Глава 11. Первый сон
Поначалу Иньжэнь вовсе не собирался никому показывать своего состояния. Мимолётная тоска, внезапно нахлынувшая на него, казалась слишком незначительной, чтобы говорить о ней вслух. Да и, вернувшись во дворец, он, как обычно, прекрасно владел собой. Даже Хэ Баочжун, с детства служивший рядом с ним, ничего не заметил. Иньжэнь сперва разобрал накопившиеся дела в кабинете главных покоев, затем переоделся и даже немного перекусил. Лишь когда он слишком резко велел госпоже Ян удалиться, едва не выдал своего настроения.
Госпожа Ян ушла, покраснев от обиды. А госпожа Чэн неожиданно подняла голову и долго всматривалась в его лицо.
Иньжэнь решил отшутиться:
— Что такое? Неужели за несколько дней успела забыть, как я выгля…
Но прежде чем он успел договорить, Чэн Ваньюнь нахмурилась.
— Наследный принц, почему вы так измотаны?
Иньжэнь застыл.
— Скорее заходите, отдохните немного.
Потянув за рукав, госпожа Чэн увела его в комнату.
— Вы весь какой-то… серый. Наверное, совсем измучились. А я как раз заварила новый чай…
Шедший следом Хэ Баочжун недоумённо окинул взглядом одежду наследного принца и тихонько пробормотал:
— Только что ведь переоделся. Где она серость увидела? Всё чистое, даже складок нет…
Иньжэнь почти машинально переступил вслед за Чэн Ваньюнь порог.
«Серый?..»
Как ей вообще пришло в голову описывать душевное состояние цветом?
«Странно…»
«Но удивительно точно».
И вдруг перед глазами словно стало светлее.
Комната госпожи Чэн совсем не походила ни на покои госпожи Ли, ни на комнаты госпожи Ян.
Она любила ветер, поэтому никогда не ставила ширмы, а окна почти всегда держала распахнутыми настежь. Свет свободно заливал помещение, а ветер, пропитанный ароматом чая, словно выдувал из него всю накопившуюся тяжесть. На душе сразу становилось легче.
На четырёхногой бронзовой курильнице вместо благовоний сушились апельсиновые и грейпфрутовые корки — довольно нелепое, но почему-то уютное зрелище. На полу лежали плетёные циновки, рядом стоял низкий столик, а пузатый чайник весело булькал над жаровней. В воздухе смешивались ароматы мандаринов, яблок, грейпфрута и чёрного чая.
Во дворце Цяньцин царила строгая торжественность.
В покоях госпожи Ли всё было изысканно.
У госпожи Ян — роскошно.
Поскольку в главных покоях наследного принца круглый год жгли сосновое благовоние, обе женщины тоже держали у себя такой же холодный древесный аромат. Но для самого Иньжэня главные покои были прежде всего местом, где он занимался делами. Как всё устроило Управление дворцового хозяйства, так всё и оставалось. Он не хотел давать повод для пересудов, будто наследный принц слишком привередлив, поэтому никогда ничего не менял.
По правде говоря, запах сосны ему совсем не нравился.
Слишком холодный.
И слишком горький.
А у госпожи Чэн всё было так, как хотелось ей самой.
Сегодня она пекла сладости — и в комнате витал аромат выпечки.
Завтра заваривала чай — воздух наполнялся чайным благоуханием.
Если по дороге срезала цветы — повсюду разливался цветочный запах.
Иньжэнь знал, что весь дворец Юйцин ломает голову, пытаясь понять, почему именно госпожа Чэн снискала его расположение. Одни говорили, что всё дело лишь в мимолётной новизне. Другие уверяли, что причиной стала одна только красота. Третьи списывали всё на удачу. Но никто так и не попал в самую суть.
На самом деле Иньжэню нравилось совсем другое.
Нравилось, что она умела радоваться жизни.
Большинство женщин во дворце будто с юных лет несли на себе печать усталости и обречённости. Чэн Ваньюнь была иной. В ней чувствовалось настоящее желание жить. Она просто жила, а не искала скрытый смысл в каждом слове и каждом поступке.
С воодушевлением госпожа Чэн показала ему своё новое кресло. Иньжэнь решил уважить хозяйку и послушно сел.
Оказалось… очень удобно.
Спать ему совсем не хотелось. Но, обняв мягкую тканевую игрушку, укрывшись пледом и слегка покачиваясь в кресле, он сам не заметил, как уснул.
Даже Чэн Ваньюнь не ожидала такого.
Стоило ей лишь отвернуться, чтобы поставить чайник, как она увидела наследного принца, уже крепко спящего в глубоком кресле. Он укрылся её пледом с вышитым зайцем и прижимал к себе подушку в виде длинноногого зайца.
Чэн Ваньюнь невольно надула губы.
Между прочим, она столько сил вложила в этот уютный уголок!
Один только двусторонний плед — с парчой с одной стороны и мягкой овчиной с другой — она вышивала целых три дня. А огромная заячья подушка, почти с неё ростом, обошлась ей в месячную норму хлопка.
