Глава 4

Я так обрадовалась, что не удержалась и совершенно неприлично расхохоталась. А уж раз начала вести себя без всякого достоинства, то и вовсе пристроила голову на его широкую грудь.

Молодой господин, который до того только молча смотрел, видимо, понял, что я задумала, и широко распахнул руки. Стоило мне уютно устроиться в его объятиях, как его тихий смех мягкими горками осел у меня на лбу.

Да и как же иначе. Наверное, я в его глазах выгляжу до невозможности хорошенькой.

Ведь недаром говорили, что красавицы нередко бывали либо несчастны, либо слабы здоровьем и потому рано умирали.

Когда мне было лет пять, я была ещё сопливой малявкой, но уже хорошенькой, словно только распустившийся бутон османтуса. Однажды я полезла на хурмовое дерево за переспевшей хурмой, оставленной сорокам на угощение, и едва не разбила себе голову.

По деревьям я лазала превосходно и тогда тоже забралась почти на самую верхушку, словно поднималась по двору собственного дома. Но сороки, возмущённые тем, что я покушалась на их угощение, захлопали крыльями прямо у меня над головой. От неожиданности я испугалась и выпустила ветку из рук.

Говорили, что тогда я сильно ударилась затылком, глаза у меня закатились чуть ли не наполовину, а изо рта пошла пена. И всё же каким-то чудом я выжила.

Потом, когда мне исполнилось около двенадцати лет, щёки округлились и налились здоровой полнотой, а сама я начала превращаться в красавицу, способную погубить целое государство. Государство, возможно, и нет, а вот стену вокруг нашего дома — ещё немного, и точно бы обрушила.

Как-то раз в самый разгар летней жары вся наша семья отправилась отдыхать к ручью, где вода в самом глубоком месте доходила мне почти до носа.

Откуда я это знаю? Да потому что моим любимым развлечением было притворяться утопающей и кричать, будто я сейчас умру, а потом смотреть, как взрослые с посиневшими от страха лицами бегут меня спасать.

Но в тот раз нога и вправду соскользнула с камня. И вместо того чтобы броситься ко мне, все стояли и смотрели с самыми равнодушными лицами на свете. Я уже захлёбывалась, глотала воду и никак не могла понять, что там мелькает перед глазами — водоросли или давно умершие предки.

Если бы мачеха не заметила, как моя макушка скрывается под водой, и не бросилась за мной, я, пожалуй, точно узнала бы, что это было. Жаль только, что так и не довелось.

Как бы там ни было, поговорку о том, что красавицы живут недолго, будто специально придумали для такой красавицы, как я, — настолько точно она мне подходила. День за днём я становилась всё прекраснее, и стоило взглянуть на моё лицо, как сразу становилось ясно: жизнь моя висела на волоске. Сегодня-завтра, не иначе.

Вот потому-то я и говорю: как же, должно быть, хороша я в глазах молодого господина.

До того хороша, что он сидит, скрестив ноги, подпирает подбородок рукой и не сводит с меня взгляда. Обычно спокойные глаза стоило лишь обратить на меня, как вспыхивали особым блеском, будто перед ним лежало сокровище всего мира. А уж смотрел он так внимательно и пристально, словно ястреб, высматривающий добычу.

— Что вы так смотрите?

Я прекрасно всё понимала, но сделала круглые глаза и притворилась, будто ничего не знаю. Тогда молодой господин, у которого уголки глаз уже давно изогнулись полумесяцами, мягко рассмеялся и ответил:

— Да так. Смотреть приятно.

— Ну право же, разве можно так бесцеремонно разглядывать человека?

А вдруг в этом красивом лице дырка появится!

После этого я ещё и повернула голову то так, то этак, чтобы он мог вдоволь налюбоваться лицом, от которого, по всему видно, не мог отвести глаз ни на миг. То надменно вскидывала нос и делала чопорный вид, то, наоборот, улыбалась во весь рот и строила уморительно милые рожицы.

— Ха-ха.

Наверное, я и вправду была до невозможности хорошенькой, раз молодой господин, у которого улыбка уже почти до ушей растянулась, вдруг решил откусить мой маленький носик. Я надулась и принялась отбиваться, а он только уткнулся носом мне в тонкую шею и затрясся от смеха.

Но, видно, любовные нежности хороши лишь для тех, кто в них участвует, а со стороны смотреть на них не слишком приятно. Это было ясно по лицу служанки, которая принесла поднос с едой.

