Глава 58: Якорь
Дни 121–123. Уровень четвёртый, сектор восемь. Уровень шестой, сектор два. Уровень третий, сектор пять. Уровень второй, сектор девять. Уровень пятый, сектор три.
I. Стеран и Виэльда
День 121. Уровень четвёртый, сектор восемь. 22:14.
Стеран лежал на краю кровати, лицом к стене. За его спиной Виэльда сидела, прислонившись к изголовью, колени подтянуты к груди. Между ними было полметра матраса, но казалось — намного больше.
— Я не сказала ничего плохого, — произнесла она тихо. — Я просто сказала, что устала ходить туда.
— Ты сказала, что это бессмысленно, — Стеран не повернулся. — Это не одно и то же.
— Да, бессмысленно. Мы были уже шесть раз. Шесть, Стеран. Кассандра каждый раз говорит одно и то же — ноль результатов, продолжайте наблюдение. Что изменится на седьмой?
— Не знаю. Может, ничего. Но ты хочешь просто перестать?
Виэльда не ответила сразу. Она смотрела на стену напротив, где в матовой рамке висела фотография — её родители у порога дома, оба улыбаются, мать держит букет с виерийского рынка. Они погибли в первые дни катастрофы, не попав в списки. Виэльда взяла фотографию с собой в единственной разрешённой сумке. Они мечтали о внуке, она знала это точно — мать говорила об этом каждый раз, когда они виделись.
— Я хочу остановиться, пока ещё могу спокойно на тебя смотреть, — сказала она наконец. — Пока это не стало единственным, о чём мы говорим.
Стеран сел резко, развернулся к ней.
— Уже стало. Мы молчим об этом — значит, думаем. Говорим — значит, ругаемся. Какой выход?
Виэльда посмотрела на него. В темноте комнаты лицо его казалось незнакомым.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Я правда не знаю.
Они замолчали. За стеной слышался детский смех — у соседей была девочка лет восьми, привезённая с Альтарии. Иногда по ночам она смеялась во сне.
Стеран лёг снова, лицом вверх на этот раз.
— Там, на Альтарии, мы бы справились. Там было что-то ещё. Родители, работа, улица, выйти куда-нибудь. Здесь это всё, — он сделал неопределённый жест в сторону стен. — Эти стены. И мы.
Виэльда тихо:
— И больше ничего общего.
Он не возразил. Она выключила свет.
II. Гевер и Лирса
День 122. Уровень шестой, сектор два. Столовая, 13:40.
Они сидели напротив друг друга. Оба из Конгура, оба инженеры — познакомились ещё на Альтарии, пять лет назад, эвакуировались в одном списке. Гевер ел методично, глядя в поднос. Лирса держала кружку двумя руками, не пила.
— Ты вчера не пришёл ночевать, — сказала она.
— Я работал.
— До шести утра?
— Да.
Гевер поднял взгляд. Лирса смотрела на него ровно, без слёз, без злости — это было хуже.
— Ты мог предупредить.
— Мог, — согласился он. — Не предупредил. Извини.
Пауза. За соседним столом молодой мужчина что-то рассказывал женщине с маленьким ребёнком на коленях, женщина смеялась. Гевер проводил их взглядом, потом снова опустил глаза в тарелку. На его браслете — старый металлический значок, совсем маленький, с гербом конгурского университета, где они познакомились. Лирса подарила ему его на третью годовщину. Он носил значок с тех пор не снимая, но сейчас она смотрела на него и думала, что уже не помнит, когда он последний раз вспоминал, что это значит.
— Ты записался на следующий визит к врачу? — спросила Лирса.
— Нет.
— Гевер.
— Зачем? — он поднял взгляд, в голосе не было злости, только усталость. — Ты помнишь, что она нам сказала в прошлый раз? И в позапрошлый? Слово в слово одно и то же. Нет причины, нет решения, наблюдайте, продолжайте попытки. Я больше не могу.
Лирса опустила кружку.
— Если ты перестанешь ходить, значит, ты уже сдался.
— Может, и сдался, — сказал он тихо. — Может, это не сдаться, а просто принять, что некоторых вещей не будет.
Лирса смотрела на него долго. Потом спросила — неожиданно, почти без интонации:
— А что тогда будет?
Гевер не ответил. Он не знал. Они пробыли вместе пять лет, и всё это время было понятно, что дальше: дом, семья, дети. Теперь дома нет, семьи нет, детей нет. Осталось только — что?
— Нам надо поговорить, — сказала Лирса.
— Мы и так разговариваем.
— Нет, — она покачала головой. — Мы не разговариваем. Мы заполняем тишину.
Гевер смотрел на неё. Она была права.
