Образы покорности

«Я не могу...»

Кельвиан бессильно опустил голову, прижав подбородок к груди. Каждый вдох отдавался агонией. Каждый удар сердца казался последним. На краткий миг он почувствовал, как сознание ускользает – не в беспамятство, а куда-то гораздо глубже. Туда, откуда уже не возвращаются.

Тьма, подступавшая по краям зрения, была не просто следствием истощения – сама смерть тянулась к нему теми же ледяными пальцами, прикосновение которых он уже однажды ощущал.

И вместе с этим узнаваемым прикосновением пришли воспоминания.

Внезапно он снова оказался в Пустошах, среди пепла, истекая кровью из зияющих в груди ран. То же беспомощное смирение. Та же подступающая тьма. Но он помнил, что тогда вытащило его обратно – не надежда и не любовь, а чистая, жгучая ярость.

‹Я заставлю всех их заплатить!›

Воспоминания вспыхнули внутри, словно огонь. Полное отвращения лицо отца. Пыточные камеры культа. Все, кто бросил его, предал, списал как бесполезного. Они хотели, чтобы он сдох здесь – забытый и одинокий. Но он не даст им этого. Не подарит им такого удовольствия.

Кельвиан поднялся на дрожащих ногах. Сквозь раскалённое марево всё ещё виднелся шпиль, пронзающий небо – единственный ориентир. Пошатываясь, он двинулся вперёд, следуя за далёкой башней через проходы, которые менялись, стоило только отвести взгляд.

Коридоры расплывались размытым потоком жара и боли. Затем – каким-то образом, вопреки всему – плотность кристаллов вокруг начала уменьшаться, а рёв в его черепе ослаб, сменившись терпимым визгом.

Впереди, подобно чуду, ставшему явью, возникли изломанные очертания руин.

На одно биение сердца Келю показалось, что лабиринт снова жестоко обманывает его – что это лишь мираж, рождённый отчаянием и жаром. Но древние камни не исчезли, пока он, спотыкаясь, приближался к ним. А их выветренные поверхности обещали укрытие от безжалостных солнц над головой.

Чем ближе он подходил, тем реже становились кристаллы. Огромные образования, окружавшие его раньше, сменились небольшими скоплениями, затем отдельными осколками, пока наконец лишь редкие фиолетовые отблески не начали ловить солнечный свет. Кристаллический лабиринт постепенно ослаблял свою хватку.

Подъём на холм казался слишком сложным для его измученных ног. Каждый шаг вверх по каменистому склону был чистой мукой, а обожжённые ступни скользили по осыпающимся камням. Он дважды падал, сдирая ладони о грубую землю, но отчаяние толкало его дальше. Руины венчали вершину холма, будто изломанные зубы на фоне пылающего неба, а их древние стены сулили благословенное укрытие от кристального ада внизу.

К тому времени, как Кельвиан добрался до входа, его ноги дрожали так сильно, что он едва держался на них. Скорее перевалившись, чем взобравшись, он преодолел коварную груду камней и кристаллов, острые грани которых вскрывали новые порезы на его коже. Свежая кровь проступала тонкими линиями, тут же запекаясь от жара кристаллов.

И в тот миг, когда он переступил порог, шагнув в тень, его тело просто… остановилось.

Кельвиан рухнул на древний каменный пол вниз лицом. Щека прижалась к прохладным, словно родниковая вода на обожжённой коже, пыли и песку. Грудь вздымалась и опадала тяжёлыми, дрожащими вдохами, что, казалось, эхом отдавались от разрушенных стен.

Наверху четыре солнца продолжали свой беспощадный танец. Но здесь – в этом маленьком убежище благословенной тьмы – их свет становился рассеянным, преломлённым, терпимым.

В ушах стоял звон, словно от храмовых колоколов. Засохшая кровь осыпалась с шеи, а руки выглядели как сырое мясо, обёрнутое вокруг обуглившихся и наслаивавшихся друг на друга волдырей, пока плоть не потеряла всякое человеческое подобие.