Вид у неё был такой, будто зрелище ей осточертело до невозможности. Лицо побледнело так, словно она вот-вот упадёт в обморок. Похоже, её уже мутило: едва поставив чай и сладости, она низко поклонилась, а спина под одеждой вся взмокла от холодного пота. Даже ноги в белых носках дрожали так, будто ей не терпелось поскорее убежать прочь.

Но не может же человек, увидев милое личико Ари, выглядеть так, словно вот-вот умрёт от холеры. Значит, виноват тут точно молодой господин.

Я своего господина люблю страсть как сильно, но если говорить начистоту, характер у него всё же тот ещё.

Во всём доме только я могла стоять перед ним, не склоняя головы. Только мне не нужно было падать ниц и клясться в безусловном повиновении каждому его слову. И только я могла болтать всё, что вздумается, а не ограничиваться «да» и «нет».

Я ни разу не видела, чтобы молодой господин кого-нибудь наказывал, но разве обязательно это видеть? Стоит любому человеку оказаться рядом с ним, как тот сразу белеет, будто поперхнулся рисовым пирожком.

Руки, державшие подносы, дрожали так, что бульон едва не выплёскивался через край чаш. Некоторые слуги говорили такими жалобными голосами, будто превратились в коз и вот-вот заблеют: вместо слов выходило одно только «ме-е-е, ме-е-е», и приходилось чуть ли не ладонями уши раскрывать, чтобы разобрать сказанное. А были и такие слабонервные, что, заглянув без спросу в гостевую залу, начинали давиться рвотными позывами, и тогда их буквально волоком вытаскивали наружу.

Со стороны можно было подумать, будто молодой господин из тех, кто при малейшей неприятности сразу хватается за плётку. Будто стоит капле чая попасть на одежду — и виновнику тут же вырвут все ногти и переломают пальцы один за другим. Будто стоит сказать что-нибудь не то — и тебе не только вольют в горло кипящее масло, но ещё и навеки заткнут рот, после чего останется лишь благодарить за столь великодушное наказание.

Но разве мой господин был таким человеком? Нет, причина была не в том, что он не умел говорить о своих чувствах, хотя в душе оставался мягким и добрым. Просто кровь и мясо казались ему чем-то грязным, и он предпочитал держаться от подобных вещей подальше.

Надо же было так всех измучить своей привередливостью. Я искоса взглянула на господина, и он тут же печально опустил взгляд, а его ровные брови слегка сошлись.

Похоже, нынешнее положение дел и правда его огорчало. На красивом лице лежала тень заботы. Он обвил меня длинной рукой за талию и притянул ближе, к внутренней стороне бедра — то ли твёрдого, то ли, наоборот, удивительно мягкого.

Когда господин снова начал украдкой поглаживать нежную кожу на моём запястье, я сразу решила, что он опять затеял свои заигрывания, и покосилась на него с самым подозрительным видом.

Ай-ай. Будто мой взгляд оказался острее стрелы, господин схватился за грудь и театрально смахнул несуществующую слезу. Потом закрыл лицо руками, затряс плечами и тяжело задышал.

— Ари. По правде говоря, я зверь с человеческим лицом и звериным сердцем. Ни чужие слёзы, ни чужой смех не способны тронуть меня. Потому-то все меня и ненавидят.

— Ой, опять вы за своё. 

Мой господин совсем не выглядел человеком, способным на такие проделки, а между тем шутить умел превосходно.

Когда это было?.. В общем, как-то раз я пожаловалась ему, что один деревенский парень всё время за мной увивается. Звали его Капсу. Старшие в деревне уже не раз вправляли ему мозги, спрашивая, неужели он и вправду считает себя мне другом только потому, что мы с младенчества росли рядом, а толку всё не было.

— Да этот парень только и делает, что день-деньской пашет бобовое поле да следит, чтобы на мои руки ни капли воды не попало!

Так я тогда сказала господину. Не то чтобы Капсу был мне особенно противен — просто захотелось немного похвастаться тем, сколько вокруг меня вьётся поклонников.

— Хочешь, я избавлюсь от него навсегда?

Вот так и ответил молодой господин. Только я-то сразу поняла, что это очередная шутка. Но до чего же серьёзный у него тогда был вид — словно и впрямь собирался исполнить сказанное.

Потому-то и сейчас было ясно: опять дразнится.

Однако, как ни крути, подобные слова совсем не вязались с обликом господина. Оттого они звучали ещё забавнее, и я лишь расхохоталась и легонько шлёпнула его по руке.

— Да что вы такое говорите?

