Сердце гниющее от ненависти
‹Почему мне никто не помог?›
Мысль врезалась в разум Кельвиана, когда сознание снова потащило его обратно в мир агонии. Его тело содрогалось о холодный камень, из горла вырывались надломленные всхлипы. Болело всё – рёбра, лицо, спина, где ногти отца содрали божественную плоть так, словно он сдирал кору с дерева.
‹Мама...›
Она просто стояла и смотрела. Смотрела, как он истекает кровью. И ничего не сделала.
«Нет... нет... нет», слова срывались с его губ едва слышным шёпотом, пока он всё сильнее сжимался на полу. Руки дрожали так сильно, что он едва мог прижать их ко рту, пытаясь удержать звуки, рвавшиеся наружу. Крик. Рыдания. Хоть что-нибудь, чтобы выпустить наружу давление, распиравшее грудь, словно плотину перед неизбежным прорывом.
Сквозь слёзы перед глазами то появлялись, то расплывались железные прутья. Камера. Его бросили в камеру, словно какого-то дикого зверя. От смрада гнили и нечистот желудок скрутило, но его уже давно было нечем опустошать.
‹Это не может быть правдой›. Мысль возникла внезапно, отчаянно. ‹Это кошмар. Я сейчас проснусь, отец извинится, мама обнимет меня и...›
Но боль была слишком острой, слишком постоянной. А камень под ним – слишком холодным для кожи, горевшей огнём.
‹Они придут за мной›, убеждал он себя, раскачиваясь на грязном полу. ‹Отец просто разозлился. Мама его переубедит. Она должна. Она же моя мать, она любит меня, она...›
Но воспоминание вновь безжалостно обрушилось на него: его мать – та, что держала его в объятиях, когда ему снились кошмары, что пела колыбельные своим благословлённым океаном голосом – смотрела, как её муж едва ли не убивает их сына, и ничего не делала. Дариан, который раньше, когда они были младше, тайком таскал ему сладости с кухни, тоже не вмешался. Даже маленькая Лира...
‹Она плакала›, прошептала какая-то отчаянная часть его сознания. ‹Хотя бы она плакала из-за меня...›
Но слёз было недостаточно. Слёзы не останавливали кулаки. Не заживляли разорванную плоть. Не делали его достойным спасения.
‹Пятнадцать лет...›
Пятнадцать лет он пытался быть достаточно хорошим. Пытался заставить их гордиться. Пытался заслужить хотя бы крохи одобрения отца. И в тот самый миг, когда ему показалось, что он наконец преуспел…
Ногти Келя вцепились в камень под ним, оставляя кровавые царапины, пока его тело содрогалось от горя. Богиня Луны избрала его. Его благословило само божество, а отец за это избил его до потери сознания.
‹Почему?› Вопрос жёг его грудь снова и снова. ‹Почему этого оказалось недостаточно? Почему я никогда не был достаточно хорош?›
Но даже задавая этот вопрос, какая-то часть его уже знала ответ. Для его отца он бы никогда не был достаточно хорош. Ни для него. Ни для кого-либо из них.
Осознание прожгло его вены, словно расплавленный металл. Свежие слёзы жгли дорожки на распухших щеках, пока реальность снова и снова обрушивалась на него, словно волны на тонущего человека.
Из камеры напротив донёсся тихий всхлип, настолько слабый, что Кель едва различил его сквозь собственное рваное дыхание. Он поднял голову. Сквозь пелену слёз и боли он увидел ещё одну клетку. В углу, прижавшись к стене, сидела маленькая фигура – ребёнок даже младше его самого, закутанный в грязные лохмотья.
Это зрелище ударило его не слабее прежних потрясений. Этот мальчик тоже страдал. Тоже был брошен. А Кель не мог помочь даже самому себе, не говоря уже о ком-то другом.
«Прости...», прошептал он неподвижному ребёнку. За то, что был слабым. За то, что был бесполезным. За то, что был именно тем, кем его считал отец.
