Глава 8

Но вот что на него нашло — не пойму. Несколько лет делал вид, будто меня и в помине нет, а теперь вдруг вспомнил, что он мне брат, и привязался так, что не отвяжешься.

Когда я, обливаясь слезами, спрашивала, неужели Ари больше не хорошенькая, он и головы в мою сторону не поворачивал. А теперь, будто ничего и не было, пытается всё замять. Вот ещё, нашёлся.

Я обиженно надулась и уставилась куда-то поверх его широких плеч, на далёкие горы. Он же, лишь бы поймать мой взгляд, наклонил голову и принялся её то на один бок склонять, то на другой — не поймёшь, то ли подлизывается, то ли просто дурачится.

Ну и валяй, сколько душе угодно. Я только фыркнула, прошла мимо и пошла своей дорогой. А этот тип увязался следом, точно деревенский чёрный пёс.

— К молодому господину идёшь?

Будто и так не видно — я чуть ли не на бег перешла.

Хотя мы до сих пор жили под одной крышей, за всё это время едва ли перекинулись парой слов. А если и сталкивались, то оба тут же отворачивались и спешили разойтись. И с чего это ему вдруг вздумалось изображать заботливого старшего брата?

— Что же одна? Хоть служанку бы с собой взяла.

Пусть болтает что хочет. Я лишь презрительно фыркнула и продолжила шагать по тропинке, где среди свежей зелени пробивались клевер и марь. Но этот несносный тип будто не только ума лишился за время нашей разлуки, а ещё и помолодел на десяток лет — всё приставал ко мне, как мальчишка, которому не терпится поддразнить девчонку.

— А ведь кое-кто говорил, что не пойдёт, даже если за ним пришлют большой паланкин.

— Когда это я такое говорила?

— Да у меня эта сцена до сих пор перед глазами.

— Перед глазами у тебя пусть лучше собственные поминки стоят.

Но братец и не подумал отвечать. Наоборот, он вдруг чинно выпрямился, сложил руки у живота и, прочистив горло, заговорил во весь голос:

— «Раз уж место такое хорошее, так пусть отец сам наденет красную юбку и туда отправляется!»

Похоже, братик и впрямь тронулся умом. Вот ведь ненормальный — завопил таким визгливым голосом, что его было слышно, наверное, на весь Ёнрэ. Я подпрыгивала, стараясь обеими руками зажать ему рот, но где уж там. Этот детина давно уже вымахал выше меня, и от этого злость брала ещё сильнее. 

— Да что ты ко мне привязался?!

Недаром говорят: у вора шапка горит. Мне почему-то казалось, будто молодой господин где-то поблизости и вот-вот услышит весь этот крик, отчего по спине невольно пробежал холодок.

Впрочем, не сказать, чтобы мне нашлось что возразить.

Нет, вы только подумайте, как же я тогда ждала приезда молодого господина! Если бы меня не свалила та непонятная горячка, я бы надела свою алую юбку, выкрашенную в самый красивый цвет, да ещё и похвасталась бы: мол, даже в столице не сыщется красавицы краше меня.

Но, как назло, все семь дней праздника меня мучила лихорадка. В день, когда должен был прибыть столь почтенный гость, сочли, что больной нельзя попадаться ему на глаза — накличешь дурную примету. Так что мне не то что кусочка румяно поджаренного мяса не дали попробовать — вокруг моей комнаты даже натянули соломенную верёвку, отгоняющую нечистую силу, и обращались так, будто я была ходячей заразой.

А ведь как я мечтала вдоволь наесться своего любимого медового печенья и коричных сладостей! И словно нарочно, пока я вся пылала от жара и чуть живая лежала в постели, сквозь дырочки в бумажной двери ко мне только и тянулся соблазнительный запах масла да сладостей.

Нет уж, это вовсе не потому, что у меня сердце мелочное. От такой насмешки даже само воплощение милосердия не выдержало бы такого издевательства.

С тех самых пор молодой господин, приехавший из столицы, сразу пришёлся мне не по душе.

Но сердце у Ари мягкое, как пух. Будь дело только в этом, я бы давно обо всём забыла и, как прежде, носилась бы по всей деревне без забот.

Вот только в тот день деревенские ребятишки, которые обычно бегали за мной хвостиком, словно пчёлы за цветком, почему-то совсем охладели.

Ынмэ, которая обычно не отходила от меня ни на шаг, словно язык во рту, встретила меня как-то вяло, будто мыслями была совсем в другом месте. Даже Чомхе, всегда без всяких просьб таскавшая для меня дикий виноград и актинию, лишь испуганно прижимала к себе пустую корзинку.

