Разбитый под холодной луной

Холод.

Это было первое ощущение, которое прокралось в сознание Кельвиана, когда его веки затрепетали и медленно приоткрылись. Не знакомая холодная сырость его камеры, а нечто куда более чуждое – холод, пронизывающий до костей, что казалось сочился из самого воздуха.

Перед глазами всё плыло, в этой серой дымке образы сливались воедино. Постепенно пелена рассеялась, открывая зрелище, от которого его сердце пропустило удар.

Прямо над ним висела луна. Полная, бледная и невозможно яркая на фоне беззвёздной пустоты. Её серебряный свет разливался вокруг, словно жидкая ртуть, придавая миру призрачные очертания.

У Келя перехватило дыхание.

‹Луна?›

Что-то в этом зрелище было в корне неправильным. Последний год он провёл, глядя на каменные стены и ржавые железные прутья. Ни неба, ни луны, ни...

Он резко сел, и пепел серыми ручьями осыпался с его тела. Его руки вцепились в землю под ним, пальцы погрузились во что-то мягкое и удушающее. Не холодный камень пола его камеры, а мелкий пепел, что лип к его коже, словно измельчённая кость.

«Что...?» слово сорвалось с его губ хриплым, надломленным шёпотом.

Ландшафт простирался бесконечно во всех направлениях – море серо-чёрного пепла, нарушаемое лишь зазубренными обсидиановыми камнями, что торчали из земли, как рёбра какого-то колоссального трупа. Некоторые возвышались над ним, их поверхности тускло мерцали в лунном свете, другие лежали расколотыми, будто сам мир однажды не выдержал и треснул под какой-то невообразимой тяжестью.

Глубокие разломы местами рассекали землю, широко разевая свои тёмные пасти. Одни были достаточно узки, чтобы через них перешагнуть, но другие обрывались в тенистые глубины, которые, казалось, поглощали даже свет луны.

На горизонте, едва различимые сквозь пелену летящего пепла, поднимались к небу скелеты древних сооружений – руины чего-то великого, давно исчезнувшего и превратившегося в рассыпающиеся памятники забытой эпохи.

Стояла абсолютная тишина. Ни ветерка, что тревожил бы пепел. Ни жужжания насекомых. Ни далёких звуков жизни, эхом разносящихся над пустошью. Как будто мир умер давным-давно, а Кельвиан остался последней душой, вынужденной свидетельствовать его могилу.

Его разум лихорадочно заметался, обрывки воспоминаний с трудом всплывали сквозь туман смятения. Камера. Железные решётки. Зловоние гнили и немытых тел. Пурпурные капюшоны, лица, скрытые за масками, когда они тащили его из клетки для очередного сеанса своих извращённых экспериментов.

А потом... еда.

Его желудок сжался при этом воспоминании. Кусок гниющей плоти, зелёный от плесени и кишащий личинками. Он съел его без колебаний, точно так же, как и все прочие протухшие отбросы, что они швыряли ему последний год.

‹Они... меня чем-то накачали?›

Эта мысль ощущалась далёкой, почти чужой. Его пленители подвергали его всем мыслимым мукам. Возможно, это был просто ещё один эксперимент, очередной способ проверить, что ещё осталось от его рассудка.

Но цепи исчезли. Стены пропали. Впервые за год ничто не держало его в плену.

Он должен был чувствовать радость. Облегчение. Хоть что-то.

Вместо этого там, где должны были быть эти эмоции, зияла лишь пустая боль, будто их вырезали из него вместе со всем остальным.

Ноги Келя дрожали, когда он попытался подняться. Его тело, превратившееся в немногим большее, чем кожа, натянутая на кости, протестовало при каждом движении. Месяцы голодания и кровопотерь оставили его слабым и истощённым, тенью того, кем он когда-то был.

Когда он всё же поднялся, перед глазами потемнело. Кровь ударила в голову, мир качнулся. Холодный и густой от пепла и тлена воздух обжигал лёгки. На мгновение ему показалось, что он снова рухнет в серую пыль.

Но он удержался, вцепившись в колени, пока головокружение не отступило.

Звук расколол гнетущую тишину – низкое, рокочущее рычание, которое, казалось, поднималось из самих недр земли. За ним последовал безошибочно узнаваемый скрежет когтей о камень, каждый скребущий звук эхом разносился по пустоши как обещание смерти.

Кровь Кельвиана заледенела.

Его глаза метнулись к источнику звука, обшаривая лабиринт обсидиановых камней, что окружал его. Между ними что-то двигалось. Пятно тьмы, ещё более чёрное, чем окружающие тени. Оно извивалось и смещалось с хищной целеустремлённостью.

Он был не один в этом мёртвом мире.

Существо, вышедшее из теней, заставило сердце Келя окончательно замереть.