Где-то наверху раздались шаги – медленные, размеренные, постепенно приближающиеся. Всё тело Келя вздрогнуло, а по венам ледяной волной прокатился ужас. Отец. Это должен был быть отец, пришедший закончить начатое. Содрать остатки метки или, может быть, просто положить всему этому конец.
‹Пожалуйста...›, отчаянно подумал он, вжимаясь в дальнюю стену, когда по коридору мерцал свет фонаря. ‹Пожалуйста, я стану лучше. Я буду стараться сильнее. Я...›
Даже сейчас. Даже после всего. Какая-то часть его всё ещё хотела вымаливать прощение. Всё ещё верила, что он сможет вернуть их любовь, если только будет стараться достаточно сильно.
Но фигура, вышедшая из теней, не была лордом Олдриком из Дома Солмар.
Перед его камерой остановился незнакомец в тёмно-фиолетовых одеждах. Лицо скрывала гладкая чёрная маска, отражавшая свет фонаря, словно бездонная пустота. Некоторое время мужчина молчал, просто наблюдая за тем, как Кель дрожит, истекает кровью и из последних сил пытается не рассыпаться окончательно.
А затем он заговорил отвратительно жизнерадостным голосом, от которого по коже пробежал холод.
«Ах, ты наконец проснулся, маленькое ничтожество».
Эти слова отозвались в нём почти физической болью. Кель дёрнулся, вжимаясь в стену, мышцы свело напряжением. ‹Ничтожество... ничтожество... ничтожество...› Слово эхом отдавалось в голове, смешиваясь с голосом отца и со всеми оскорблениями, которые ему приходилось терпеть.
«Не очень-то разговорчив, да?» Голова фигуры в маске слегка наклонилась. «Что ж, это неудивительно. Предательство часто лишает дара речи».
«Мой отец...», начал Кель, и его голос предательски сорвался. Какая-то часть его всё ещё цеплялась за надежду, что всё это ошибка. Что семья придёт за ним. Что они поймут, как сильно ошиблись, и...
«Ах, твой дорогой отец?» Человек в маске выдержал паузу, смакуя момент. «Это он лично передал тебя нам. Насколько я понимаю, ему очень хотелось избавиться от своего позора».
«Ты лжёшь!» Голос сорвался на крик, почти сломавшись окончательно. Но когда даже эхо утихло среди каменных стен, он почувствовал, как правда тяжёлым грузом оседает в груди.
«Ах, бедняжка. Но не бойся. Я человек добрый и объясню тебе твоё положение. Или... может быть, ты предпочёл бы ничего не знать? Всё-таки неведение иногда бывает благом».
Кель вздрагивал от каждого его слова, вжимаясь всё глубже в угол. Но желание понять, разобраться в этом кошмаре оказалось сильнее даже страха.
«Скажи мне». Слова вырвались из самой глубины его отчаяния.
«Правда? Что ж, надеюсь, ты готов к потрясению». Человек в маске выдержал ещё одну паузу, явно наслаждаясь происходящим. «Теперь ты принадлежишь Детям Матери Бездны – величайшему культу во всём мире!»
‹Детям... кого? Матери Бездны?›
Слово «культ» прорезало его растерянность с пугающей ясностью. Отец продал его культу. Не просто бросил. Осознанно отдал этим фанатикам в фиолетовых одеяниях.
«И тебе выпала честь помогать нам в наших важнейших экспериментах».
Слова обрушились на его сознание. Он был не пленником, он был образцом. Материалом для изучения и препарирования, как тот ребёнок напротив. Ещё одним сломанным подопытным, ещё одной частью этого кошмара. Его желудок судорожно сжался, и он согнулся пополам, когда желчь обожгла горло.
‹Нет, нет, нет, они собираются...›
«Не нужно бояться». Голос продолжал звучать всё так же до отвращения весело. «Я знаю, что остальные считали тебя позором, но для нас ты бесценен. Видишь ли, божественная кровь – большая редкость. Даже если она течёт в жилах такого... разочарования».
‹Божественная кровь? Им нужна моя кровь из-за метки. Даже несмотря на то, что отец пытался её вырвать, благословение уходит глубже кожи›.
