота, то лучше бы покрепче зажмурилась и очнулась уже в гробу. Но теперь сожалеть было поздно.

Шестнадцатилетняя Ари тогда ещё ничего не понимала и лишь подумала: «Неужто это и есть тот самый вкус, из-за которого один готов умереть, а другой даже не заметит?» Но теперь всё было иначе. Теперь мне просто было вкусно. Каждая ложка казалась настоящим удовольствием. Вместо того чтобы корчиться от боли в животе и задыхаться, я лишь сглатывала слюну всякий раз, когда приближалось время еды.

Я брала всего понемногу, но перепробовала всё без исключения, что стояло на столе, и наелась до отвала. Вкус наваристого бульона всё ещё оставался на языке, поэтому напоследок я съела ещё ложку супа из морского леща и отложила приборы.

Ох как славно я поела.

Как и подобает дочери благородного рода, я тщательно вытерла губы салфеткой для коленей и чинно поправила посадку.

Ну как, разве не было видно? Глядя на то, с каким аппетитом я уплетала еду, господин и сам должен был проголодаться.

— Теперь поешьте и вы.

Но этот несносный мужчина снова отказался.

— Не могу.

— Почему?

— Не могу поднять ложку.

— Болели-то ноги. Почему же тогда руки не работают?

Каких только хворей он себе не выдумывал. Совсем недавно ещё смеялся и уверял, что нога почти прошла после того, как я на неё подула.

До сих пор я ничего не говорила, потому что мне было жаль молодого господина. Всё-таки в самом расцвете лет, а сидит безвылазно в четырёх стенах.

Снаружи господин всё время улыбался, но на душе у него наверняка было нелегко. Вот потому я и кормила его с ложки, и хвалила после еды, и даже целовала в щёку. Но теперь всё стало иначе.

Молодой господин вырос таким высоким, что едва ли не задевает макушкой потолок. Даже когда обнимает меня, в его объятиях ещё остаётся полно места. А когда вместо еды принимается охотиться за моими щеками, ему приходится наклоняться так низко, что я всякий раз боюсь, как бы у него не переломилась спина.

Нет, в самом деле. Неужели он и после свадьбы будет сидеть, разинув рот, словно птенец? Ему ведь скоро и жену хитрую, как лисица, заводить, и детей милых, как крольчата, растить. Как же он будет жить, если даже ложку сам поднять не может?

Только потому, что молодой господин был до невозможности хорош собой и такой второй наружности на всём свете не сыщешь, я до сих пор смотрела на многое сквозь пальцы. Но теперь настала пора исправлять его дурные привычки.

— Меня учили, что мне ничего нельзя делать самому.

И чему тут учиться? Разве для того, чтобы есть ложкой, нужно особое обучение? Просто берёшь её в руку и черпаешь, вот и всё.

Я бросила на господина косой взгляд и снова взяла ложку. Сначала хорошенько вытерла её широкую чашечку салфеткой для колен, потом глубоко погрузила в ещё горячий рис и зачерпнула с горкой. Отправила её в свой рот и многозначительно повела плечами.

Мол, и этого не умеете?

Поняв мой намёк, молодой господин, который до этого тёрся щекой о мою, жалобно опустил брови домиком.

— Мне было велено ничего не делать самому.

— Может, вы просто неправильно расслышали?

Да где это видано — такой приказ? Тогда ведь и вкусного поесть нельзя будет, и красивую одежду надеть, и вообще непонятно, ради чего жить. Словно человека нарочно заставляют умереть от скуки.

— Да ешьте уже. Ари, конечно, человек законопослушный, но для молодого господина сделает особое исключение и притворится, что ничего не заметила. 

Тут молодой господин, до сих пор молча слушавший меня, снова странно улыбнулся. Длинные глаза изогнулись мягкими дугами, а в уголках губ скользнула улыбка — точь-в-точь как у лисёнка, который заманивает человека, чтобы съесть его.

Впрочем, разве молодой господин простой лисёнок? Стоило мне вспомнить, как он воротит нос: этот кусочек печени слишком острый, тот слишком кислый или терпкий, — и ещё недовольно мотает хвостом, придираясь ко всему подряд, как я невольно расхохоталась.

Когда смеюсь я, господину тоже становится хорошо. Он смотрел на меня так довольно, будто не было на свете зрелища приятнее, чем видеть, как я покатываюсь со смеху. И уже сейчас в его взгляде столько сладости, что хоть ложкой собирай. Что же с ним будет дальше?

— Ты добрая?

— Если судить по тому, что я сижу здесь рядом с молодым господином, то в доброте мне точно никто не уступит.

— А добродетели твои высоки?

— Неловко говорить такое о самой себе, но, пожалуй, я получше собственного отца буду.

— А дух твой подобен сливе, орхидее, хризантеме и бамбуку?

— Ну конечно. Губы у меня прекрасны, словно бутоны сливы, стать изящна, как орхидея, от всего тела веет ароматом хризантем, а ценность моя сравнима с цветком бамбука, который распускается раз в сто лет.

— Выходит, ты и есть настоящий благородный муж. Тогда я послушаюсь тебя.

— Ах, молодой господин. Сразу видно человека высокого происхождения — до чего же вы умны.

За то, что молодой господин так хорошо меня слушался, я поднесла к его красивым губам ложку риса. А когда увидела, как старательно он ест, щедро добавила и мясных закусок. Обычно он ковырялся в еде через силу, а теперь ел всё, что ему давали.

Батюшки! Неужто поговорка про хитрую жену-лисицу и вправду про меня?