Глава 100
Кузнецов пришёл в себя, когда увидел, как медперсонал устремился к вертолёту. Сиделка опускала на землю кресло-каталку со Светой. Белые халаты, быстрые движения, профессиональная собранность.
Он столько раз видел, как это происходит.
Столько раз стоял в стороне и наблюдал, как его дочь превращается в объект исследования. Как врачи втыкают иглы в её маленькое тело, берут анализы, проводят проверки — снова и снова, без результата.
Одна мысль пронзила его, как удар ножом: Морозов решил выслужиться. Использовать его больного ребёнка для своих экспериментов.
Внутри всё закипело.
Вот-вот он потеряет самообладание. Они будут втыкать иглы в тело его дочери, чтобы проводить свои чёртовы проверки — словно последние полгода было недостаточно. Раны от прежних анализов на её теле заживают крайне долго. Боль, которую она терпит, разрывает ему сердце каждый раз.
Почему Морозов вдруг решился на такой бесчеловечный эксперимент? Разве тот не понимает, что может пострадать, когда он обрушит на него весь свой гнев?
Кузнецов смотрел на группу людей перед собой. Его взгляд буквально сверлил Морозова.
— Что всё это значит? — голос прозвучал тихо, но каждое слово было пропитано ледяным гневом. — К чему это представление?
Заведующий госпиталем, Валерий Константинович Макаров, хотел что-то сказать, но Морозов прервал его лёгким жестом. Он видел всё на лице Кузнецова. Читал ярость, отчаяние, готовность взорваться.
Тем более, ему не хотелось, чтобы всё происходило в присутствии посторонних.
— Александр Петрович, — Морозов говорил спокойно, почти мягко, — дай мне шанс всё объяснить. Но не здесь. Пройдём в офис заведующего.
Кузнецов видел, как его дочь увозят куда-то. Медсестра везла каталку в сторону одного из зданий. Света исчезала из виду.
Генерал выпал в осадок.
Разве им не нужно согласие родителя на какие-то исследования? Он же подписывал сотни таких бумаг — подтверждений о снятии ответственности с медперсонала. Почему они допускают такую вольность? Кузнецов засудит их всех, если хоть что-то пойдёт не по плану!
Но Морозов и заведующий отвернулись и ушли в другую сторону.
Кузнецов остался в полном замешательстве.
Два солдата сопровождения стояли рядом, вытянувшись по струнке. Как чайники на огне, готовые закипеть в любой момент. Они очень боялись этого генерала — пусть он и не их прямой начальник. Кузнецов всегда был требовательным. Слава его окружала не совсем радужная. Люди предпочитали не попадаться ему на глаза.
Капитан Маликов стоял молча, чуть позади. Он был одним из немногих, кого Кузнецов допускал в свой круг доверенных лиц. Сейчас он не вмешивался — мудро молчал и ждал.
Кузнецов хотел что-то спросить, но вокруг остались только солдаты. Они явно не расположены с ним разговаривать. Да и вряд ли что-то знают.
Генералу хотелось на кого-то наорать за этот цирк, за неуважение, за то, что его дочь куда-то увезли без объяснений. Но на улице не осталось никого, на ком можно было бы сорвать злость.
Он тяжело выдохнул и направился туда, куда ушли Морозов с заведующим.
Кузнецов и Маликов вошли в административное здание — коридор, пахнущий антисептиком и свежей краской. Дверь с табличкой "Заведующий".
Внутри — обычный кабинет. Стол, компьютер, стеллажи с документами, ряд стульев для посетителей. В углу стоял бар с бочкой питьевой воды. На стенах развешаны грамоты и свидетельства о достижениях Макарова в медицине. Несколько фотографий — на одной заведующий и его команда в горах, очевидно, спасательная операция. У окна — пара горшков с цветами.
Как только они вошли, Морозов осторожно намекнул:
— Александр Петрович, возможно, лучше остаться втроём?
Он посмотрел на капитана Маликова. Намёк был прозрачен — капитан лишний.
Кузнецов отрезал сразу:
— Капитан остаётся. — Голос был твёрдым, не допускающим возражений. — Сейчас он нужен мне здесь. Плевать, что у вас там за секреты. Это же не военная тайна!
