v6c19: Старые раны
Они сидели вместе под звёздами. Ночной воздух обдувал их, пробирая до костей, и лишь угасающее тепло чая в руках помогало справиться с холодом. Для настроения Шэнь Юя это было самое то. Рассказ отнял у него силы так, как он и представить не мог.
До встречи с Цзинем он никому не рассказывал о том, что пережил, — во всяком случае, не с такой своей стороны. Даже Гэ. Это была болезненная, незажившая рана, несмотря на то, сколько времени прошло. Признание собственной слабости. Слабости, которой у Непокорённого Клинка не могло и не должно было быть.
Часть его ждала, что Цзинь отреагирует дурно. Другая часть беспокоилась, что ему вовсе не следовало ничего говорить и подрывать свой авторитет в глазах внука.
Многие предпочли бы увидеть, как он погибает на вершине горы, а не как падает с неё.
— Я всегда задавался вопросом, почему, — наконец произнёс Цзинь, глядя на горизонт. — Почему тебе было не всё равно. Почему ты так старался ради одного сироты, почему предпочёл меня своему плану оставить наследие.
Он повернулся к Шэнь Юю и слегка улыбнулся. — Я рад, что мы встретились, дедушка. И рад, что смог помочь, пусть даже сам об этом не знал.
В его глазах не было ни осуждения… ни снисхождения. Он обнял Шэнь Юя. Руки у него были крепкие, словно брёвна. Для культиватора слишком мускулистые, они казались стенами крепости.
Совсем как объятия Циньсяо. Даже Непокорённому Клинку хоть на миг не нужно было быть настороже — он наконец мог отдохнуть.
Шэнь Юй прижался к нему, на миг сбившись с дыхания, но тут же отбросил сомнения. Он просто обнял своего мальчика, который, вопреки всему, вырос достойным человеком. Возможно, мягче и добрее, чем полагалось истинному культиватору. И всё же этой мягкости было своё место.
Именно она заставляла духовных зверей и культиваторов вместе идти по пути перемен, чтобы мир стал таким, каким его хотел видеть Цзинь. Не из наивности — он видел подлинные пороки этого мира, — а потому, что понимал: всё может быть лучше, чем сейчас.
Лучше всех об этом сказала Цай Сюлань. Культиваторы должны бросать вызов небесам. Да кто они такие, если не могут бросить вызов даже Земле?
Через мгновение они разомкнули объятия. Мир расплывался перед глазами, но Шэнь Юй заставил себя смахнуть влагу.
— Я понимаю почему. Если бы что-нибудь случилось с Мэймэй и Чжуе, не знаю, что бы я сделал, — прошептал Цзинь. — Отказался бы навсегда от мысли завести детей? Не знаю. Легко рассуждать о том, как всё должно быть, когда боль не твоя. Но, дедушка, я не могу понять одну часть твоей истории. Ты сказал, что сам его погубил. Что именно твои поступки привели к такому исходу, но я не понимаю, как это может быть правдой.
Слова Цзиня одновременно бальзамом легли ему на душу и пронзили сердце. Шэнь Юй чуть не отпрянул от внука, широко распахнув глаза.
В груди вскипел гнев. — Циньсяо тут ни при чём! — рявкнул Шэнь Юй. Она не могла быть виновата. Она была выше этого… Но ярость застыла, когда он посмотрел на лицо Цзиня. Тот сохранял спокойствие. Не отреагировал ни на вспышку Шэнь Юя, ни на подавляющее намерение, нависшее над ним.
— Я не говорил, что она виновата, — без тени обиды ответил Цзинь. Он сносил гнев Шэнь Юя и не держал на него зла. По глазам Цзиня было видно: он понимал, что его слова причинят боль… но злого умысла в них не было.
— Тогда кто должен отвечать за то чудовище, которым он стал? — спросил Шэнь Юй. — Он был моей заботой. Именно мой выбор привёл нас к этому.
— Если бы в детстве он убил одного из твоих вассалов, стал бы ты его наказывать? — спросил Цзинь.
Шэнь Юй поморщился. Он знал ответ, даже спустя столько лет. Его вассалы были родными для тех, за кого он нёс ответственность. Он поклялся защищать их, и даже для сына не было исключения из этой клятвы.
— Да.
— Ты пытался рассказать ему о почтенных Основателях Секты Облачного Меча? Пытался научить его справедливости и чести? — последовали новые вопросы, и Шэнь Юй задумался, к чему всё это.
— Пытался, — ответил Шэнь Юй. — Но надо было стараться больше. Надо было заставить его слушать…
— А усвоил бы он эти уроки? Или только сильнее бы на них обозлился? Разве принуждение изменило моё мнение?
Шэнь Юй помолчал. Вопрос Цзиня был метким и пронзал то, что Шэнь Юй считал незыблемой истиной.
Он не знал, что ответить.
— Ты сражался за него во всех его битвах? Уничтожал каждого, кто посмел хотя бы взглянуть на него? Поддерживал сына, даже когда тот поступал дурно?
Шэнь Юй этого не делал. Он молча покачал головой.
— Тогда выходит, ты был куда строже с ним, чем многие другие молодые господа. Молодые господа, которым никогда не приходится отвечать за свои поступки. Молодые господа, которые бегут к папочке, а тот решает за них все проблемы. И всё же некоторые из них вырастают неплохими людьми, верно?