И всё же, если подумать, именно после таких слов я всякий раз понимала, насколько странным человеком был мой господин. Скажет что-нибудь жутковатое с таким спокойным и красивым лицом, будто речь идёт о погоде за окном, а потом смотрит на меня так невинно, словно сам не понимает, отчего я смеюсь.

Поэтому я только покачала головой и снова улыбнулась. Ведь если молодой господин и правда хотел напугать, то выбрал для этого совсем неподходящего человека. Ари-то прекрасно знала, что за всеми этими страшными речами скрывается очередная шутка.

Но, похоже, господин всё-таки был самым обычным мужчиной и тоже любил немного покрасоваться. Вот и усмехнулся тогда, сказав такое.

Надо же, до чего хочет произвести на меня впечатление.

Мужчины часто заблуждаются, думая, будто женщинам нравятся те, кто выглядит сильным и грубым.

Если человек без конца болтает о том, как кого-нибудь побьёт или убьёт, да ещё и ругается через слово, он кажется не грозным, а каким-то недалёким дурнем.

Но из уст моего господина это звучало так смешно, что нарочно не придумаешь. Да и вообще, он был забавен даже тогда, когда не шутил. С самого того мгновения, как он открывал дверь гостиной и смотрел на меня, мне уже становилось весело. Если говорить начистоту, порой мне казалось, что стоит ему просто дышать — и у меня уже рвётся наружу смешок.

Так что, услышав его слова, я никак не могла не рассмеяться. А в награду за этот смех преподнесла ему один совершенно безупречный ответ.

— Тогда я буду за вами присматривать и украдкой тыкать вас ногтем в бок. А вы вскрикивайте: «Ай-ай-ай!» — и плачьте. Все так развеселятся, что непременно полюбят господина.

По-моему, получилось очень даже забавно. Я-то старалась сдерживаться, потому что говорят: если женщина слишком легко смеётся, мужчина сразу начинает важничать. Только как тут удержаться, когда перед глазами так и стоял господин, который, всхлипывая, причитал: «Ай-ай-ай!» В конце концов меня совсем разобрало. Я согнулась от смеха и принялась колотить его по руке.

И молодой господин тоже улыбался так радостно, что было ясно: моё остроумие пришлось ему по душе. Лучшим доказательством служило его лицо, расцветшее, словно влажный цветок хосты после дождя.

Пальцы, такие же красивые, как и само это лицо, мягко защекотали мой подбородок. Теперь-то я понимала, почему он всё время просил то погладить его по голове, то взять за руку, то помассировать ему бёдра.

Оказывается, когда тебя так ласково касаются, это удивительно приятно. От удовольствия я даже издала довольное урчание, и тогда молодой господин рассмеялся.

— Ты совсем как маленький зверёк.

Будь это сказано кем-нибудь другим, я бы решила, что меня сочли не то что человеком, а даже приличным взрослым зверем не посчитали. Но раз это сказал господин, смысл был предельно прост: он считал меня милой.

— Ой, мне часто говорили, что я прелестная и милая, словно только что родившийся крольчонок.

— Вот поэтому я тебя и люблю.

Эти слова я слышала уже столько раз, что им давно полагалось утратить и новизну, и радость. Но отчего тогда так горели щёки? И почему моё тело, только что бывшее совершенно спокойным, вдруг будто перестало находить себе места?

— Ну как можно говорить такое при всех? Люди ведь решат, что вы совсем голову потеряли от любви.

— Тогда, может, зашить им всем рты?

— Ай, опять вы шутите.

— Или прижечь губы раскалённым клеймом и склеить их совсем?

Да чем же вы это сделаете, если даже огонь в жаровне сами развести не можете и всё время зовёте Ари? Не успела я об этом спросить, как послышался какой-то надсадный звук, будто кто-то вот-вот испустит дух, а следом раздался глухой грохот — словно на пол рухнул мешок с рисом.

— Ой, да ведь служанка вдруг повалилась на пол!

Она и без того выглядела не слишком-то хорошо, а теперь того и гляди глаза закатит да пена изо рта пойдёт. Похоже, уже лишилась чувств — руки и ноги только мелко подрагивали, словно перепугалась не на шутку.

Стоило мне окликнуть, как тут же примчались слуги. Они подхватили девушку и понесли прочь. Бедняжка была совсем без сознания, так что её просто тащили, ухватив за руки и ноги. Только одна безвольно свисавшая рука покачивалась в воздухе, будто она прощалась.

— Батюшки, здесь ведь столько народу. Если ей нездоровилось, почему она не поручила работу кому-нибудь другому и не пошла отдыхать?

— И то верно.

Странное всё-таки дело. Очень странное.