Маликов ощутил, как внутри всё сжалось. Он понимал — тут лишний. Но требование начальника остаться оказало на него огромное давление.
Он может услышать то, что, возможно, не должен. Это ответственность, к которой он, вероятно, пока не готов. Но придётся пройти весь путь за генералом.
Однажды, он понимал, подобное может произойти. Но как бы он хотел, чтобы это было не сегодня.
Капитан сжал челюсть, сделал незаметный вдох и занял позицию у стены.
Морозов вздохнул, но не стал настаивать. Кивнул. Пусть остаётся.
Все уселись. Заведующий Макаров за свой стол, Морозов — на стул сбоку. Кузнецов и Маликов напротив.
Морозов заговорил официально, обращаясь по имени-отчеству:
— Александр Петрович, случай, который связан с болезнью вашей дочери, не единственный в своём роде.
Кузнецов сорвался с лёгким рычанием:
— Я это и так знаю! Жена все уши прожужжала про ситуацию в стране!
Морозов легко улыбнулся — не насмешливо, а с пониманием.
— Но даже твоя жена не знает, что решение — это не лекарство. И не процедуры. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я бы сказал, что это магия. Но лучше пусть Валерий Константинович — главврач моего подразделения и надёжный друг — всё объяснит.
Макаров не ожидал, что генерал представит его подобным образом. На мгновение потерял дар речи. Но вовремя собрался.
От слова "магия" у Кузнецова всё поплыло перед глазами.
Очередная авантюра. Да что за чёрт!
В голове генерала был хаос. Даже капитан Маликов сделал пару шагов назад — инстинктивно, ощущая холодную ауру гнева, исходящую от начальника.
Макаров откашлялся и начал говорить. Медленно, осторожно, подбирая слова.
— У нас сейчас на территории находятся четверо детей примерно того же возраста, что и ваша дочь. Каждый из них прибыл сюда в крайне плачевном состоянии.
Он сделал паузу, посмотрел на Кузнецова.
— Тем не менее... мы не можем объяснить этого, но то ли энергетика места, то ли воздух, то ли... — он осторожно повторил слова Морозова, — "магия". Но дети выздоравливают.
Кузнецов молчал. Смотрел на него тяжёлым взглядом.
Макаров взял планшет со стола, открыл документы.
— Позвольте показать случай, произошедший недавно с двумя детьми, которых я контролировал лично.
Он протянул планшет Кузнецову.
Тот взял его, начал читать.
Медицинские данные. Игорь Король, два года. Виктория Колесникова, два года.
Первый забор крови при поступлении:
Игорь Король: лимфоциты на нижней границе нормы, СРБ слегка повышен, незначительное нарушение свёртываемости.
Виктория Колесникова: лимфопения выраженная, СРБ значительно повышен, тромбоциты снижены, критическое нарушение свёртываемости.
Второй забор крови через час:
Игорь Король: все показатели в абсолютной норме.
Виктория Колесникова: все показатели в абсолютной норме.
Кузнецов медленно перечитывал строчки. Снова и снова.
Он видел такие же слова в медицинских отчётах своей дочери. Как будто под копирку — диагнозы, результаты анализов. Лимфоциты. СРБ. Свёртываемость. Всё точь-в-точь.
В сердце ёкнуло.
Он мог потерять последний шанс на выздоровление дочери из-за своего скептицизма. Из-за того, что сорвался, обвинил Морозова в экспериментах, чуть не устроил скандал.
Но он понимал — это отпечаток психической нестабильности. Не слабость характера. А бессилие перед невидимым врагом, которого не вызовешь на поле боя.
Генерал привык к конкретным противникам. К тем, на кого можно направить огонь, отдать приказ, разработать план атаки.
А здесь... здесь враг был невидим. И это сводило с ума.
Макаров увидел изменения на лице другого генерала. Гнев уходил, сменяясь чем-то другим — замешательством, надеждой, страхом поверить.
— Александр Петрович, — осторожно предложил он, — может быть, я покажу вам детей, о диагнозах которых вы только что читали?
Кузнецов поднял глаза от планшета.
— Это... уместно? — он подбирал слова. — Там могут быть их родители. Они могут не захотеть подобного... неуважения.
Морозов положил руку на стол, успокаивающе:
— Не о чем переживать. Всё под мою полную ответственность.