Оно было выше его как минимум вдвое. Гора мышц и костей, облачённая в чешую, что мерцала, словно чёрное стекло. Каждая пластинка ловила лунный свет и отливала маслянистым блеском. Вытянутый череп венчали изломанные рога, уходившие назад, словно проклятая корона, а когда чудовище повернулось к нему, Кель увидел янтарные глаза, горящие разумом, от которого кровь стыла в жилах.

Это был не какой-то безмозглый зверь. Это было нечто гораздо худшее.

Каждый его шаг был обдуманным, расчётливым. Массивные передние лапы заканчивались когтями, способными одним движением выпотрошить человека. Они скребли обсидиан, издавая звук, похожий на царапанье ногтей по стеклу. Мощные задние лапы перекатывались тугими мышцами под бронированной шкурой, неся его вперёд с ужасающей грацией. А позади медленно покачивался похожий на кнут хвост, усеянный костяными шипами, при ударе которыми ждала лишь агония.

Осознание ударило, словно молния.

Пустоши.

Пустынный ландшафт, его внезапная свобода, крадущееся за ним существо – всё это обрело ужасающий смысл. Он находился в одном из тех проклятых измерений, где жизнь давно увяла, оставив после себя лишь искажённых тварей, бродящих среди руин. Когда разломы разрывали реальность и извергали этих чудовищ в мир, лишь одно могло запечатать брешь: живая человеческая душа, скормленная пустоте.

Культ не убил его. Они использовали его как ключ, жертву, чтобы запереть нечто, что угрожало их извращённому видению мира. Не ради человечества – нет, никогда. У них были свои больные причины.

Но понимание не спасло бы его сейчас.

Янтарный взгляд существа встретился с его взглядом, и охота началась.

Время застыло. Всё внутри Келя кричало ему бежать, но ужас уже сковал тело и опустошил его разум. Присутствие зверя давило почти физически, и в этот момент совершенной неподвижности он осознал простую истину: спасения не будет.

Утробное рычание вырвалось из глотки существа, пробирающей до костей вибрацией.

‹Двигайся, проклятое тело! Двигайся! Двигайся! Двигайся!›

Отчаянный приказ прорвал оцепенение, и ноги Келя наконец повиновались, понеся его спотыкающимся бегом по покрытой пеплом земле. Его ослабевшее тело протестовало при каждом шаге. Перед глазами всё расплывалось, когда месяцы голода настигали его в самый неподходящий момент. Но чистый инстинкт выживания гнал его вперёд, в лабиринт обсидиановых скал.

Земля содрогнулась.

Позади него существо неслось с невозможной для такой громадины скоростью. Его когти вспахивали землю, вздымая облака удушливого пепла. Каждый грохочущий шаг сокращал расстояние между ними.

Кель петлял между возвышающимися валунами, лёгкие горели, когда он вдыхал воздух, отдающий серой и смертью. Его мышцы, иссохшие от заточения, вопили от напряжения. Земля предательски смещалась под ногами – иногда твёрдая, иногда проседающая рыхлым пеплом, что заставлял его спотыкаться о зазубренные камни.

Сердце колотилось о рёбра, словно пытаясь вырваться из груди.

Резкий поворот за один из чёрных монолитов подарил ему миг надежды. Возможно, существо потеряло его среди обсидиановых образований.

Возможно...

Рёв расколол ночь.

Звук прокатился по пустоши, подобно грому, сотрясая саму землю под ногами. Рыхлый пепел дождём посыпался с камней наверху.

Оно было близко. Слишком близко.

Взгляд Келя отчаянно заметался по сторонам, пока он продолжал бежать всё дальше. Пепел. Зазубренные камни. И бесконечная тьма. Любое направление предлагало одно и то же обещание смерти.

Его разум кричал, что всё безнадёжно. Но он не остановился бы. Не мог остановиться. Не после всего, что он вынес.

Ритмичный грохот шагов твари становился всё сильнее. Каждый скрежет когтей по камню загонял лёд всё глубже в его вены. Его лёгкие горели, ноги дрожали, по краям зрения всё размывалось.

И тут он оступился.

Нога соскользнула с рыхлого камня, и Кель рухнул лицом в пепел. Мир взорвался облаком серой пыли. Он отчаянно попытался подняться, цепляясь за землю, но...

Тень поглотила лунный свет над ним.

Удар пришёл быстрее мысли.

Ослепительная агония взорвалась поперёк его торса, когда массивные когти пронзили его спину. Мир накренился, вращаясь, пока его поднимали в воздух, словно сломанную куклу, а затем швырнули с силой, ломающей кости.

Камень. Воздух. Снова камень.

Его тело врезалось в обсидиановую поверхность и кубарем полетело в голодную пасть оврага. Острые края разрывали его кожу, пока он катился всё ниже, стены расселины проносились мимо смазанным пятном чёрного камня и хлещущей крови.