И всё же сердце продолжало упрямо биться о рёбра.

Прошло несколько минут, прежде чем Кельвиан смог заставить себя пошевелиться. Каждое мышечное волокно вопило от боли, пока он переворачивался на спину, глядя в проломленную крышу, где виднелись четыре солнца. Слабый ветерок шевельнул воздух – едва достаточно, чтобы поднять пыль, но для его обожжённой кожи он показался ледяным порывом.

Горло было изодрано раскалённым воздухом. Каждый вдох ощущался так, будто он давился песком. Но бурдюк с водой всё ещё лежал там, где он его и оставил – рядом с истлевающими остатками вчерашнего костра.

Вода была тёплой, с привкусом кожи и пыли, но для него она стала почти божественным нектаром. Кель пил осторожными глотками, позволяя каждой капле воды смягчить истерзанное горло, прежде чем проглотить. Если бы он попытался выпить сразу слишком много, желудок просто отверг бы её.

Осушив примерно половину бурдюка, он откинул голову обратно на камень. Мир казался приглушённым, словно укрытым плотным туманом. Звуки доходили издалека – вечный шёпот ветра среди кристаллов, далёкое гудение лабиринта, всё приглушённое и искажённое. Его слух навсегда пострадал от кристаллического визга. В висках ровными волнами пульсировала боль, напоминающая, чего ему стоил поход в лабиринт.

Спустя какое-то время солнца наконец начали медленное движение к горизонту, окрашивая разрушенные стены в янтарные и золотые оттенки. Скоро это место вновь поглотит настоящая тьма. Но перед этим…

Взгляд Келя скользнул к каменной плите, где его ждали древние листы бумаги с закрученными и ломкими от времени краями. Какие бы секреты они ни хранили, какое бы знание ни сулили, сейчас было самое время выяснить это.

Пока он ещё был на это способен.

Суставы болезненно ныли, пока Кель, придерживаясь за стену, медленно двигался к древней плите.

Прежде чем взять первый лист, он вытер ладони о рваную одежду. Пергамент был покрыт символами, которых он никогда прежде не видел – знаками из острых углов и плавных изгибов, что не подчинялись никакой понятной закономерности.

Виски пронзила новая вспышка боли. Тупая пульсация, преследовавшая его с самого лабиринта, вспыхнула острой агонией, совпадавшей с биением сердца, словно ему вбивали иглы прямо в череп. Повреждённый слух делал всё вокруг приглушённым и искажённым, совершенно не позволяя сосредоточиться. Он прищурился, всматриваясь в незнакомые знаки, но последствия пережитого превращали попытку сфокусироваться на густых рядах символов в настоящую пытку. С проклятием он выронил лист.

Второй лист был точно таким же – непостижимые знаки, которые его измученный разум уже не мог разобрать. К тому моменту, как он добрался до третьего листа, перед глазами уже всё плыло от напряжения.

Но от увиденного на последнем – у него перехватило дыхание.

Почти всю страницу занимал рисунок – хотя большую его часть кто-то жестоко изуродовал. Толстые чёрные линии яростными мазками рассекали пергамент, скрывая то, что было начертано под ними. Местами чернила лежали так густо, что пропитали древнюю бумагу насквозь, оставив тёмные пятна и с другой стороны.

И всё же по краям, куда не добрались чёрные полосы, ещё сохранялись обрывки изображения.

Четыре тонких крыла расходились из того места, где, вероятно, находились плечи. Полупрозрачные перепонки были прорисованы с пугающей тщательностью, а прожилки выведены почти художественно. Они выглядели хрупкими, почти сказочными – принадлежащими чему-то безобидному.

Ниже, под залитой чернотой серединой рисунка, виднелись разросшиеся кристаллы. Острые, хаотичные образования, до жути напоминающие кристаллы самого лабиринта, словно существо на рисунке было захвачено той же силой, что подчинила себе этот мир.