Кузнецов тяжело вздохнул. Кивнул.
Кузнецов, Морозов, Макаров и Маликов вышли из административного здания и направились к другому зданию. Вошли внутрь.
Запах антисептика, звуки медицинской аппаратуры — тихое попискивание мониторов, шелест одежды медсестёр.
Генерал ненавидел эти запахи. Ненавидел эти звуки. Они преследовали его последние месяцы.
Но вдруг в поле его зрения попали мальчик и девочка — сверстники его дочери.
Мальчик и девочка играли в специально огороженной зоне — мягкие маты на полу, яркие игрушки, низкий заборчик.
Рядом сидели какие-то люди — видимо, родители. Медперсонал время от времени подходил, визуально проверял детей, что-то записывал в планшеты.
Кузнецов остановился.
— Туда ли мы пришли? — спросил он тихо.
Морозов положил ему руку на плечо. Жест был почти дружеским.
— Туда. Это точно те дети. — Он посмотрел Кузнецову в глаза. — Ты видишь хоть что-то похожее на то, что прочитал?
Кузнецов какое-то время смотрел на Морозова, пытаясь понять — не шутит ли тот. Но Морозов даже бровью не повёл. Серьёзен. Абсолютно.
Тогда Кузнецов перевёл взгляд на детей.
В смысле?
Он видел их фотографии при поступлении. В документах. Бледные, измождённые, с тёмными кругами под глазами. Безучастные, словно уже не от мира сего.
А сейчас... сейчас они играли. Смеялись. Мальчик катал машинку, девочка что-то строила из кубиков.
Может, фотографии — фотошоп?
Но зачем это Морозову? В чём смысл?
Кузнецов молчал, не в силах найти слова.
— Александр Петрович, — Макаров осторожно заговорил, — может быть, пройдём туда, где сейчас находится ваша дочь?
Кузнецов быстро согласился. Кивнул, почти резко.
Ему нужно было понять, что с ней сейчас делают и как именно дети выздоравливают.
Они вошли в другую палату.
И увиденное вообще не походило на то, к чему он привык.
Света лежала на кровати. Несколько датчиков на теле — пульсоксиметр на пальце, электроды на груди. Монитор рядом показывал пульс, давление, насыщение кислородом.
И всё.
Никаких капельниц. Никаких сложных аппаратов. Никаких врачей, склонившихся над ней с инструментами.
Просто девочка на кровати. Спит. Дышит ровно.
Кузнецов остановился у порога.
— А где лечение? — спросил он, не скрывая недоумения.
Макаров осторожно ответил:
— Присмотритесь внимательнее.
Кузнецов шагнул ближе.
И увидел.
Света больше не вздрагивала от боли. Лицо было спокойным — впервые за месяцы. Сухость кожи спала. Цвет лица постепенно возвращал здоровый вид — медленно, но заметно.
На мониторе рядом SpO₂ ползла вверх: 91… 93… 96. Пульс выравнивался.
Сколько прошло времени с момента их прибытия? Полчаса? Сорок минут?
Но изменения просто шокировали.
Он резко обернулся к сиделке, которая сидела рядом со Светой.
— Что это за лекарство? — голос дрожал от волнения. — Капсулы? Таблетки? Укол?
Сиделка покачала головой:
— Нет. Её просто уложили, сняли верхнюю одежду и подключили к приборам. Стандартная процедура перед началом лечения. Всё.
Кузнецов смотрел на Морозова. Потом на Макарова. Потом на Свету.
— Это невозможно...
Он незаметно ущипнул себя за запястье под рукавом. Больно. Реально.
Но он видел изменения. Своими глазами.
Маликов стоял в стороне, молча. Тоже видел. Тоже не верил. Но факт был перед глазами.
Кузнецов вдруг что-то понял.
Он выпрямился, повернулся к сиделке:
— Оставайтесь с дочерью! — приказал он, военным тоном, будто отдавал команду солдату.
Сиделка моргнула, но кивнула. Чуть не отсалютовала.
Маликов понимал неуклюжесть ситуации — она же не подчинённый. Но не позволил себе даже намёка на улыбку.
Морозов улыбнулся, посмотрел на Макарова и кивнул.
Тот растерянно улыбнулся в ответ — что-то сейчас начнётся...