Отец не просто в ярости избавился от него. Всё это было спланировано, просчитано заранее. Его божественное благословение оказалось не позором, который следовало скрыть, а товаром, который можно выгодно продать.
«На сегодня достаточно». Человек в маске выпрямился и что-то достал из складок одежды. «Вот твой ужин, маленькое ничтожество».
Что-то влажное и гниющее шлёпнулось на пол камеры. Смрад ударил сразу – густая вонь гнили и разложения, настолько плотная, что Келю показалось, будто он ощущает её физически. Желудок снова скрутило, но наружу вырвалась лишь обжигающая горло желчь.
Когда свет фонаря начал удаляться, Кель заставил себя посмотреть на то, что ему бросили. В угасающем свете он различил кусок мяса, настолько сгнивший, что плесени в нём было больше, чем плоти, да ещё и с чем-то, что шевелилось в темноте.
Шаги стихли, оставив его наедине со смрадом и тихими всхлипами ребёнка из камеры напротив.
С этого дня камера стала для него всем. Каменные стены. Железные прутья. Бесконечная капель воды где-то в темноте. Без всякого лечения раны Келя гноились, а от мест, где ногти отца содрали божественную плоть, расползались воспалённые красные полосы.
Но хуже всего была не сама рана, а то, что от неё осталось – уродливые борозды рубцовых шрамов, где когда-то сияло благословение Богини Луны.
Голод грыз его изнутри, словно живое существо. Три дня он смотрел на гниющее мясо, разрываясь между отчаянной надеждой и всё более страшным осознанием происходящего. ‹Они придут›, твердил он себе, даже когда смрад вызывал у него рвотные позывы. ‹Мама поймёт, что случилось, и придёт за мной, и...›
На четвёртый день руки дрожали так сильно, что он едва мог поднять голову. Голод пожирал его изнутри, а тело начинало пожирать само себя. И всё же какая-то часть его продолжала ждать. Прислушиваться к знакомым шагам. К голосу матери, зовущему его по имени.
На пятый день он подполз к смердящему куску плоти и сделал первый укус.
Его тело тут же содрогнулось, отвергая яд. Желчь и кровь забрызгали пол камеры, пока его рвало, до тех пор пока в желудке не осталось ничего, кроме агонии. Но даже когда его выворачивало, а по лицу текли слёзы, он всё яснее осознавал, что это означает.
‹Никто не придёт›.
В следующий раз он сумел сделать два укуса, прежде чем его скрутило от тошноты. Потом три. Потом четыре.
Медленно, ужасающе медленно, его тело научилось принимать то, что едой уже не являлось. Первым исчез вкус – возможно, это было милосердием. Затем желудок перестал так яростно сопротивляться. Через несколько недель он уже мог запихивать в себя без рвоты целые порции, хотя каждая трапеза ощущалась как глоток самой смерти.
За ним пришли на седьмой день – несколько фигур в тёмно-фиолетовых одеяниях двигались с отработанной точностью. Один удерживал его руки, пока другой прижимал изогнутый нож к венам на запястье и выпускал кровь ровными, выверенными надрезами.
«Пожалуйста», прошептал Кель, когда лезвие вошло глубже. «Я никому не скажу. Я сделаю всё, что вы захотите. Только... пожалуйста, не причиняйте мне боль».
Никто не ответил. Они молча закончили работу и ушли, оставив его лежать на каменном полу и смотреть, как его кровь исчезает во тьме.
Дни перетекали в недели. Однообразие перемалывало его, словно жернова – гнилая еда, кровопускания, бесконечные часы перед влажными стенами, пока разум медленно трещал по швам. Единственным его спутником был мальчик из камеры напротив – ребёнок ещё меньше него, с пустыми глазами и руками, покрытыми свежими порезами, которые никогда не заживали до конца.
«Рен», однажды ночью прошептал мальчик, когда люди в фиолетовых одеждах ушли. Голос был едва слышен, но в абсолютной тишине их темницы прозвучал почти как крик.