Так и было. Даже кто-то очень дорогой Шэнь Юю подходил под это описание. Брат Жань был наследником одной из самых крупных и влиятельных знатных семей Империи. Отец давал ему всё, чего тот желал. Мать баловала его. Старшая сестра относилась к нему как к собственному первенцу; даже слуги в их доме с нежностью окружали молодого господина заботой — Шэнь Юй однажды сам это видел, побывав у них в гостях. Его поразило, насколько сильно все жаждали его баловать. Он мог бы прожить всю жизнь, не зная никаких трудностей. Ему никогда не сказали бы «нет». По собственному признанию, о дисциплине он узнал лишь после того, как вступил в Секту Облачного Меча.
И всё же, покинув родное гнездо и наконец столкнувшись с миром, который обнажил перед ним клыки, оставшись без всякой опоры, кроме самого себя… «избалованный юный наследник» расцвёл. Не просто расцвёл, но стал воплощением воли почтенных Основателей — человеком, который не презирал тех, кто стоял ниже него, а помогал им подняться и встать рядом с собой.
Душа Шэнь Юя содрогнулась под спокойным, неумолимым напором слов Цзиня. Они пробили стальную оболочку и осторожно проникли в святилище души Шэнь Юя, в то священное место, где хранились его истины.
Истина, навеки врезавшаяся в него в тот день: виноват был Шэнь Юй.
— Бу обвинял меня, — прошептал он. — Мой сын винил меня во всём, что произошло.
Мысли всё ещё были сырыми и рваными, зияющей раной, пятном на клинке Шэнь Юя.
— Он и правда винил тебя? Или это ты винил себя за то, как всё обернулось? — ответил Цзинь.
И снова слова глубоко ранили. В груди Шэнь Юя пульсировала боль. Он попытался найти ответ… но не смог. Прежде никто не говорил об этой части его жизни. Никто по-настоящему не ставил её под сомнение: Шэнь Юй обрывал любые разговоры, едва те начинались.
Это просто было.
— Не знаю, — сказал Шэнь Юй.
— Сколько Бу было лет, когда это случилось?
Этот вопрос снова застал его врасплох.
— Пятьдесят семь, — ответил Шэнь Юй, но, произнеся это, вдруг понял, к чему клонит Цзинь.
В сердце Шэнь Юя он оставался мальчиком, мальчиком, которого сбили с пути решения самого Шэнь Юя. Не мужчиной. Не человеком, достаточно взрослым, чтобы самому принимать решения и совершать ошибки.
Цзинь был на три десятилетия младше, но Шэнь Юй видел в нём взрослого куда большего, чем в сыне, за чьим взрослением наблюдал.
Это причиняло боль. Это была агония. Но на самом её дне… таилось что-то ещё. Что-то почти отчаянное.
— Значит, это была всего лишь прихоть Неба? — спросил Шэнь Юй хриплым голосом.
— Не знаю. Меня там не было. Но я знаю, что в глубине души ты желал того же, чего желает каждый хороший отец. Того же, чего я желаю своему ребёнку. Может, если бы в детстве его строже воспитывали, всё в итоге сложилось бы лучше. А может, это ничего бы не изменило. Можно не совершить ни одной ошибки, всё сделать идеально… и всё равно проиграть. Такова жизнь.
Слова были мудры не по годам. В глазах самого Цзиня читалась настороженность — и тревога за будущее. Но в зелёной глубине взгляда сияла и решимость.
Цзинь говорил, что отказался от культивации, и всё же в нём по-настоящему жила воля культиватора.
— Жестокая участь, — пробормотал Шэнь Юй.
— Да. Но ведь именно ты велел мне идти вперёд. Жизнь жестока… но мы не обязаны мириться с этой жестокостью. Мы должны ей противостоять, даже если исход предрешён.
Шэнь Юй слабо усмехнулся, услышав собственные слова из уст Цзиня. Сердце горело, душа металась. Он чувствовал себя… опустошённым.
— Не могу понять. Не могу понять, где правда. Все эти годы я просто винил себя… или мои чувства были справедливы?
Ощущение было неприятным. Спокойные слова Цзиня проникали в Клинок, которым был Шэнь Юй. Его ци содрогнулась.
Он почти желал, чтобы случилась битва. Почти хотел, чтобы Цзинь согласился с ним, обвинил его, разочаровался в нём, а не был таким, как брат Гэ. Спокойным, рассудительным. Не осуждал, а лишь проявлял сочувствие.
Он не знал, что делать. Так долго он жил с мыслью, что виноват, зная, что Бу и Циньсяо обвиняют его, — и теперь любая мысль об обратном сотрясала его душу.
Так где же правда? Эти чувства исходили от Бу или от него самого? Где же правда?
Он почувствовал, как плечо Цзиня прижалось к его плечу.
— Я рядом, если понадоблюсь, — ровным голосом сказал Цзинь. — Ты мог в одиночку противостоять небесам… но это — не небеса.
Шэнь Юй не отстранился от Цзиня.
Они провели на крыше всю ночь и оставались там, пока солнце не поднялось высоко. Шэнь Юй погрузился в воспоминания, пока боль наконец не заставила его отвернуться.
В тот день Шэнь Юй не нашёл ответа. Чувство вины и стыда едва не сломило его.
Но почему-то рядом с ним мысли становились терпимее.