Да и кресло она специально заказала в Дворцовом строительном управлении. Оно стоило целых десять лянов серебра, а Цинсин и Битао несколько ночей подряд шили для него мягкий ватный чехол. Стоило сесть — и казалось, будто проваливаешься в пушистое облако.
Чэн Ваньюнь поставила кресло у южного окна. Бамбуковая штора была наполовину поднята, тёплый весенний ветерок проникал внутрь вместе с солнечным светом, который лился сквозь резные оконные переплёты прямо на человека. Сидя здесь, словно купаешься в самой весне.
Заварить чай…
Слушать, как ветер шелестит в кронах деревьев…
«Ах, до чего же прекрасна весна».
Но теперь…
Ей оставалось лишь стоять и смотреть.
Тяжело вздохнув, Чэн Ваньюнь довольствовалась малым: уселась рядом на круглую соломенную подушку и принялась варить фруктовый чай на маленькой жаровне.
Она всегда умела себя утешить.
«Ничего. Пусть чай пока заваривается. Господин Хэ сказал, что вскоре наследному принцу снова нужно уходить — дворцовых дел у него невпроворот. Вот уйдёт, и тогда я сама усядусь сюда с чашкой чая и буду смотреть на закат».
Иньжэня разбудил доносившийся волнами аромат чая.
Открыв глаза, он ещё несколько мгновений сонно смотрел перед собой, не понимая, где находится. Лишь опустив взгляд и обнаружив, что обнимает какое-то странное существо, он вспомнил.
«Ах да… Это не подушка».
Госпожа Чэн говорила, что сама сшила эту игрушку в виде зайца, потому что родилась в год Кролика.
Он невольно улыбнулся.
«До чего же нелепый заяц».
Но в следующую секунду ему вспомнился только что увиденный сон.
«Почему… мне приснилось такое?»
Во сне был двадцать восьмой год правления Канси, двадцать шестой день четвёртого месяца.
Канси назначил князя первого ранга Соготу чрезвычайным императорским посланником. Вместе с ним в Нерчинск для переговоров с Русским царством отправились главнокомандующий Тун Гоган, Баньдаршань, генерал Сабусу, охранявший Хэйлунцзян, а также миссионеры Сюй Жишэн и Чжан Чэн* в качестве переводчиков.
Их сопровождала трёхтысячная речная флотилия.
После более чем двух месяцев тяжёлого пути, в шестом месяце, цинское посольство прибыло в Нерчинск раньше русской делегации. Военные суда бросили якоря у берега, а солдаты разбили лагерь.
К пятому дню седьмого месяца Соготу, прождал противника больше месяца и уже едва сдерживал раздражение.
Когда русское посольство наконец прибыло, его представители при первой же встрече с Соготу высокомерно и жёстко заявили:
— Место переговоров должна определить русская сторона. Кроме того, число сопровождающих вооружённых людей с каждой стороны не должно превышать трёхсот.
Если бы не Тун Гоган и Баньдаршань, изо всех сил удержавшие его, Соготу наверняка собственноручно вышвырнул бы белобрысого посланника из лагеря.
Лишь после долгих уговоров Сабусу и остальных он нехотя согласился на требования русской стороны, но тут же приказал сопровождавшей его охране не расставаться с длинными саблями и огнестрельным оружием, а во время переговоров ежедневно держать ружья заряженными и штыки примкнутыми.
Даже три тысячи воинов речной флотилии, стоявшие лагерем на берегу, день за днём не снимали доспехов и не выпускали оружия из рук, оставаясь в полной боевой готовности.
Главу русского посольства звали Головин**. Это был старый и весьма искусный переговорщик.
Уже в первый день он попытался перевернуть всё с ног на голову, обвинив Великую Цин в том, что именно она первой начала военные действия и тем самым развязала конфликт между двумя государствами. По его словам, именно цинская сторона должна была пойти на серьёзные уступки.
Соготу с такой силой ударил ладонью по столу, что тот задрожал.
— Албазин, Нерчинск, земли к востоку от Байкала и даже Монголия — всё это исконные владения Великой Цин! Какую ещё чушь ты несёшь?! Ты врываешься ко мне домой, забираешь мой скот, а потом ещё жалуешься, что я слишком сильно тебя избил?! Тьфу! Если бы не милосердие государя, я бы сегодня уже дошёл до вашей этой… как её… крепости!
Сказав это, Соготу вновь повернулся к переводчикам — Сюй Жишэну и Чжан Чэну — и рявкнул:
— Переведите ему всё дословно! Ни единого слова не смейте пропустить!
Сюй Жишэн и Чжан Чэн лишь молча переглянулись.
«Ну и задачку он нам задал…»
Во сне Иньжэнь видел всё так отчётливо, словно сам стоял в переговорном шатре. В какой-то момент ему даже захотелось подойти и дёрнуть дядю за рукав. Всё, что тот говорил, было по существу, но хоть немного сдержанности ему бы не помешало.
Ещё немного — и брызги слюны полетят Головину прямо в лицо.
