Глава 9
Я и без того была готова вот-вот расплакаться, а уж после этих слов и вовсе не смогла сдержать возмущение. Подумать только — велеть дочери благородного дома прислуживать незнакомому мужчине! Да разве бывает унижение хуже?
Когда я сердито выпалила, что не поеду, даже если за мной пришлют большой паланкин, отец наконец оторвал взгляд от бумаг на столе и поднял голову.
И куда только годы подевались? Густые веки, прямой нос, красиво очерченные полные губы — лицо у него было таким красивым, что ни одной черты не хотелось менять.
Когда в детстве я ходила с ним на рынок, стоило нам появиться, как люди наперебой принимались восхищаться: «Ну и красавец у тебя старший брат!» За всю жизнь я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь назвал его моим отцом.
Впрочем, чего ещё ждать от человека, который даже будучи вдовцом с грудной дочерью на руках так придирчиво выбирал себе вторую жену?
«Характер у моего отца — хуже некуда, зато лицо словно из шёлка соткано», — не без гордости думала я прежде. Но в тот день эта красивая физиономия была мне ненавистна.
Дедушка всё цокал языком и повторял, что отец вовсе не был таким упрямым чурбаном от рождения. Просто после того, как мама умерла, произведя меня на свет, он будто совсем опустел изнутри. Только вот я этому нисколько не верила.
Очень уж быстро он привёл в дом вторую жену, заодно обзавёлся сыном, да ещё с головой ушёл в государственные дела, возвращаясь домой реже, чем дождь приходит в засуху. На несчастного человека он совсем не походил.
К тому же где жил тот столичный господин?
В главной усадьбе рода Соль. И хотя перед моим именем тоже стояла фамилия Соль, мне ни разу в жизни не довелось переступить порог того дома.
Да что там мне — не думаю, что это удалось даже моему отцу или дедушке. По правде говоря, из тех, кто когда-либо входил в ту усадьбу, уже никого не осталось в живых. Иными словами, все, кому довелось бывать в главной усадьбе, давно умерли.
И дело было вовсе не в том, что наша ветвь рода относилась не к главной, а к боковой линии. Просто род Соль пришёл в полный упадок.
Дедушка при каждом удобном случае усаживал меня рядом и рассказывал: сейчас Ёнрэ кажется глухой деревушкой на краю света, но во времена его прадеда, а может, и ещё раньше — так давно, что и страна тогда называлась иначе, и фамилии были другими, — это был богатый и процветающий край.
Да и разве Ёнрэ не потому называется Ёнрэ, что здесь есть гора Ёндусан, на которой, по преданию, с небес спустился и свернулся кольцами Жёлтый Дракон?*
Говорят, сыновья самых могущественных родов стекались сюда толпами, мечтая хоть немного приобщиться к этой чудесной силе. Они день и ночь писали книги, повторяя иероглиф за иероглифом, так что, как шутил дедушка, ещё немного — и даже деревенский чёрный пёс начал бы декламировать стихи.
Если бы тогда на них не напали разбойники, могущество рода Соль, говорят, и по сей день простиралось бы до самых небес. Но именно в тот роковой день все, кто правил Ёнрэ, — от главы семьи до самого младшего сына, — погибли. Единственная оставшаяся дочь бесследно исчезла, и главная линия рода оборвалась.
А дальше дедушка принимался рассказывать, что вместо погибшей главной ветви рода именно их кровным родственникам надлежало сохранить родословную, жить достойно, являть миру добродетель, творить благие дела и ещё много чего в том же духе...
Как бы там ни было, в тот день главная усадьба тоже сгорела. Её разнесли мечами и копьями так, что уцелели одни столбы. Погибло столько людей, что земля насквозь пропиталась кровью, а её запах, говорили, чувствовался за сотню ли.
Почерневшая земля стала мёртвой — на ней не росло ни травинки. Даже дикие звери и птицы, словно почуяв недоброе, обходили то место стороной.
Поговаривали, что всякий глупец, который тайком пробирался туда в надежде поживиться тем, что не успели унести разбойники, непременно навлекал на себя проклятие. Одни заболевали страшной хворью, от которой тело чернело, будто обугливалось, и умирали. Другие падали замертво, истекая густой кровью изо всех отверстий.
Ничего не помогало. Ни почтенный монах, читавший сутры целых полмесяца, ни прославленный шаман, который, зажав в зубах меч, по нескольку дней подряд плясал на лезвиях. Что только ни перепробовали — всё было напрасно. Благословенное место с прекрасными горами и чистой водой превратилось в самое гиблое место на свете.
И вот кому только пришла в голову такая мысль?
По всей деревне разъезжали бычьи повозки, доверху гружённые толстыми сосновыми брёвнами и зелёной обожжённой черепицей, а вскоре на месте того злополучного дома, где погибла вся семья, вырос большой черепичный особняк.
Вот туда-то отец и велел мне отправиться. Услышав его приказ, я с размаху распахнула дверь его покоев и уже собиралась выскочить наружу.
— Эх, теперь ещё и дверь чинить придётся, петли менять... — донеслось вслед ворчание старшего слуги, который растирал тушь. Но я и его слова пропустила мимо ушей — уже собиралась со всех ног броситься наутёк.