Он встал, взял поднос.
— Вечером, — сказал он. — Поговорим вечером.
Она кивнула. Оба знали, что вечером он найдёт причину задержаться на работе.
III. Ортан и Мельвис
День 122. Уровень третий, сектор пять. 19:05.
В комнате было трое — Ортан, Мельвис и Ревен, сын Мельвис от первого мужа. Ревену шёл двадцать второй год, он сидел в углу с планшетом и делал вид, что не слышит.
Ортан стоял у стены, прислонившись спиной, руки сцеплены. Мельвис убирала со стола после ужина, спиной к нему.
— Он опять взял мои инструменты, — сказал Ортан. — Без спроса. Третий раз.
— Я скажу ему, — Мельвис не обернулась.
— Ты говорила.
— Скажу ещё раз.
Ревен в углу сделал движение — хотел что-то сказать, но промолчал, уткнулся в планшет глубже.
Ортану было пятьдесят один год, Мельвис — сорок восемь. Они сошлись на корабле — в первые недели, когда людей ещё бросало друг к другу от страха и от того, что поодиночке было невыносимо. Потом страх немного отступил, а они остались. Попробовали строить что-то настоящее.
— Я записалась снова к Кассандре, — сказала Мельвис, складывая посуду. — На следующей неделе.
Ортан помолчал.
— Хорошо.
— Ты придёшь?
— Да.
Она обернулась. Он стоял у стены, взгляд остановился на полке над дверью, где Мельвис поставила три маленьких глиняных фигурки — танмарские обереги, купленные когда-то на рынке в прибрежном городе, который теперь лежал на дне несуществующего моря несуществующей планеты. Она привезла их с собой. Ортан никогда не спрашивал о них, но иногда смотрел вот так — долго, без слов.
— Ортан. Ты придёшь по-настоящему или просто — да?
Он повернулся к ней. В его лице было что-то, чего раньше не было — не злость и не усталость, а что-то похожее на вопрос, который он ещё не решился задать вслух.
— Мельвис. Нам сорок восемь и пятьдесят один.
— Я знаю, сколько нам лет.
— Врачи говорят — шансов нет. При нашем возрасте и при том, что происходит, — ноль.
Мельвис поставила посуду. Ревен перестал делать вид, что не слышит, просто замер.
— И что? — спросила она.
— Ничего, — Ортан качнул головой. — Просто… я пытаюсь понять, зачем мы ходим. Что мы там ищем каждый раз.
— Я ищу ответ.
— А если ответа нет?
Мельвис долго смотрела на него. Потом медленно сказала:
— Тогда я ищу хотя бы объяснение. Потому что пока нет объяснения, мне кажется, что я что-то не так делаю. Что это моя вина.
Ортан опустил плечи. Он не знал, что на это ответить. Он подошёл к ней, положил руку на плечо — неловко, как делал всегда, когда не находил слов.
Ревен в углу тихо встал и вышел из комнаты, прикрыв дверь почти без звука.
IV. Тивас и Нейра
День 123. Уровень второй, сектор девять. Медицинский коридор. 10:30.
Они стояли у стены напротив закрытой двери кабинета. Тивасу было тридцать пять, Нейре — тридцать три. Они познакомились на корабле, в первый месяц, — разные страны, разные языки, общий стандартный, которым оба пользовались с лёгким акцентом.
За дверью был другой врач — не Кассандра, кто-то из её коллег. Они вышли пять минут назад.
Нейра стояла прямо, руки сложены перед собой. Тивас держался чуть в стороне.
— Они снова ничего не нашли, — сказал он.
— Я слышала, — Нейра не посмотрела на него.
— Нейра.
— Что?
Он не знал, что сказать. Они встречались шесть месяцев, это была их третья попытка — всё в соответствии с протоколом, всё под медицинским наблюдением. Третья неудача.
— Может, это не навсегда, — сказал он.
Нейра наконец посмотрела на него. В её взгляде не было жестокости, просто усталость — та особенная, накопленная, когда надежда кончается не сразу, а постепенно, по капле.
— Тивас. Ты умный человек. Прекрати говорить то, во что сам не веришь.
Он замолчал.
— Я не злюсь, — сказала она тихо. — Правда. Но мне надо кое-что сказать, и я скажу это здесь, пока есть силы.
Она повернулась к нему полностью.
— Мы начали встречаться, потому что нам было одиноко и страшно. Потом решили попробовать настоящее. Потом оказалось, что детей не будет. И я думала — это не главное, мы справимся. Но это главное, Тивас. Не потому что я не могу жить без детей. А потому что без этого я не понимаю, что нас держит вместе, кроме привычки и страха снова оказаться одной.
Тивас смотрел на неё.