Контраст тревожил – эфирные крылья сверху, зловещие кристальные наросты снизу, а между ними... лишь яростные чёрные полосы, скрывающие истину.

Перед этим чудовищем на коленях стояла группа людей, изображённых как тени в истёртых рясах. Их лица скрывались во мраке, но позы говорили сами за себя – согнутые спины, поднятые руки в жесте мольбы или подношения.

Эта картина отозвалась в Келе неприятным чувством узнавания.

‹Секта…› с горечью подумал Кель, вспоминая Детей Матери Бездны.

Листы зашуршали, когда у него начали дрожать руки. Неужели это и есть наставление от Богини Луны?

‹Только не говорите, что я должен пресмыкаться, как эти идиоты›. Сама эта мысль уже отдавалась желчью во рту. ‹Молить эту тварь вернуть луну›.

Его свободная рука сжалась в кулак. Он уже провёл целый год, на коленях, истекая кровью из-за этих чудовищ. Эти дни закончились. Он больше никогда к этому не вернётся.

Но если испытание требовало именно этого…

Он осторожно отложил рисунок в сторону. Свет солнц угасал, окрашивая руины янтарём. Скоро четыре светила скроются за горизонтом, оставив его один на один с ещё одной безлунной ночью.

Эти листы принесли ему больше вопросов, чем ответов – ещё одну возможность, которую предстояло долго пережёвывать, словно жёсткое мясо, никак не желающее поддаваться.

Усталость навалилась на него, и он опустился к прохладной стене. Даже когда сон начал забирать его, мысли всё ещё кружились вокруг увенчанного кристаллами чудовища и коленопреклонённых фигур.

Кошмары пришли быстро, как приходили всегда.

Его тело билось о камень, но сны держали крепко. Каждое предательство, каждое отречение снова и снова разворачивались перед ним в жестоких подробностях, вырезаясь в спящем разуме, словно священный текст, начертанный на плоти.

Когда четыре солнца поднялись над горизонтом, глаза Келя резко распахнулись. Пот превратил пыль на коже в грязь, а горло саднило – он снова кричал во сне.

Но усталость, пробирающая до самых костей, исчезла, уступив место чему-то более твёрдому. Несмотря на боль, всё ещё расходящуюся по избитому телу, его мышцы казались напряжёнными, готовыми к действию. Обожжённая кожа покрылась свежими струпьями, хотя всё ещё пульсировала с каждым ударом сердца.

В груди, подобно огню в кузнечном горне, ровно горела холодная, неумолимая ярость. Пусть лабиринт обрушит на него всё, что пожелает.

Он потянулся к бурдюку с водой, который оказался слишком лёгким. Оставалось три, может четыре глотка. Вчерашнее отчаяние дорого ему обошлось.

Один осторожный глоток принёс горлу облегчение. Недостаток был лишь в том, что он ещё острее ощутил свою жажду.

Затем настала очередь вяленого мяса. Он откусил кусок и стал механически жевать, ожидая удовольствия, которое так и не пришло. Его язык различал текстуру, но не вкус – пытки отняли у него даже это. Но желудок хотя бы принял пищу не протестуя.

В мешке оставалось ещё два кусочка. Хватит на сегодня, возможно, на завтра.

Но у самого входа в лабиринт его ноги внезапно застыли. Несмотря на утреннюю прохладу, на коже выступил пот. Воспоминания о вчерашнем обрушились на него лавиной, однако на этот раз решимость оказалась сильнее страха.

‹Я пережил целый год ада не для того, чтобы сдохнуть в кристаллической печи›.

Первый шаг стоил ему неимоверного усилия. Второй дался легче. А на третьем инерция уже сама потащила его к фиолетовой тени.

Уже начинающие нагреваться под восходящими солнцами, стены сомкнулись вокруг него. Где-то вдали знакомый гул песни жара и безумия вновь набирал силу.

Но Кельвиан всё равно шёл глубже. Шаг за шагом.

На этот раз всё будет иначе. На этот раз он был готов.