Я кричала во всё горло, что, раз уж место такое хорошее, пусть отец сам наденет алую юбку и отправляется туда. Но он и бровью не повёл. Мы столько лет прожили одной семьёй, а я так и не научилась понимать, о чём он думает. С тем же непроницаемым лицом он лишь коротко бросил одну-единственную фразу.
— Разве не ты в детстве говорила, что выйдешь замуж за принца и отправишься жить во дворец?
Я вовсе не потому передумала, что услышала слова про принца. И вовсе не из-за них нацепила на себя коралловую подвеску, подвеску с ароматным мешочком и узлом в виде хризантемы, а к ленте в волосах прицепила ещё и целую россыпь украшений в виде семи фениксов.
И если я, будто один шаг был длиной в сотню ли, помчалась к усадьбе и принялась торопить привратника, чтобы тот поскорее открыл ворота, то лишь потому, что боялась заставить дорогого гостя ждать, и больше ни по какой другой причине. А что потом долго кружила, не зная дороги, так что даже пятки стёрла в кровь, да при этом всё равно улыбалась, — так ведь говорят: кто живёт с улыбкой, к тому и счастье приходит. Вот и всё.
И когда, едва ступив на ровную каменную ступеньку, я сняла расшитые цветами туфельки и, переступив порог, первым делом тщательно расправила одежду, чтобы ни единой складочки не осталось, — вовсе не потому, что у меня был какой-то умысел.
Нет уж. Ну скажите сами, если мужчина красив, словно выточенная нефритовая бусина, разве не окажется он слабеньким и хрупким? Испокон веков настоящий мужчина должен быть широк в кости, крепок телом, открыт нравом, а в глазах у него должна сверкать смелость и великодушие.
Уж если выбирать себе супруга, то пусть это будет рослый мужчина с широкими плечами, могучей грудью и надёжной статью. А если у него ещё и ягодицы будут твёрдыми, как камень, а сильные бёдра — рельефными, словно растрескавшееся от засухи рисовое поле, — так и вовсе лучше не придумаешь. Да и голос должен быть таким громовым, чтобы, стоит ему гаркнуть, все кувшины во дворе разлетелись вдребезги. Вот тогда ещё можно сказать, что мужчина вышел хоть куда.
Ах, как было бы хорошо прижиматься к такому крепкому телу, словно мешочек, подвешенный к накидке. Повиснуть у него на сильной руке и вместе ходить на рынок, любоваться цветами... Вот она, скромная мечта Ари.
А этот господин — красив, словно вырезанный из нефрита. Ну и что с того? Не цветок же комнатный растить — наряжать да спать укладывать. Пользы от такой красоты никакой.
Мачеха всегда, стоило ей меня увидеть, принималась твердить, будто молитву: в мужчине не внешность главное — главное, чтобы всем сердцем любил жену и детей.
Есть даже такая поговорка: красивый мужчина радует три дня, мужчина с крепким мужским достоинством — три года, а мужчина, у которого у жены руки никогда не мокнут от тяжёлой работы, — всю жизнь.
И всякий раз, слыша это, я невольно вспоминала отца. Поначалу мне трудно было поверить словам женщины, которая, имея взрослую падчерицу, сама выбрала себе в мужья такого красивого и статного мужчину. Но именно поэтому к её словам поневоле начинала прислушиваться.
Конечно, ругать родного отца — всё равно что плевать себе в лицо. Но что поделать, если это правда? После такого отца, когда я приглядывалась к возможным женихам, на лицо уже вовсе не смотрела.
И всё же Ари была дочерью, какой свет не видывал. Родной отец так горячо просил меня хотя бы раз сходить туда — разве могла я, как послушная дочь, ослушаться его?
Преисполненная самой искренней дочерней почтительности, я слегка склонила голову, так что лишь чуть-чуть показались мои изящные глаза и губы, похожие на вишенки, и звонким, словно у иволги, голосом объявила:
— С сегодняшнего дня Ари будет служить молодому господину, словно язык во рту своему хозяину!
И с того самого дня я заботилась о молодом господине так, будто была готова ради него рассыпаться в прах и пожертвовать собственной жизнью. Моё сердце переполняла такая искренняя привязанность, что я порой даже среди ночи вскакивала с постели и начинала заливисто смеяться.
Вот почему сейчас никак нельзя позволить, чтобы братец трепался об этом на каждом углу.
Вернувшись мыслями к настоящему, я быстро завертела головой по сторонам. Поблизости никого — только этот негодник, куст полузавядших вьюнков да вишнёвое дерево.
«Вот сейчас!»
Я со всей силы пнула его по голени. Но он и после этого упрямо не отпускал подол моей юбки. Да что ж он такой приставучий? Даже смешно, с каким отчаянием цепляется. Пока брат окончательно не растрепал аккуратно завязанный пояс, я с размаху заехала ему между ног.
Он даже вскрикнуть не смог. Только прикрыл одной рукой глаза и застыл как вкопанный. Я уж испугалась — не шевелится, будто и вовсе перестал дышать. Осторожно заглянула ему в лицо... Нет, сегодня, похоже, не умрёт.
Я показала ему язык и стрелой умчалась к дому молодого господина.
*Ёнрэ (пер.: «Приход дракона»), а Ёндусан (пер.: «гора Головы дракона»). По местному преданию, именно здесь с небес спустился Жёлтый Дракон и свернулся кольцами, отчего местность и получила своё название. В традиционной корейской и китайской культуре жёлтый дракон считается благим существом, символом процветания, небесного покровительства и императорской власти.