Первый день переговоров закончился ничем. Обе стороны весь день осторожно прощупывали друг друга, обменивались намёками и взаимными проверками, после чего разошлись крайне недовольными.
На следующий день напряжение только усилилось.
Соготу широко развалился за длинным столом переговоров, с грохотом положил на него саблю и первым перешёл в наступление:
— Русское царство незаконно захватило земли к северу от Хэйлунцзяна. Вы обязаны вернуть не только Нерчинск и Албазин, но и признать границей реку Лену и озеро Байкал. Отныне ни русским, ни их скоту не дозволено переходить пределы Халхи и земли к востоку от Байкала!
Головин решительно возразил и заявил, что в лучшем случае границу можно провести по реке Нюмань.
Соготу и слышать об этом не желал.
Тогда Головин холодно усмехнулся и, презрительно взглянув на него своими ледяными голубыми глазами, произнёс:
— Но ведь Халха уже захвачена Галданом. Почему вы требуете её от нас? Обращайтесь к Галдану. К тому же государь всея Руси уже направил в Нерчинск ещё триста стрелков. Так что императорскому посланнику следовало бы вести переговоры с большим уважением.
Услышав, что Халха уже пала, Соготу невольно побледнел.
О мятеже Галдана тревожные вести начали поступать ещё в прошлом году, и Великая Цин уже готовилась отправить войска в Северную Монголию. Но кто мог подумать, что менее чем за полгода Галдан успеет полностью захватить Халху?
Хотя Иньжэнь понимал, что всё это лишь сон, сердце всё равно сжалось.
Галдан давно вынашивал мятежные замыслы. Уже в пятнадцатом году правления Канси он овладел Южным Синьцзяном, распространив своё влияние по обе стороны Тяньшаня. Год спустя он захватил в плен Далай-ламу и вынудил его пожаловать себе титул Бошокту-хана. Затем подчинил себе Яркенд, а теперь захватил и Халху.
Иньжэнь понимал: на этом Галдан не остановится.
Даже во сне Иньжэнь сохранял способность трезво рассуждать.
Двенадцать халхаских племён и без того по воле Канси находились в состоянии хрупкого равновесия: они оставались частью Великой Цин, но постоянно соперничали между собой. Император сознательно поддерживал этот порядок, чтобы не допустить их объединения и выхода из-под власти Цин.
Если Галдану удастся полностью поглотить Халху, то следующим удар наверняка будет нанесён по Внутренней Монголии, по землям племени Уджумчина. А это уже прямая угроза столице.
«Воистину мятежные замыслы!»
Монголия имела для Великой Цин огромное значение.
Она была одновременно и щитом, и острым клинком.
Но этот клинок ни в коем случае не должен был обратиться против собственного хозяина. Иначе зачем предыдущий император дважды брал себе в императрицы женщин из степей Хорчина?
Тем временем Соготу прекрасно понимал, что сейчас ни в коем случае нельзя проявить слабость. Подавив потрясение, он нисколько не испугался угроз русского посланника и вместо гнева вдруг расхохотался.
— Это ты меня пугаешь? Думаешь, несколькими сотнями ружей заставишь меня отступить? Когда я уже скакал в бой с саблей в руках, ты ещё, небось, в грязи возился! Раз хочешь воевать — так давай! Слушайте мой приказ!
— Есть!
— Всему войску — переправиться через реку!
Услышав перевод этих слов, Головин мгновенно переменился в лице и поспешил заговорить совсем другим тоном.
— Недоразумение… Это всего лишь недоразумение…
Сразу после этого он объявил перерыв в переговорах.
Соготу воспользовался случаем и немедленно отправил в столицу срочное донесение с известием о вторжении Галдана в Халху.
Лицо Соготу оставалось необычайно серьёзным. Похоже, в Пекине ещё даже не подозревали о случившемся. Никто не ожидал, что Галдан будет действовать так стремительно.
Тем временем, уже покидая место переговоров, Головин обратил внимание, что переводчиками цинского посольства служили двое иностранцев. Он решил подкупить их, надеясь, что они внесут изменения в текст будущего договора.
Но Сюй Жишэн и Чжан Чэн наотрез отказались принимать какие-либо подарки от русских, сколько бы их ни уговаривали.
Тогда Головин тут же придумал другой ход.
Русская сторона неожиданно отказалась от прежней жёсткой линии и протянула цинскому посольству оливковую ветвь, заявив, что желает загладить недоразумение и устроить в честь Соготу примирительный пир.
Иньжэнь собственными глазами видел, как его дядя шаг за шагом идёт навстречу расставленной ловушке.
*Чжан Чэн — французский иезуит-миссионер. Его европейское имя — Жан-Франсуа Жербийон. Состоял при дворе Канси и вместе с Сюй Жишэном был официальным переводчиком на переговорах с Русским царством.
**Головин (Фёдор Алексеевич Головин, 1650–1706) — русский государственный деятель и дипломат, возглавлявший посольство Русского царства на переговорах с Цинской империей в Нерчинске в 1689 году, завершившихся подписанием Нерчинского договора.