Затем, с тошнотворным глухим стуком, он ударился о землю.

Тишина.

Одно короткое мгновение не было ничего – ни боли, ни звука, лишь ужасная неподвижность покрытого пеплом мира. Но реальность прокралась обратно, волна за волной, словно жидкий огонь, разливающийся по его искалеченному телу.

Кель лежал неподвижно на дне оврага, под ним кровь растекалась лужей из дыр в его торсе.

Спустя некоторое время невообразимой боли жгучая агония утихла до далёкой пульсации, как если бы она принадлежала кому-то другому. Он попытался пошевелиться, сесть, повернуть голову, сделать хоть что-то – но его тело больше не отвечало.

Его конечности, казалось, налились свинцом. Мир размывался по краям, паря где-то между жизнью и смертью. Всё, что он мог – это смотреть вверх сквозь узкую щель над ним, откуда бледная луна взирала вниз с холодным безразличием – единственный свидетель его надвигающейся смерти.

По крайней мере, существа нигде не было видно. Монстр, что охотился на него и разрывал на части, просто исчез.

Но это не имело значения.

Каждый вздох становился всё мельче предыдущего. Его сердце сбивчиво колотилось о рёбра, проигрывая битву, пока его жизнь вытекала в пепел под ним.

И всё же, даже когда тело отказывало ему, его разум был яснее, чем когда-либо.

‹Так вот каково это – умирать...›

Мысль дрейфовала в его сознании со странной отстранённостью. Но под этим холодным приятием что-то иное пробивалось на поверхность – отчаянный голос, кричащий против тьмы.

‹Я не хочу умирать... не так. Не сейчас…›

Но почему? Почему он должен цепляться за это жалкое существование? Ответ пришёл, как удар молнии – не потому, что он ценил свою жизнь, а потому, что они не заслуживали этого удовлетворения.

То, что поглощало его в эти последние мгновения, не было ни страхом, ни сожалением. Это была ярость. Чистая, необузданная ярость, что кипела в его крови и прожигала вены, словно расплавленный металл.

Он злился не просто на свою судьбу – он был в ярости от всего. Его жалкая жизнь. Его проклятая семья, что бросила его. Клан Солнца, который никогда его не желал. Культ, что пытал его целый год. Он отдал им всё – и ради чего? Чтобы истекать кровью в грязи, покинутый теми самыми людьми, что должны были его защищать.

‹Они, наверное, мирно спят в своих тёплых и уютных постелях прямо сейчас... пока я истекаю кровью в этом проклятом измерении›.

Но именно лицо его отца всплыло яснее всего – холодное, полное отвращения и разочарования. Человек, избивший его до бесчувствия, когда вместо Бога Солнца его избрала Богиня Луны. Человек, который без раздумий выдал его культу, сочтя бесполезным в тот самый момент, когда он не вписался в его идеальный план.

‹Я отдал им всё – свою жизнь, свою верность – и вот чем это закончится…? Я этого не приму!›

Ненависть пульсировала в нём, удерживая его привязанным к жизни, когда всё остальное уже отказало. Не надежда. Не любовь. Не инстинкт выживания.

‹Я хочу убить их... Я хочу разорвать их на части, уничтожить всё, что им дорого! Они не заслуживают ничего, кроме страданий!›

Огонь в его груди разгорался ярче, оттесняя ледяные объятия смерти.

‹Я заставлю их всех заплатить!›

«Тебе нравится луна?» Голос рассёк его ярость, словно клинок проходящий сквозь шёлк – спокойный, мягкий, почти небрежный. Как будто они обсуждали погоду.

Мысли Кельвиана оборвались. Он не слышал, чтобы кто-то приближался. Никто не мог оказаться здесь, в этом проклятом, мёртвом месте.

«Что?» Слово выскреблось из его горла, подобно осколку стекла.

«Тебе нравится луна?» Снова спросил голос, будто это был самый естественный вопрос на свете.

Его ярость вспыхнула вновь. Вот он здесь – тело искалечено до неузнаваемости, кровь собирается под ним лужей, словно пролитые чернила, жизнь утекает капля за каплей – и у кого-то хватает наглости спрашивать его о луне?

«Это вообще сейчас важно? Сейчас? Именно сейчас?»

«Важно» Спокойно ответил не затронутый его гневом голос.

Тишина растянулась между ними, как лезвие клинка.

Абсурдный вопрос эхом отдавался в его сознании, ярость всё ещё горела в его груди. И всё же медленно внутрь прокралось что-то иное – странное любопытство. Он не знал почему, но что-то в этом голосе ощущалось... иначе. Даже знакомо.

После долгой паузы он ответил, и голос его был пуст, словно ветер среди иссохших костей.

«Не знаю. Никогда об этом не думал».

«Что ж, это не "нет"». Произнёс напевный голос с едва уловимым удовлетворением.