Да и мальчишки выглядели не лучше. Те самые сорванцы, что обычно нарочно шумели, лезли вперёд и всё косились, смотрю ли я на них, теперь стояли с полуприкрытыми, сонными глазами, будто всю ночь не сомкнули век.

«Да что же это такое?» — думала тогда я.

Никогда ещё со мной не обращались так холодно. Я даже растерялась. Нет, так дело не пойдёт. Пришлось поймать Капсу — того самого, что каждый день твердил, будто в Ёнрэ, да что там, во всём мире нет никого красивее меня, — и хорошенько его расспросить.

— Эй, Капсу. Скажи, я красивая?

— Ещё бы! Такая чистенькая да гладкая, словно очищенное варёное яйцо. Как тут не быть красавицей?

— А тот молодой господин из столицы?

— Вот те раз! Да он такой красивый, что глаза слепит. Будто из нефрита вырезан.

— Что-о?!

Вот так оно и оказалось. Тот столичный господин был до того красив и пригож, что слов не находилось.

И всё-таки глаз на красоту у Капсу был. Парней в нашей деревне, которые тайком вздыхали по мне, и не сосчитать, а уж тех, кто вовсе не умел этого скрывать, было немало. И первым среди них, конечно, был Капсу.

Думаете, раз мы с пелёнок вместе росли, так он и правда считал меня просто подругой детства? Как бы не так. Старики не раз закатывали рукава и отвешивали ему подзатыльники, приговаривая: «Всю жизнь тебе в бобовом поле горбатиться, а ты ещё на дочь местного чиновника заглядываешься!» Но сколько его ни колотили, он всё равно смотрел только на меня.

Честно говоря, лицо у него было такое, будто на кое-как перепаханном бобовом поле второпях понатыкали два глаза, один нос да один рот, — смотреть особо не на что. Но всё же, когда он, рыдая от боли после очередного подзатыльника, упрямо кричал, что непременно даст своей госпоже счастливую жизнь, выглядел довольно мило.

Пусть лицом он и не вышел, так что рядом с собой я его вовсе не представляла, зато сердце у него было доброе. Стоило мне улыбнуться, как он готов был хоть десять раз подряд через голову кувыркнуться, а если при этом ещё и затылок себе расшибал, всё равно расплывался в счастливой улыбке. За такую преданность я даже подумывала однажды позволить ему взять меня за руку. Но теперь всё было кончено.

Разве могло после сказанных Капсу слов о красоте столичного господина не заболеть сердце у юной Ари, нежной, словно молодой побег?

В горле тогда встал ком, переносицу неприятно ломило, и терпеть это больше не было сил. Капсу ещё что-то тараторил, но я, не желая его слушать, прогнала прочь. А он всё звал:

— Ари! Ари!

А мне от этого становилось только тяжелее.

От досады я даже отказалась от любимого супа из соевого молока с нежными клёцками, щедро приготовленного из тщательно растёртых грецких и кедровых орехов. Не захотела ни сладких, тягучих лепёшек, ни рисовых колобков, вымоченных в густом рисовом сиропе, которые обычно проглатывала один за другим.

Что же случилось с той, которая всегда требовала не миску, а целый котёл?

И Копдан, и кухарка, и все остальные по очереди прибегали ко мне, первым делом ощупывая лоб — не заболела ли я. Мачеха и вовсе места себе не находила: то торопила аптекаря скорее приготовить укрепляющее снадобье, то принималась шуметь, что пора бы уже звать лекаря.

Если даже люди, с которыми меня не связывает ни капли общей крови, так обо мне тревожились, то что говорить об отце, который подарил мне половину своей крови и плоти?

Поэтому, когда передали, что отец зовёт меня, я, хоть и едва держалась на ногах, повязала на волосы ярко-красную ленту, надела нефритово-зелёную накидку из тонкого шёлка и юбку, расшитую пёстрыми орхидеями, после чего отправилась к нему.

К тому времени прошло ровно три месяца и десять дней с нашей последней встречи. Впрочем, для нас это считалось довольно часто. Мы никогда не были особенно близки, так что я не успела ни соскучиться, ни обидеться.

И всё же, как говорится, для ежа и его детёныш красивее всех на свете. Раз отец специально позвал заболевшую дочь, я понадеялась, что хотя бы для приличия услышу от него: «Дочка, а ты, пока мы не виделись, стала ещё красивее». С этой мыслью я торопливо поспешила к нему.

Но знаете, что сказал мой отец, едва увидев дочь, расцветшую, словно магнолия ранней весной?

— Ты станешь служанкой и будешь прислуживать столичному гостю.