«Кельвиан», ответил он так же тихо. Впервые за многие недели произнеся собственное имя.
Они почти не разговаривали. Здесь слова казались опасными, будто слишком громкий голос мог привлечь внимание, которого они не могли себе позволить. Но одно лишь знание, что рядом есть кто-то ещё. Кто-то, кто тоже дышит и страдает. Делало тьму чуть менее беспросветной.
До того самого утра, когда после очередного эксперимента Рен не вернулся назад.
Кель прижался лицом к прутьям, пытаясь разглядеть пустую камеру напротив. «Рен?» Его голос отразился от каменных стен. «Рен!»
Тишина.
Тонкое одеяло мальчика всё ещё лежало смятым там, где он его оставил. Корка хлеба так и осталась нетронутой у двери камеры. Но самого Рена больше не было. Будто он никогда и не существовал.
В ту ночь, в полном одиночестве и кромешной тьме, что-то рухнуло глубоко в груди Кельвиана. Не сломалось – это случилось уже давно. Это был звук последней части его прежнего «я», наконец сдающейся. Последней искры надежды, что кому-то, где-то, всё ещё не всё равно, жив он или мёртв.
Ярость, пришедшая следом, не была чистой или благородной. Она была рваной, отчаянной, рождённой неделями предательства, одиночества и бессильной злобы. Всё началось с тихого шёпота на задворках его разума в бесконечных промежутках между экспериментами.
‹Я ненавижу их›.
Перед глазами вновь и вновь всплывали их лица: отвращение отца, застывшее лицо матери, полный сожаления взгляд Дариана, рыдания маленькой Лиры. Каждое воспоминание всё глубже врезалось в память, пока не превратилось в шрамы, навсегда оставшиеся в его разуме.
Даже сон не приносил спасения. Только кошмары, повторявшиеся снова и снова. Иногда он вновь переживал то утро в столовой, когда кулаки отца врезались в его тело, пока мать неподвижно стояла, брат наблюдал, а сестра рыдала. В другие ночи он снова лежал на каменном столе, а люди в масках вскрывали ему вены, погружая лезвия всё глубже, до тех пор пока он с криком не просыпался.
Но хуже всего были сны, в которых семья приходила за ним. Где мать обнимала его и шептала слова раскаяния. Где отец говорил, что гордится им. А потом Кель просыпался в зловонной темноте и вспоминал, что никто не придёт. Каждая ложная надежда выжигала остатки любви, которую он когда-то к ним испытывал, оставляя после себя лишь сырую ненависть.
С каждым лезвием, вскрывавшим его кожу, с каждой каплей украденной крови, с каждым куском гнилой плоти, который он заставлял себя проглотить, ненависть становилась сильнее. Она заполняла пустоты там, где когда-то жили любовь и надежда, горя ровным, неугасающим пламенем. Без неё он бы просто перестал существовать, превратившись в ничто.
Ненависть стала его якорем. Причиной пережить ещё один день, ещё один эксперимент, ещё один кошмар. Она шептала ему во тьме, что он выживет. Что станет сильнее. Что однажды все они заплатят за то, что сделали с ним.
Только она и удерживала его рассудок.
Однажды – когда он уже давно потерял счёт дням – люди в масках пришли, как обычно. Но когда Кель подполз к очередному смердящему куску мяса, он почувствовал что-то странное. Под привычной вонью гнили скрывался другой – слабый, сладковатый и совершенно чуждый запах.
Но желудок уже свело от голода, заглушив любую осторожность. Он откусил первый кусок, и рот заполнила привычная безвкусная пустота.
К тому времени, как он доел, его зрение начало расплываться. По венам разливалось тепло, похожее на жидкий огонь. Каменные стены поплыли, а сама реальность вокруг него начала терять очертания.
‹Что они...›
Мысль растворилась прежде, чем успела оформиться, когда тьма поглотила всё – прутья, камень, пустую камеру, где когда-то сидел Рен.
Когда сознание вернулось, он уже не был в своей камере. Вокруг него раскинулся незнакомый мир – мир, укрытый пеплом.