— Меня это держит, — сказал он.
— Ты думаешь, что меня.
— А это не так?
Нейра не ответила сразу. По коридору прошла медсестра с планшетом, не взглянув на них.
— Не знаю, — произнесла Нейра наконец. — Вот в этом и проблема. Я не знаю.
Она подняла взгляд в потолок — ровный серый металл, неизменный. В кармане у неё лежал маленький магнитик — круглый, с изображением маяка на побережье Лаарии, откуда она была родом. Она носила его в кармане с первого дня на корабле, просто чтобы иногда нащупать пальцами что-то знакомое. Сейчас она сжала его в кулаке, но легче не стало.
— На Альтарии было бы иначе. Там было всё остальное — родители, работа, дом, будущее, которое можно потрогать. Здесь только мы и эти стены. И если между нами что-то не так — прятаться некуда.
Тивас молчал.
— Я не говорю расстаться, — добавила она. — Я говорю, что не знаю, как дальше. И мне кажется, ты тоже не знаешь.
Он не возразил.
Они стояли рядом у стены. Дверь кабинета напротив открылась, вышла следующая пара — молодые, лет двадцати пяти, держались за руки. Прошли мимо, не глядя ни на кого.
Тивас проводил их взглядом.
— Пойдём, — сказал он.
— Куда?
— Не знаю. Просто отсюда.
Нейра кивнула. Они пошли рядом по коридору — не держась за руки, но близко, почти касаясь плечами, — и это было одновременно похоже на близость и на прощание.
V.
День 123. Уровень пятый, сектор три. 23:40.
Он ушёл час назад. Хлопнул дверью не сильно, но достаточно — так, чтобы было слышно.
Перед этим она сидела у колыбели. Накрыла её бледно-жёлтым одеяльцем — аккуратно, по краям — и тихонько качала, положив руку на боковую планку. Просто качала. Молча. Он смотрел на это минуту, две, три — и что-то в нём сломалось или, наоборот, лопнуло от давления.
— Прекрати, — сказал он.
Она не прекратила. Может, не слышала. Может, слышала.
— Я прошу тебя прекратить. Это пусто. Там никого нет и не будет.
Она убрала руку. Повернулась к нему — лицо спокойное, только глаза красные. Это спокойствие вывело его сильнее, чем если бы она закричала.
Он сказал то, чего говорить не следовало. Она не ответила. Просто смотрела, как он надевает куртку, как берёт со стола браслет, как выходит. Дверь закрылась.
Она сидела на полу у кровати, спиной к стене. В руках — то самое одеяльце. Она достала его из колыбели, когда он ушёл, и теперь держала в руках — не зная, куда деть ни одеяльце, ни руки, ни себя.
Рядом в углу стояла колыбель. Деревянная, тёмная, немного рассохшаяся — её родители нашли на чердаке, вычистили, привезли к ним за три дня до эвакуации. Отец сказал: она ещё крепкая, послужит. Мать погладила боковую планку и ничего не сказала, только улыбнулась. Они грузили её в багажный отсек вдвоём с мужем, и другие люди смотрели — кто с пониманием, кто с удивлением, что кто-то тратит место на колыбель. Она не объясняла.
Теперь колыбель занимала угол комнаты. Она не смотрела на неё, но чувствовала — так чувствуют присутствие чего-то, что слишком громко молчит.
Одеяльце она держала обеими руками, прижав к груди. Плакала тихо, почти без звука — так, как плачут, когда не хотят, чтобы за стеной слышали. Пальцы медленно поглаживали вязку, снова и снова, по краю узора.
Она плакала долго. Потом перестала — не потому что отпустило, а потому что кончились силы. Рука легла на боковую планку колыбели сама, как ложится на что-то привычное. Она не заметила, как закрыла глаза.
Он вошёл тихо. Дверь поддалась легко — она никогда не запирала её, он знал это и отчитывал её, но не сегодня. Постоял на пороге, пока глаза привыкали к темноте.
Она спала на полу, привалившись к кровати. Одеяльце лежало в колыбели. Рука — на планке, пальцы чуть согнуты. По щеке ещё блестела дорожка от слёз, уже высыхающая.
Он не убрал её руку.
Снял куртку, достал из шкафа плед, накрыл её осторожно — так, чтобы не разбудить. Потом сел рядом на пол, спиной к кровати, и посмотрел на колыбель.
Она стояла в углу — деревянная, тёмная, накрытая бледно-жёлтым одеяльцем. Тихая. Никому не нужная.
Он сидел и смотрел на неё долго. За стеной кто-то прошёл по коридору, затихли шаги.
Корабль летел сквозь пустоту, медленно становясь ковчегом отчаяния.